Текст книги "Товарищ военврач III (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6
Два варианта

Утром на планёрке-обходе не оказалось Серафимы Николаевны. Её отсутствие заметили сразу, потому что уж слишком привыкли к её негромкому голосу, к тому, как она стоит ближе к окну, заложив руки за спину, и слушает, чуть склонив голову набок.

– А где Ильина? – уточнил я, внутренне надеясь, что услышу «скоро будет», или пусть даже «приболела, придёт завтра».

Девчата, что жили с ней в одной комнате в общежитии, мялись и переглядывались, пока младшая из них, бойкая рыжая Люба, наконец не выдавила:

– Так её ж ночью вызвали на экстренную операцию. Она как ушла, так и не возвращалась.

Дежурный хирург, военврач третьего ранга Гранин, Геннадий Андреевич, только брови поднял. Операций ночью не было – последнюю закончили без четверти двенадцать. Помнил об этом и я, потому что сам и оперировал.

Врачи, сёстры и санитарки переглядывались с заметной опаской. И было отчего. Сперва аресты, потом налёт с пальбой и трупами, тайники какие-то, народ вооружённый в коридорах… Для тылового сортировочного госпиталя даже что-то одно было перебором, не то, что вся эта лавина событий разом. А теперь вот пропажа ведущего хирурга. Цепочка выстраивалась паршивая.

Я хмуро глянул в окно. За мутноватым стеклом по двору к стоявшему у входа Мальцеву подбежал какой-то боец в комбинезоне и зашептал что-то на ухо. Длинному лейтенанту пришлось для этого сильно склониться, поэтому рванулся он, дослушав, будто бегун с низкого старта. Невысокий бежал за ним не отставая, хоть и проигрывал в длине ног. И ясно было дураку – это у них точно не салочки и не «весёлые старты».

– Так, товарищи, – сказал я, отворачиваясь от окна. Голос звучал глуховато, но твёрже, чем ожидал. – Уверен, что ситуация прояснится, причём в самое ближайшее время. Учитывая опыт и мастерство тех, кто следит за порядком вокруг, сомнений в этом нет.

– А если её немцы выкрали? – со слезами в голосе спросила Люба.

Я помолчал. Обманывать их не хотелось абсолютно. Подбирать какие-то утешительные слова – тоже. Но озвучивать свои подозрения вслух хотелось ещё меньше.

– Я вам врать не буду, – сказал я наконец. – Вариантов ровно два. Или её спасут и вернут наши, или мы Серафиму Николаевну больше никогда живой не увидим.

Мужики нахмурились, женщины побледнели, кто-то за моей спиной всхлипнул. Люба закрыла лицо ладонями.

– Так, ну чего опять за сопли-то⁈ – не выдержала Оксана, выступая вперёд. – Это, мать её, война, тут каждый день и час последними могут быть. Но и ты тоже хорош, Иван Николаич… Заранее Фиму… Серафиму Николавну хоронить не станем. Надеяться будем на лучшее. И верить! Вера, она, бывает, только одна и спасает.

– Всё так, – кивнул я, надеясь, что по глазам моим товарищ военфельдшер догадается, как я был ей сейчас благодарен за эту скупую поддержку. – Операции Ильиной поделим: три мне, две Геннадию Андреевичу…

– Две я заберу, Иван, – неожиданно подключился начальник госпиталя.

Покровский стоял в дверях с видом человека, который не спал неделю, а потом проснулся от артобстрела: тёмные круги под глазами, щетина, волосы, обычно аккуратно причёсанные, торчали вихрами, как у только поднявшего голову от подушки.

– Спасибо, Николай Сергеевич, – кивнул я. Это было очень кстати. Пять дополнительных операций за день я бы, пожалуй, и вытянул, но мы потеряли бы время. – Так, по работе всё. Насчёт случая с Серафимой Николаевной… Надо передвигаться вне госпиталя парами или группами, особенно девчатам. Уверен, что всё будет хорошо, но время такое, бдительность лишней не бывает. А когда что на службе, что по пути в общежитие или домой все друг у друга на виду, такого повторяться не должно. Вызовы в госпиталь будут за личной подписью товарища Покровского. Получится же десяток бланков подписать и раздать заведующим отделениями, Николай Сергеевич? С циферками в уголке, чтоб не нарушать отчётности.

