Текст книги "Товарищ военврач III (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3
Приветы с фронта

Утро встретило меня колючими объятиями шерстяного одеяла, в которое я замотался по самые глаза, и тянущей болью в пояснице. Не то продуло вчера где-то, не то какая-то из поясничных мышц засбоила от стояния над столом внаклон. Главное, чтоб не камень в почке.

От этой мысли я поёжился и проснулся окончательно. Доводилось испытывать эти «непередаваемые ощущения», когда крошечное, со спичечную головку, инородное тело вдруг с какой-то стати решает начать путешествие из почечной лоханки, где спокойно лежало себе какое-то время, наружу, в большой мир, полный опасностей и тревог. Которых сразу становится больше. УЗИ, КТ с контрастом и без, диета, лечебная физкультура, а ещё много-много обезболивающих. Потому что в случаях, когда операция не показана, остаётся только ждать. Услышав такой вердикт, я, помнится, впервые в жизни едва не возненавидел коллегу. Умом понимая, что он прав, конечно. Но когда внутри «весело шагает» по мочеточнику камешек – не до ума совершенно. Учитывая то, какими препаратами тут сейчас обезболивали, почечная колика – вообще не то, о чём можно было бы мечтать.

Сел на койке, спустив ноги. Голенище сапога задрало на правой ноге штанину кальсон – опять забыл, что портянки наматывать надо внимательнее. Смотрел же ещё в Перегоновке за бойцами, удивляя их, наверное – чего это доктор так на портянки таращится? А доктор их тогда видел третий раз в жизни, потому и смотрел. Хорошо хоть, память не подводила, фиксируя здешние исторические реалии, закрепляя их. А то хорош бы я был, не умея наматывать портянок. Хотя, и так, вон, хорош – одно воспоминание о почечной колике всю собранность порушило, пришлось переобуваться заново.

На соседней койке было только заправленное одеяло – мой сосед, друг и санитар уже поднялся. И по-уставному застеленная постель не особо сообщала ни о том, куда пошёл, ни о том, что ему снилось ночью, о чём он думал, отвернувшись носом к стенке.

Я поднялся и начал делать зарядку. Тело, конечно, молодое, здоровое, но нагрузки, что выпадали ему которую неделю, даром не проходили. Мышцы, даже эти, эластичные, надо было разбудить, разогреть и укрепить, готовя к новым подвигам. В том, что подвигам – быть, как-то даже глупо было сомневаться. Не важно, пафосно это для меня звучало или нет, но работа военного хирурга – всегда подвиг. Особенно в ожидании холодной и страшной зимы сорок первого.

Ввиду, как говорится, отсутствия наличия штанг, гирь, гантелей и просто свободного места, занялся гимнастикой Анохина. Про автора, Александра Константиновича, читал когда-то давно, а потом слышал от тренера, но не нашего, а соседней секции, тяжёлой атлетики. Седой квадратный дядька рассказывал о том, сколько всего сделал Анохин для спорта, какую работу проделал до революции: статьи, книги, поддержка молодёжных спортивных движений. Мы, пацаны, тогда тренеров слушали очень внимательно, что своего, боксёра, что этого, который технику работы со штангой показывал на таких весах, к которым и КМС-ы подходили с осторожностью. Мне же понравилось то, что никакого инвентаря, кроме собственного тела, не нужно – следишь за дыханием, выполняешь повторы. И ведь работало же! И без спортзалов, и без абонементов в фитнес-центры.

– Вань… – голос Чарного прозвучал глухо.

Он зашёл в комнатушку и остановился в дверях, потому что почти всё остальное место занимал отжимавшийся от пола я. В руке у него было эмалированное ведро, с которого срывались тусклые капли – резко остановился, плеснул через край чуть.

– Насчёт вчерашнего… Ты это… – он замолчал, подбирая слова.

Коля мялся, явно переживая. Кажется, даже сильнее, чем там, в Харькове, когда хотел остаться с отрядом дожидаться немцев, а тут я его запряг сопровождать раненых. И жену. Тогда у него в глазах были обида пополам с яростью, а теперь неожиданное смущение и вина, что ли?

– Не бери в голову, Коль, – я закончил на восьмидесятом повторе.

Забрал у него ведро, перелил часть в рукомойник. На поверхности воды держались ледяные корочки, прозрачные, тонкие. Зима наступала, как и фашисты. Я плеснул ледяной водой в лицо, и дыхание перехватило. Мозги прочищала такая водичка на раз. Промокнув лицо краем полотенца, я продолжил:

– У всех своя работа. Им надо было проверить, не я ли то письмо написал. Ты, как я понял, имел разговоры и с Зинченко, и с Соколовым на предмет меня.

Я говорил ровно, без укора, потому что и вправду не держал на него зла. И в том, что было сказано, сомнений не имел. Смешно было бы полагать, что в действующей армии, в прифронтовой полосе, а потом и в тыловом госпитале можно работать, оперировать, лечить раненых – и не попасть под наблюдение. Тем более с такой биографией, как у Ивана Николина. Выходец из окружения, сын политзаключённого, чудесным образом спасшийся и вытащивший на себе радистку, умеющий оперировать так, как не умеют военврачи со стажем. За мной должны были следить с первого дня, следили, и я не особенно переживал на этот счёт. Главное, чтоб работать не мешали.

– Ну да, – буркнул он, садясь на койку и кладя руки на колени, как школьник.

– Ну вот, – я зачерпнул воды в стакан, а на ладонь наскоблил перочинным ножиком немного серо-бурого мыла. Опасная бритва, которую мне подарил тот Фридрих, вместе со всем своим ранцем и документами, заточку держала долго. И каждый раз, когда я проводил лезвием по щеке, глядя в маленькое мутное зеркальце или просто наощупь, думал о том, что орудие врага служило мне верой и правдой. Как тот Ганомаг, что остался там, на правом берегу, выполнив свою часть нашей операции по выходу из окружения. – У тебя есть задачи, ты их выполняешь. Если я вдруг окажусь немецким шпионом – выявишь меня. Всё логично.

– Ну ты совсем-то… – вскинулся Коля, явно оскорбившись до глубины.

– В том-то и дело, что не совсем, – я осторожно вёл бритву от носа к уху, стараясь не порезаться, но измерять ту глубину не собирался. – Это называется «критическое мышление», Коль. Когда сперва думаешь, потом выводы делаешь, а только потом говоришь или действуешь. Или стреляешь. Вас, наверное, тоже так учили.

– Нас-то понятно… – напрягся он.

– И нас тоже. Потому что если врач будет сперва делать, а потом думать – это дерьмо на палке, а не врач. Поэтому приглядывай за мной так же, как за остальными, не сбивай прицел. Кто на что учился, так? – я протянул ему руку раскрытой ладонью вверх.

Он посмотрел сперва с непониманием, но почти сразу улыбнулся и хлопнул по ней своей. Брызги чистой, холодной воды с моей мокрой руки окатили нас обоих.

Второй эшелон пришёл ближе к вечеру. Я как раз освободился после долгой операции и шёл по коридору к крыльцу. Чарный вышел из палаты Козырева, кивнув мне и прикрыв глаза – в порядке капитан, спит.

– Да куда ты правишь, чучело! Кто ж так кобылой дёргает, ты другим чем так дёрни, бестолочь! – голос со двора заставил нас перейти на бег моментально.

Мы с Колей вылетели на крыльцо, едва не сбив кого-то из санитаров, и замерли.

На телеге лежала и костерила возницу Зина Плетнёва! Повариха из Шульговки, которую отряд оставил в Харькове, а оттуда перебросили под Воронеж. И вот она догнала нас тут!

– Зинка, твою-то за ногу! Живая! – завопила Оксана Смирнова, слетая с крыльца ласточкой, в том смысле, что неуловимо быстро.

– Окся! – Плетнёва попыталась приподняться на локте, но охнула и повалилась обратно на мешки. – А я гляжу – бардак кругом, мужик тощий, некормленный, табуном ходит! Ясное дело – ты недоглядела!

Выступившие слёзы Зина утирала тыльной стороной ладони, морщась от боли – грудь была перетянута грязным бинтом.