У меня в голове фраза прозвучала голосом известного мультипликационного кота, но, понятное дело, никто из местных этого не понял. Начальник госпиталя важно кивнул.

– Вот и отлично. Вопросов нет? За работу, товарищи! Коль, на два слова.

Когда все поспешили по рабочим местам-постам, я подошёл к Чарному ближе:

– Там суета какая-то нездоровая во дворе, Коль. Мальцевские бегают, как настёганные, и он сам с ними. Ты бы узнал потихоньку, что к чему?

– Сделаю, – серьёзно кивнул он. Почти как главврач, который даже не подумал задавать вопросов о том, чего это я тут раскомандовался. Потому что понимал, что решение было самым простым и самым верным. Ну, или просто от усталости и бессонницы.

– И ещё. Посади кого из своих дружинников у дверей. Кого поглазастее, с тетрадкой, карандашом и часами. Чтоб время входа-выхода всех из персонала перед глазами иметь, если вдруг что случится. Есть кого?

Он задумался. Это сортировочно-эвакуационный госпиталь, тут много народу. И, к сожалению, для того чтобы найти такого, кто одновременно мог и сидеть, и смотреть, и писать, приходилось поломать голову. Каждый день кого-то привозили с передовой, кого-то отправляли дальше на восток, и список тех, кто был «ходячим», с глазами и пальцами на нужной для письма руке, постоянно менялся. Но в Коле я почему-то был уверен.

– Пока двое есть. Пойду наряды распределю. То есть дежурства, – поморщился он.

Не ошибся я в парне. Пожал ему руку и хлопнул по плечу.

Ампутации отдал коллегам. Себе оставил ранения грудной клетки и брюшной полости – то, с чем лучше всего справлялся и в чём у меня совершенно точно был самый богатый среди всех тут опыт. Покровский, когда я распределял столы, только одобрительно помычал – из «моих» пока живы были все до единого. Да, чудеса с точки зрения статистики, но факт, притом упрямый: выживаемость у меня пока держалась стопроцентная. И общегоспитальную очень выправляла.

Теперь и по четырёхсотому госпиталю уже пошла втихую слава про доктора, который будто бы с самим Николой Угодником в родстве. Я слышал, как санитарки шептались об этом в коридоре, как раненые сами просились «к тому, молодому, который не зарежет». И удивительнее всего было то, что к распространению этих идеологически сомнительных слухов оказались причастны коммунисты и комсомолки. Но мне об этом думать было некогда. Работа стояла – только успевай.

Первым на столе оказался лётчик. Я читал его карточку, а потом слушал историю, рассказанную Смирновой. Она, как и всегда, была бесценным источником информации, добывая её как бы ни лучше Чарного. Отличало их то, что Коля полученными сведениями делился скупо, «в части касающейся». Оксана по-женски выдавала на-гора всё. Или почти всё, как предположила не ко времени разгулявшаяся после беседы с Березиным паранойя. Но я снова отмахнулся от неё, предпочитая верить своим. Особенно боевому военфельдшеру, от которой снова пахло ландышами, и которая рассказывала так, будто всю историю видела собственными глазами, прожила лично.

Лётчика звали Вадимом, старший лейтенант, двадцати пяти лет от роду. Он летал на санитарном «ПС-84», таком же, на котором мы выбрались из Харькова. Позавчера ночью его машина, гружённая ранеными, поднялась с полевого аэродрома где-то за линией фронта. Дюжина лежачих и пять санинструкторов, все легко раненые, летели домой. Обратным рейсом Вадим Горелов и его экипаж должны были, выгрузив «трёхсотых» в тылу, доставить медикаменты к передовой. Просто, буднично, если не считать того, что небо над Украиной, над линией фронта, уже не было нашим.

Зениткам фашистов было всё равно, санитарный борт над ними, или какой-то другой. Первый снаряд разорвался рядом с левым двигателем, осколки пропороли обшивку, ранили второго пилота-штурмана и убили стрелка-радиста. Второй снаряд лёг точно в фюзеляж, в отсек с носилками, на которых лежали те, кто должен был получить второй шанс.