– Э, мать, да тебе, никак, сиську отстрелило? – руки военфельдшера Смирновой двигались в своём, привычном ритме, со звонкой перелайкой старых подруг общего не имеющим. Она осматривала рану, ощупывала края, и лицо её при этом было сосредоточенным и спокойным. Я подошёл ближе, готовый помочь, если понадобится, но видел, что Оксана справляется сама.

– Да фашист, падла этакая, взял моду бомбы бросать прямо в эшелон! Я, как Ванька-то учил, про кулак тот евонный вспомнила – она подняла свой правый, весомый, сжав пальцы так, что побелели костяшки. – Давай перевязывать, как вы, верёвками ноги-руки мотать, откуда кровишша хлестала. А потом рядом ка-а-ак…

– Это бывает, Зин, война ж. Не горюй, если титьку отнимут – будешь «Зинка – один бидон». Или «Полбидона» – это как у доктора настроение будет.

Она закончила осмотр и теперь, присев на край телеги, гладила подругу по голове, убирая слипшиеся от пота и грязи волосы, видя, что состояние её опасений не вызывает.

– А Ваня же Алёнку сыскал, представляешь⁈ – воскликнула вдруг она, спрыгивая с телеги и подавая знак санитарам, чтобы готовили носилки. – Живая, в Бурятии! Фотокарточку прислала.

– Иди ты… – внезапно перешла на шёпот громогласная повелительница полевых кухонь.

– Сама иди! – отозвалась Смирнова, подзывая санитаров и показывая, как брать раненую, чтобы не потревожить плечо и грудь. – Сейчас обработают тебя, отмахнут всё лишнее, и я тебе, стройной и красивой, покажу её. В сестринской у девчат лежит.

Ранение и вправду оказалось не опасным. Осколок сломал два ребра и разорвал мягкие ткани, которых у Плетнёвой было много, о чём Оксана не прекращала шутить даже в ходе операции. Это была, наверное, первая на моей памяти операция, которую от начала до конца сопровождал смех. Зина, которую местно обезболили новокаином, была в сознании и комментировала каждое движение рук врача и военфельдшера, сравнивая нас то с портнихами, то с мясниками, то с сапожниками, но это если было сильно больно. Смирнова в долгу тоже не оставалась, освещая неизвестные нам ранее этапы биографии подруги. Сёстры, стоявшие рядом, прыскали в кулаки. История о том, как Плетнёва куском гнилой конины и тремя крысами накормила дивизию, была невероятной, конечно, но тянула вполне на устное народное творчество, как и вся их звонкая перебранка. А ещё я вспомнил, какие деньги отваливали в моём времени пластическим хирургам женщины за то, чтобы получить хоть малую долю того, чем наделила природа повелительницу кухонь.

Когда Зину перенесли в палату, весь наш маленький отряд собрался там. А оттуда перебрались, шагая осторожно, медленно, к Козыреву, которому ходить было пока рановато. То, как счастливо он улыбнулся, увидев перебинтованную под синим халатом грудь Зинаиды, порадовало меня, как врача – по всем статьям капитан шёл на поправку, как умела только военная разведка: быстро и совершенно незаметно со стороны. А когда повариха показала ему фото Алёнки – замолчал и задышал чаще.

Он глянул на меня, моргая, скрывая слёзы. А потом поднял глаза к потолку. Я кивнул в ответ, а пальцем правой руки постучал ритмично по ладони левой.

– Оглох что ли, Митяй-то? – тихо спросила Зина у Оксаны. Вернее, она думала, что спросила тихо. После бомбёжки или близкого артобстрела говорить негромко мало у кого выходит.

– Сплюнь, дурёха! – ответила та. – Он приехал недавно, да в дороге возьми да надумай помереть. Машиной со станции доставили, не на телеге, как тебя, малоценную. А доктор Николин ему и говорит: Ты, командир, раз надумал такое непотребство, как по Победы над врагом дуба врезать, то у тебя, по всему видать, непорядок в башке! Но это, говорит, мы тотчас же исправим.

При раненых она всегда называла меня по фамилии, Ваней – только при своих, какими давно стали друг другу все наши, добравшиеся до Тамбова. Соседи с коек рядом слушали историю, ухмыляясь, но молча. Про то, что попадать на язык товарищу Смирновой – дурная затея, все знали с первого дня её появления в госпитале.

– Ну во-о-от, – продолжала она. – Колькины Митьку подняли – и на стол к Николину. Взял он коловорот, взял стамеску, да и расколупал Козыреву половину бестолковки-то. Вишь, повязка какая большая? Папаха прямо!

– Мамаха, – перебила её Зина. – Ты давай рассказывай не про бинты! Чего молчит-то он⁈ Чего они тут показывали?

– А? Ну так ему доктор Николин мозги-то вынул, да в ведре прополоскал, хорошо, с хлорочкой, да щёткой потом прошёлся, всю дурь начисто повымыл. Вот и молчит теперь капитан, шуток своих дурацких не шутит. Нечем ему потому что, – невозмутимо продолжила Оксана под фырканье девчат, Коли и соседей Козырева по палате. – А переглядки их понятные всем. Ну, кроме тех, кто дальше котла да корыта не смотрел сроду. Димка-то показал: никак, сам товарищ Сталин фотокарточку велел прислать? А Николин ответил: конечное дело, так оно всё и было! Телеграфом отстучал в Улан-Удэ, срочно, говорит, шлите портрэ́т. Адрес: город Тамбов, четырёхсотый эвакуационный. Сверхмолния!

Она замолчала с таким видом, будто лично принимала запрос Верховного из Кремля на телеграфе. Зина ошарашенно затихла и даже на подначку про котлы с корытами обижаться не стала.

Козырев улыбнулся, глянул на повариху, потом на Оксану, потом на меня. Высунул язык, а правой рукой, указательным и средним пальцем, изобразил рядом ножницы. Я нарочито горько вздохнул и развёл руками.

– А это чего щас было, Окся? – едва ли не робко уточнила Плетнёва, снова проследив за пантомимой.

– Это-то? А это, видать, маленько недомыл доктор в черепушке-то у Митяя. Зинке, он говорит, отстрелило титьки начисто, может, и товарищу геройскому военфельдшеру Смирновой язык оторвёт? – начала «переводить» под хохот Оксана. – А Николин говорит: извиняй, Дмитрий Михалыч, но слабовата железная машина Вермахта супротив геройской Оксаны Палны. Нечего супостату против неё выставить, не придумали их злодейские, говорит, умы, таких танков-бомб-снарядов, потому – скоро войне конец, мы победим!

Отсмеявшись искренне, весело, до слёз, снова смотрели на фотографию, и слёзы у многих появлялись снова. Такие же чистые и светлые.

Спали давно Зина в палате, Оксана и девчата в сестринской. Спали капитан Козырев, военврач Покровский. Даже Коля Чарный, недрёманое око, и тот сопел под одеялом. Почти спал и я, придумав, как и где найти золотые руки, чтобы травматология сороковых годов не была настолько травмирующей, чтобы после переломов от огнестрельных и осколочных не приходилось укорачивать руки-ноги на несколько сантиметров. В кабинете в начальника госпиталя увидел вчерашний номер «Тамбовской правды». Там, на полосах с местными новостями, писали о зарождении нового движения – «тысячников». Рабочие выполняли по тысяче процентов нормы, выковывая, отливая и штампуя Победу здесь, в тылу. Газетам и газетчикам верить меня отучили девяностые годы, и очень хотелось надеяться что здесь, в сороковых, правды в «Правде» было больше. Но в любом случае, проверить стоило. И способы были.

Сергей Мальцев, длинный, худой и нескладный внешне, но двигавшийся бесшумно даже днём, будто по вбитой накрепко привычке, рассказал, что руководство госбезопасности решило создать в соседнем к госпиталю здании подобие библиотеки: медицинские журналы, профильная литература, статьи и монографии уже заказаны и скоро прилетят из Москвы, Казани, Куйбышева, Свердловска и других городов. Я тогда молча кивал, понимая, что чекисты надеяться выловить автора загадочного письма «на живца». А ещё Мальцев поведал о том, что история о том, как я убедил Толю Франта поменять нож и пиджак на винтовку и гимнастёрку в городе обсуждается почти с тем же интересом, что и две сенсационных новости о саботаже с лекарствами и категориями годности к строевой службе. На вопрос о том, удалось ли взять живьём хоть кого-то из немцев, не ответил, и даже по лицу его угадать ничего не получалось. Но то, что у чекистов передо мной нарисовался должок, и это можно было попробовать правильно использовать, я понял.