Горелов дотянул машину до аэродрома. Вслепую, на одном двигателе, с перебитыми тягами и дырой в фюзеляже. Когда борт коснулся земли, упав на брюхо, потому что шасси заклинило, и загорелся, тушили его всем миром. Вернее, половиной, пока вторая половина спешно выгружала «лежачих». Из них убило двоих и девочку-санинструктора. На обшивке потом насчитали пятьдесят две пробоины. Пятьдесят две смерти прилетели в самолёт. Пять «двухсотых» – второй пилот не дотянул до земли, осколком порвало крупный сосуд, он истёк кровью в воздухе.

Сам Горелов был жив, хотя по законам физики, физиологии и теории вероятности должен был умереть ещё там, в воздухе, когда осколки зенитного снаряда вошли ему в левую половину грудной клетки. Или потом, когда другой борт, поднятый спешно, нёс его в Тамбов. Или в любую секунду. Но Вадим был жив, и этими невероятными стойкостью и упорством напомнил мне о товарище «Иванове», говорить о котором мне настоятельно не рекомендовал командир Харьковской бригады НКВД, хороший человек Михаил Григорьевич Соколов.

На снимке, который мне показали перед операцией, было видно: осколок, вошедший через четвёртое межреберье, разорвал верхнюю долю левого лёгкого и застрял в средостении, буквально в миллиметре от дуги аорты. Второй осколок, поменьше, сидел в нижней доле. Кровь заполняла плевральную полость почти на треть, воздух поджал лёгкое до размеров кулака. Дышать самостоятельно Горелов уже не мог – только хрипел, судорожно заглатывая воздух широко открытым ртом, и лицо его, молодое, с ещё не зажившим шрамом на подбородке, приобретало тот самый синюшный оттенок, который я слишком хорошо знал.

Я стоял у стола, уже в перчатках, и смотрел на разметку, сделанную химическим карандашом по рентгеновскому снимку. Тонкие линии показывали, где именно засели осколки. Хороший снимок, чёткий, спасибо рентгенологу Степанову Леониду Ильичу. Мы с ним с самой первой нашей встречи поладили, когда я зашёл к нему и сказал: «Это не снимок!». Старик хмуро обернулся, явно собираясь сообщить непонятному молодому врачу пару ласковых. Но не успел, потому что я продолжил, показывая на плёнку, кое-где в бурых пятнах: «Это не снимок, а шедевр! Спасибо вам огромное, товарищ Степанов! Потеряли бы мы парня без такой картинки. А теперь он жить будет, придёт и сам вам спасибо скажет». Я пожал онемевшему деду руку тогда и ушёл, оставив его прокашливаться и смаргивать неожиданные слёзы.

Сейчас одной проекции было мало, очень мало. Будь у меня хоть какой-то аппарат УЗИ, любое старьё и хлам – я бы видел картинку двухмерно, и это было бы сейчас очень кстати. Но работать приходилось по плоскому отражению, по которому невозможно было узнать, на какой именно глубине в живой, дышащей, пульсирующей плоти затаилась смерть. А второй снимок Вадиму сделать уже не успевали.

– Новокаин, – сказал я.

Разрез делал по четвёртому межреберью, аккуратно, стараясь не задеть крупные сосуды. Кожа, подкожная клетчатка, мышцы – всё привычно распахивалось настежь под скальпелем, обнажая дуги рёбер. Рёберный распатор, лёгкий скрип хрящей – и вот она, плевра, напряжённая, сине-багровая от скопившейся под ней крови. Вскрыл коротким движением, и из раны со свистом вырвался воздух, а за ним – тёмная, почти чёрная кровь со сгустками.

– Отсос! – скомандовал я, и в рану нырнула резиновая груша с длинным носиком.

Никакого электроотсоса, конечно, не было. Только эта груша, которую сжимала и разжимала Оксана, вытягивая кровь из плевральной полости. Медленно, мучительно медленно, кубик за кубиком. Мы с Катей чистили и сушили салфетками. Сёстры молчали, только Маруся время от времени докладывала, следя за секундной стрелкой на слишком больших для её тонкого запястья наручных часах:

– Пульс девяносто, нитевидный. Сто десять, слабеет, аритмия. Восемьдесят, наполнение улучшилось.