Эти мысли скользили в голове плавно, убаюкивающе, сон наползал, как ночная мгла, давно окутавшая Тамбов. И именно в это время в коридоре и за стенами госпиталя раздались выстрелы.

Падая с койки, натыкаясь на слетевшего со своей Колю, в руке которого уже был Наган, я с удивлением понял, что звук этот узнал. Короткими очередями по три-четыре патрона трещали те самые «шмайсеры», которые не то МР-38, не то МР-40.

Глава 4
Шерше ля…

Сквозь треск слышны были выстрелы из «мосинок», редкие, но звучные, басовитые. Казалось, что после каждого из них частота очередей, пусть и коротких, менялась. Не меньше удивило и то, что другие, точнее уже третьи, звуки выстрелов я тоже определил по «интонации». ТТ работали, конечно, тише винтовок, но значительно громче «немцев».

Чарный сгруппировался перед входной дверью, прислонившись плечом к косяку. Дышал он ровно, держа револьвер как-то неожиданно, у самой груди, почти прижав к ней, отведя назад правый локоть. Что-то похожее я видел при работе спецов там, в будущем, когда доводилось бывать в командировках и пересекаться с ребятами из разных непростых подразделений. Они тоже держали оружие перед штурмом помещений похожим образом.

– Сиди тут, не высовывайся, – бросил он, не оборачиваясь, и шагнул за дверь.

Но тут же влетел обратно. Я даже не понял, что произошло – его будто пинком вкинуло назад, в нашу келью, да так, что он пролетел мимо меня и почти врезался спиной тумбочку. Правда, умудрился как-то извернуться едва ли не на лету, и приземлиться на корточки. А вот Нагана в его руках уже не было.

– Оба тихо, – голос Мальцева от фигуры, появившейся в дверном проёме, исключал возражения и уточнения начисто.

Сергей, длинный и нескладный, стоял возле снова закрытой двери. На нём был странный просторный комбинезон, одинаково похожий и на лётный, и на какую-то рабочую робу, мешковатый, серый, сшитый будто на несколько размеров больше. Он словно мог двигаться он внутри этого балахона легко и свободно, поворачиваясь до того, как одежда меняла форму, выдавая движение.

– Немцы в городе, – сказал он негромко, приоткрывая дверь на полпальца, не больше.

Фраза, слышанная раньше только в кино, приморозила к полу. Как так⁈ Они же не захватывали Тамбов⁈ Не могли захватить! Я помнил карту, помнил учебники, вспомнил даже какой-то документальный сериал, который крутили по телевизору в две тысячи каком-то году. Тамбова фашисты не брали! Неужели история пошла наперекосяк?

– В госпитале хранилась переписка и документы, – продолжал Мальцев ровным, почти равнодушным голосом. – Хозяева Муртазина и Лихова ждали своё фашистское начальство, готовились, чтобы сдать всех и вся. Но и уйти были готовы в любой момент. Крепкие, суки – их даже Дед не сразу разговорил.

Дед – это, наверное, Андрей Ильич Березин? Думать о том, как именно он разговорил предателей, мне не хотелось совершенно. Профессионалы такого класса умеют делать такие вещи, от которых у нормального врача волосы дыбом встанут, а у обычного человека как бы вообще внутрь расти не начали.

– На случай провала была договорённость: все следы будут уничтожены, – Мальцев чуть наклонил голову, прислушиваясь выстрелам и крикам снаружи через едва приоткрытую дверь. – Под Мичуринском их ждала группа прикрытия. Вот, добрались…

– У меня там жена, – напряжённо проговорил Коля.

Он уже сидел на койке, тяжело дыша и держа в руке Наган, который Мальцев ему отдал молча, не глядя и не оборачиваясь. Видимо, понял как-то, что с ним воевать мы раздумали совершенно.

– А у меня – служба. И у тебя, – ровно, скупо, холодно ответил Сергей. И Коля сник.

Справа, со стороны крыльца, выстрелы затрещали густо, часто – палили сразу из нескольких стволов. Донеслись крики раненых, на русском и немецком. Я сжал кулаки. Там, за этими стенами, у меня появилась работа. Но добраться до неё пока мешала служба этих вот двоих, не то сокамерников, не то сторожей. Хотя, какие к чёрту сокамерники. Как в одной книжке было написано, это не их со мной заперли, а меня с ними…

Внезапно дверь распахнулась настежь резким рывком. Мальцев дёрнулся вперёд неуловимо, как атакующая змея, и втянул в нашу каморку фигуру, обмотанную грязными тряпками и ветками. Она рухнула на пол, прямо нам под ноги.

Коля среагировал мгновенно, упав сверху коршуном, прижимая коленями руки оглушённого к полу. А я приставил к глазу лежавшего перо, подхваченное с тумбочки. Не знаю уж, то самое, каким писал недавно на Энгельса, или другое. Лежавший тут же замер. На таком расстоянии поди разбери, что это там блеснуло тускло перед самым зрачком, а потом холодно прижалось к веку – нож или школьная принадлежность? Глядя ему в злые, но холодные голубые глаза, я покачал головой и чуть сильнее нажал. Руки фашиста застыли, ногами он перестал сучить по полу, пытаясь, наверное, вывернуться из-под Чарного. Ну да, это на стволы можно кидаться грудью. А ты попробуй пошевелить головой, загоняя себе самому в глаз лезвие.

– Ловко, – в голосе Сергея слышалось одобрение. И я не думал о том, кому именно, мне или Коле, оно было адресовано. Я смотрел в голубые глаза, в которых теперь металась беспомощность.

– Чисто! – еле слышно донеслось с улицы.

И то же слово повторили ещё пятеро, один за другим, с разных концов двора и здания. Пятым крикнул в коридор Мальцев.

Группу взяли. Ну, как «группу»?.. Из десяти вражеских диверсантов к беседе условно пригодными оказалось пятеро. Остальные общаться были не склонны, потому что остывали под старым клёном, рядом с подёрнутой ледком лужей. Пять тел лежали рядком, и проходившие мимо бойцы плевали в их сторону с брезгливым отвращением.

Из пятерых оставшихся, двоих пришлось оперировать мне и Серафиме, чтобы перевести их из статуса «условных» собеседников в безусловные.

Я впервые резал и шил человека, у которого в ухе торчал ствол ТТ, и которому перед операцией на очень хорошем, как мне показалось, немецком, что-то сухо объяснил боец в таком же, как у Мальцева, комбинезоне, видневшемся из-под халата.

Сам Сергей с тремя менее всего деформированными и перфорированными фашистами занял кабинет начальника госпиталя, куда спешно прибыли и Матросов, и Митряшов и Березин, теперь известный мне, как товарищ «Дед». В том, что обо всём, что знали враги, будет известно нашим, сомневаться не приходилось. Время от времени доносившийся со стороны кабинета Покровского вой убеждал – там спрашивали на совесть.

Серафима ассистировала молча, подавая инструменты. Она не спрашивала, зачем мы это делаем, зачем спасаем врага, который пришёл на нашу землю убивать. И без слов было ясно, что мы делали свою работу для того, чтобы «коллеги» смогли сделать после нас свою – узнать у этого жилистого голубоглазого крепыша то, что могло помочь спасти жизни советских граждан, красноармейцев или мирных жителей.

Последним зашивал Козырева. Капитан как-то умудрился на двух сломанных ногах доковылять до двери и броском ножа убить одного из нападавших. Потом, правда, упал без сознания, и швы на обеих голенях мне испортил. Точнее, нам с ним обоим, но переделывать пришлось именно мне. О том, как это у него вышло, и откуда он взял нож, я тоже не спрашивал. Кто на что учился.

Двое из наших легко раненных теперь тоже лежали под клёном, чуть в стороне от вражеских трупов. Со слов злого Коли выходило, что немцы двигались по двору и зданию так, будто бывали тут не раз, «как у себя дома». «Трёхсотых» с нашей стороны было пятеро, но все сквозные, мягкие ткани, ничего критичного – с ними разобрались и без меня. Они с Мальцевым показали мне листок сероватой бумаги, на котором была схема здания. Но хуже всего было то, что рядом со схемой были фамилии и небольшие кусочки текста, цифры и буквы, написанные тщательно, ювелирно, мелким почерком. И особенно тревожили слова «Il’ina», «Nikolin», «Kostakova» и «Tscharny», прочитать и понять последнее из которых было сложнее всего. Ильина, Николин, Костакова и Чарный. Судя по цифрам рядом с фамилиями, скорее всего обозначавшим возраст и рост, текст был приметами. Что нужно было сделать с найденными по этим приметам – захватить или уничтожить – я не понял.