Лёгкое начало расправляться. Я видел, как розовеет его поверхность, как оно медленно заполняет освободившееся пространство. Но главное было впереди – осколки.

Первый, тот, что сидел в нижней доле, я обнаружил почти сразу. Он вошёл неглубоко, застряв в паренхиме, и в раневом кармане чернела свернувшейся кровью гематома. Удалил его пулёвками аккуратно, стараясь не повредить здоровую ткань. Кровотечение прижала салфеткой, смоченной в горячем физрастворе, Катя Белова, и подождала, пока я наложу лигатуру и кровить перестанет.

Второй осколок сидел глубоко. По снимку я знал, что он рядом с аортой, но когда зонд коснулся его, рука едва не дрогнула. Он лежал не рядом, а буквально на дуге аорты, упираясь острым краем в стенку сосуда. Каждое сокращение сердца, каждый пульсовой толчок мог сдвинуть его. Миллиметры – и в аорте появится крошечное отверстие, из которого под давлением рванётся алая струя, разрывая сосуд дальше. И его больше уже никто не сошьёт.

– Длинный, – сказал я, и длинный хирургический пинцет лёг в ладонь.

Осколок вытащил не дыша. Медленно, по миллиметру, следя за тем, чтобы его край не задел стенку сосуда, по подложенному хирургическому шпателю, как санки в горку. Когда он наконец вышел, по операционной пронёсся общий шумный выдох – все, кто был у стола, задерживали дыхание вместе со мной.

Пришлось делать резекцию верхней доли – слишком большие повреждения для самого малого отдела лёгкого. Которое дышало само по себе, неравномерно, толчками, и этим только мешало работать. Но он дышал, а значит, был жив. И только это было главное. В моё время такие операции делали с полным контролем дыхания, с компьютерной навигацией, мониторами во всю стену и плазменными скальпелями. Здесь же только мои руки, советская сталь и опыт двух жизней. Хотя в данном конкретном случае, как и во многих других, память Вани Николина помочь не могла ничем. Но хотя бы рассказала ещё там, за Днепром, как и что тут было принято называть.

Через три с половиной часа я наложил последний шов. Горелов дышал ровно, с хрипом, но с «правильным» хрипом рабочего лёгкого. Пульс держался на восьмидесяти. Маруся, не отрывавшая пальцев от его запястья, подняла на меня глаза и молча кивнула: всё в порядке.

– Всем спасибо за отличную работу, товарищи! Не отлетался ещё наш лётчик, – нет, шутить, пожалуй, всё-таки не моё.

– Вам спасибо, Иван Николаевич! – вразнобой, но с радостью, которая была слышна, ответила мне вся бригада. Вся семья. И глаза Оксаны над маской улыбались.

В ординаторской было пусто. Я сел к столу, налил себе остывшего чаю и замер, глядя в одну точку. Перед глазами всё ещё стоял тот осколок на дуге аорты и сходящиеся к нему зубцы пинцета. Одна ошибка – и Горелов больше никогда не поднялся бы в небо в том смысле, в каком заключалась его лётная работа. Повезло. Ему – с тем, что осколок остановился именно там, где я смог его достать, и не убил парня раньше. Мне… Мне просто очень повезло. Значит, все мои знания и весь опыт имели значение. И этим тоже нужно было делиться, и чем быстрее, тем лучше. Чем больше врачей будут знать специфику работы в полостях, доступную нам, их потомкам, тем больше бойцов мы спасём, тем больше будет тех самых потомков, тем быстрее закончится эта чёртова война. Но учить надо лучших. Здесь, в госпитале, лучшей была пропавшая утром Ильина…

Я хотел уже было выйти на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха не из форточки, как дверь в ординаторскую распахнулась и влетела Оксана, бледная, со сбившейся косынкой. И тут же захлопнула дверь за собой. Прижалась к ней спиной и выдохнула только тогда, когда убедилась, что лишних людей в комнате не было.

– Светки нет! – выдохнула она, глядя на меня в упор.