– Лид, я с Николаем Сергеевичем говорил, он обещал вам, как молодой семье, комнату найти. Вы бы сходили на толкучку, приглядели чего? Кастрюль там, посуды какой? – мирно сказал я будущей матери, что вошла в ординаторскую, где меня дождался-таки давно остывший чай.

Они зашли гуртом: Чарные, Смирнова и почему-то Зина Плетнёва.

– Я отсюда никуда не пойду, Коль! – вдруг выкрикнула Лида. – Тут за каждым углом, за каждым домом по такой пятнистой сволочи! Мне там, за Днепром, так страшно не было!

Она рыдала в голос, и Коля, обняв её за плечи, растерянно смотрел то на меня, то на женщин, явно не имея представления, что делать. Поэтому просто тихо гладил жену по волосам, озираясь в ожидании поддержки.

– Тихо, девонька, тихо, – прогудела стоявшая рядом старшая по кухням.

Она шагнула вперёд, и Коля невольно отступил в сторону, уступая место. Лида прижалась к богатырской, пусть и стянутой бинтами, груди и заплакала как бы не сильнее.

– То, что у мужа на руках висеть будешь и под ногами путаться – это хрен бы с ним, конечно, – продолжала Зина ровным, спокойным голосом, от которого Чарная стала всхлипывать реже. – А вот то, что ребёночку ты своими слезами-криками вредишь – то худо. Муж-то что? Последний он, что ли? Мужиков в мире уйма. А вот дитё, Лидок, надо беречь. Пойдёт что не так, скажет тебе потом какая-нибудь старая сука очкастая в халате: «детей иметь теперь не сможете-с» – как жить будешь?

Она говорила о личном, горько, но твёрдо.

– Потому – истерику прекратить! Сопли подобрать! И вид иметь вполне боевой и приличный для комсомолки! – браво резюмировала она, с явным удовольствием глядя на то, как Лида спешно вытирала слёзы рукавом и вытягивалась в струнку. Живот у той «струнки», кажется, становился больше с каждым днём.

– А ты на меня чего косяка давишь, отец родной? – покосилась Плетнёва на Колю.

– Про то, что я муж не последний – обидно было, – проговорил тот.

– Ну и дурак тогда. Тоже распоследний, – от лёгкой, но звонкой затрещины, отвешенной Оксаной, пилотка его сползла на нос, и он стал и вправду похож на обиженного школьника. – Она успокоилась? Плакать перестала? Чего тебе ещё надо, балда? А уж какие там слова волшебные тётя Зина говорила – это дело десятое, понял?

Коля виновато кивнул, поправляя пилотку.

– Сама ты тётя, галоша старая! – привычно встрепенулась Плетнёва. – Я ж тебя моложе!

– Вдвое, ага, я помню, – рассмеялась Оксана, прижимая подругу к себе, да так, что та охнула. – Ох, твою-то в душу, прости-прости, Зин! Забыла, что тебе все титьки-то отмахнули начисто!

– Да провались ты пропадом, помело! – взревела Зина так, что стёкла в рамах жалобно звякнули. Но объятий не разжала.

– Вот такие дела, Ваня, – вздохнул Андрей Ильич.

Мы сидели на лавочке и смотрели, как встрёпанная тощая ворона косилась на замёрзшую лужицу крови в нескольких метрах от нас. Подходить ближе птица не решалась, будто опасаясь Деда, как и каждый, наверное, в Тамбове, кто знал его или хотя бы слышал о нём. Кровь, что натекла с трупов, так и не забросали песком или опилками. То ли не успели, то ли решили, что и не стоит – дождями прольёт, а потом снегом засыплет.

Березин рассказал, что в лесу под Мичуринском захватили и землянку, и радиопередатчик, которым пользовались диверсанты. Но коды-шифры, скорее всего, уже были поменяны, и пользы от трофейной рации особой нет. Одну из групп нейтрализовали, но о том, сколько их всего оставалось на нашей территории, не знал никто, даже оставшиеся в живых немцы.

В госпитале нашли два тайника, а в них деньги и документы, и то и другое немецкое. Один из тайников оказался в сливном бачке дамской уборной – Андрей Ильич назвал женский туалет именно так. Во всей ситуации с нападением, семью мертвецами, стрельбой посреди мирного Тамбова и прочим, его, кажется, больше всего смущало только это.

– Ходить – оглядываться теперь? – хмуро спросил я.

– Война, Ваня. Тут кто не оглянется лишний раз – потом с памятника улыбаться будет. Это если могилку справят. А то и так, под кустом или в общей яме. Без фотокарточки.

Тон его был усталым, почти равнодушным. Но мне показалось, что последняя фраза была намёком, таким, чтоб даже я понял: терять бдительность тому, кому дорога́ та девочка с фото – опасно. Я кивнул.

– И ни догадок, ни примет? Хоть знать, чего ждать-то? – спросил я, кивая на ворону. – А то будем, как те вон, от каждого куста шарахаться.

Я покосился на насторожившуюся и даже чуть пригнувшуюся птицу, которая крутила головой, глядя на нас то одним, то другим чёрным глазом, но не улетала.

– Догадок – вагон. Примет нету, но зато догадок – пруд пруди, – вздохнул Березин. – Но вероятности малы, крайне малы. А так в нашем деле нельзя. Любая ошибка может такими жертвами обернуться, что и подумать страшно.

– В нашем тоже, – я положил локти на колени и тоже вздохнул. – Счёт, конечно, не такой, как у вас, и масштабы не те, но с того не легче.

– Про ваше, кстати, – встрепенулся он. – Серёжка про библиотеку-то успел рассказать уж? Как тебе новость? Как думаешь, кого первым в читальном зале ждать?

– Да я сам первым и пойду, – усмехнулся я. – Если время будет между операциями.

– А тебе-то зачем? – опешил Дед. Или притворился.

– Всего знать и помнить нельзя, Андрей Ильич. Я бы конспекты освежил по Пирогову, Николаю Ивановичу, по Склифосовскому, Николаю Васильевичу, – пояснил я честно. Упомнить всё действительно никому не под силу.

– Да? Ну да, логично, – кивнул он, и в глазах его будто что-то переключилось, словно поменяли режим наблюдения с «очень пристального» на «просто внимательный».

А я подумал о том, что идея-то была и впрямь хорошая. Читательский билет надо заполнить, анкетку какую-никакую: фамилию, имя, отчество, звание, должность, адрес там. И образцов для сличения почерков станет куда больше. Правда, толку от этого, скорее всего, не будет никакого, но не могу же я прямо сейчас ему признаться в этом? Вот пойдёт в войска пенициллин – тогда и подумаю. И то, скорее всего, промолчу. Не люблю хвалиться-хвастаться. А что работы чекистам прибавил – ну так кто на что учился – кому оперировать, кому Родину от всякой падлы бдительно беречь.

– Одно тебе точно скажу, Ваня, – помолчав, тихо проговорил Андрей Ильич. – В деле замешана баба. Или девка. Девка – вернее всего.

– С чего решили? – так же тихо спросил я, особенно и не рассчитывая на то, что он ответит.

– Второй тайник, в бачке который. Там по ржавчине понятно, что пользовались часто им. Может, ампулы хранили, может, ещё чего. Так вот бачок-то почти под потолком, на трубе висит. Туда с полу достать – метра два с лишним росту надо иметь. Вставали на унитаз. А крепления как новые там, специалист сказал: ни трещин, ни люфта. Значит, лёгкий кто-то. Очень лёгкий.

Вот только взгляд его, скользивший по моему лицу, был тяжёлым. Я чувствовал виском, щекой, ухом, всей левой стороной тела, как Дед считывал показатели, наподобие датчиков, что ставили в моём времени в метро или на кассах магазинов. Вроде как «плати таблом», «свобода от наличных» и всё такое. Мне никогда не нравилось это, и от наличных свободы я не особенно искал – с ними как-то всегда было приятнее, чем без них.