– Костаковой? – уточнил я, хотя уже знал ответ. В госпитале были и другие Светки, но тон Оксаны не оставлял сомнений: пропала именно та Светка, которая все последние дни вертелась у нас перед глазами, ответственная, инициативная и шустрая, как школьница. Лёгкая…

– Её. Остальные Светки по местам, – подтвердила Смирнова, переводя дух. – После обхода – как корова языком! Что ж на напасть-то такая сегодня⁈

Она замолчала, но я видел её напряжение и страх. Не за себя – за девчонку, вчерашнюю студентку, коллегу и товарища. Оксана Павловна Смирнова, видавшая и финскую, и окружение, и бомбёжки, сейчас была напугана так, что даже забыла это привычно скрыть за шутками или руганью.

– Что думаешь? – спросила она тихо.

– То же, что и на планёрке, Оксан, – пожал плечами я. – Два варианта. Или спасут – или нет. Но скорее всего сами придут. Или привезут их, на «Эмках», с улицы Энгельса…

– Да твою-то в господа Бога… – она сжала кулаки, вряд ли поняв мой намёк на товарищей-«коллег». – Ну как же так⁈ Чего эти волки тогда двор без толку сторожат, раз у нас с утра одни потери⁈ Фимка пропала, Светка пропала… Кто следующий, я⁈

– Это вряд ли, – задумчиво протянул я, глядя на неё. Понимая, что мысли снова появлялись вообще не своевременные и для Вани Николина вряд ли характерные.

– Поясни, – попросила она, подходя к столу и садясь рядом. Опять эти ландыши…

– Сама всё понимаешь, – я понизил чуть голос, от чего она склонилась ещё ближе.

– Удиви, – едва ли не шёпотом вырвалось у неё.

– Нет… – пауза длилась. Она смотрела на меня не моргая. – Нет у подлой железной машины Вермахта методов против геройской Оксаны Палны!

– Да твою ж… – она отстранилась и хлопнула меня по ладони. В шутку – это по глазам было ясно. – А я-то уж было уши развесила, галоша старая!

– Не галоша точно, и уж совершенно точно не старая, – я положил вторую ладонь сверху на её. Тонкая кисть вздрогнула, но осталась на месте, между двумя моими.

– А Зинка говорит – старая… – тон её снова упал. А глаза горели совсем не так, как бывало, когда она собиралась обложить кого-то.

– А ты не слушай никого, Окс. Люди много что говорят, всех не переслушаешь. Есть те, чьи слова важны и имеют значение. И остальные. Слушать надо только первых, – я не мог отвести от неё взгляда.

Госпиталь, кровь, боль, смерть вокруг, рядом, прямо под руками. Война от севера до юга, уносящая каждую минуту жизни, чужие жизни. Мы ничего не могли с этим поделать. Мы даже глаз друг от друга отвести не могли, будто боясь, что стоит моргнуть – и едва приоткрывшаяся за этими глазами напротив чужая душа так и останется навсегда чужой.

Глава 7
Счет на минуты

Мой опыт общения с женщинами был куда богаче Ваниного. Там, в прошлой жизни, остались и шумные студенческие времена, и короткие больничные романы, и даже почти семья, так и не сложившаяся из-за моих ночных дежурств и частых командировок. Ваня Николин, мальчик из хорошей минской семьи, в одночасье ставшей семьёй врага народа, такого опыта не имел. Ему сейчас полагалось, наверное, краснеть, заикаться, отводить глаза и вытирать о галифе вспотевшие ладони. Вот только его память и вовсе отнялась, как ноги при перебитом в поясничном отделе спинном мозге. Ни советов, ни подсказок – одна звенящая пустота и шум крови в ушах. Моя же требовала простого и ясного: обнять эту женщину, что пахнет ландышами, притянуть к себе и поцеловать. И плевать на всё. Но тут, глядя в серые глаза военфельдшера напротив, почему-то пасовали обе памяти.

Её тонкая кисть, всё ещё лежавшая в моих ладонях, была тёплой и неожиданно хрупкой. От неё так же пахло ландышами, тонко, едва уловимо, как от свежевыпавшего мартовского снега. Я не мог отвести от неё глаз, а она не отводила своих. Это было, наверное, глупо, не вовремя, совершенно некстати – кругом война, раненые, диверсанты, похищения. Но, видимо, именно тогда, когда всё летит к чёртовой матери, и просыпается в людях эта простая, отчаянная жажда живого тепла.

Когда дверь распахнулась, будто с ноги, я даже не вздрогнул. Мы так и сидели, рука в руке, и обернулись на влетевшего Колю одновременно, разом. Чарный замер на пороге, дыша так тяжело, будто прибежал из Воронежа. Его взгляд метнулся от моего лица к Оксаниному, потом к нашим рукам, и взмыл обратно на меня.

– Это… Я, наверное, помешал? – неуверенно уточнил он, переводя дыхание.

– Мамке с папкой своим ты помешал, – привычно-сварливо отозвалась Оксана. Но ладонь из моих высвободила не сразу, а медленно, почти нехотя, проведя кончиками пальцев по моим. Так, что я всё-таки вздрогнул. – Они путного хотели сделать, а вышел ты, твою-то… Да не томи ты, Коль, зараза ты такая!

– Это… – он всё ещё переводил глаза с меня на неё, будто решая, кому докладывать. Поэтому на всякий случай обратился к чайнику, стоявшему между нами ближе к подоконнику. – Светка пока на Энгельса, показания даёт. Серафиму Николавну я привёл обратно, к ней у товарищей вопросов больше нет.

– А к кому есть? – Смирнова, кажется, была зла, как чёрт – и на него, и на меня, и на себя. Женщина в таком состоянии – непредсказуемый и опасный собеседник, это я прекрасно помнил ещё по прошлой жизни.

– Да ко всем остальным, Пална, – Коля выпрямился, оправил гимнастёрку и развёл плечи, становясь шире и выше. Так с ядовитой военфельдшером ему казалось, наверное, спокойнее и безопаснее. Наивный, молодой…

– Успокой девчат, Коль, – велел я. – А лучше Серафиме Николаевне передай, чтоб собрала их и объяснила вкратце, а то они тут понавыдумывали себе уже невесть что.

– Так уже ж, – кивнул он, косясь на нас исподлобья. – Семён Трофимыч в первую голову велел так сделать, чтоб паники не учинять.

– А во вторую? – Оксана как-то по-птичьи склонила голову к плечу, и в этом лёгком движении мне почудилась скрытая угроза.

– Что «во вторую»? – опешил Чарный.

– Во вторую голову чего он велел? Вы ж все тут, вашу душу, двух– да трёхголовые! Змеи, как есть! Тьфу ты, работа там стоит, а я тут сижу! Заболтал ты меня, сержант! А ну-ка с дороги!

От неё, выходящей из ординаторской с такими словами, Коля резво отшагнул к стене, и я его понимал вполне. Когда Оксана Павловна в таком настроении, лучше уступить дорогу заблаговременно, в беседы не встревая и вообще не отсвечивая лишний раз. Дверь за ней закрылась на удивление тихо, я думал – лязгнет так, что косяк треснет. Я бы, пожалуй, треснул.

– Чего это она? – спросил Коля, глядя на закрытую дверь с таким видом, будто ждал оттуда выстрела.

– Бабы… – дипломатично пожал плечами я. Говорить об особенностях и тонкостях взаимоотношений между полами как-то не было желания. Другие были, а вот этого – ни тени.

Упав на освобождённый Оксаной табурет, Коля начал рассказывать. Хотя, звучало это скорее как доклад старшему по званию. И в глаза мне он смотрел внимательно, но не только с той привычной, профессиональной въедливостью, сколько с некоторой опаской. Наверное, по мне было заметно, что я сейчас предпочёл бы видеть напротив совсем другого собеседника.

Товарищи с улицы Энгельса контролировали общежитие привычно пристально. И когда неизвестный на тот момент гражданин вывел с крыльца спешившую и путавшуюся в пальто Ильину – выждали отведённое время. А потом взяли и того гражданина, и тех троих, что дожидались его с захваченной им военврачом у машины. Машину, надо полагать, тоже не бросили. Коля об этом ничего не сказал, но я почему-то был уверен, что ни дурных, ни ротозеев среди чекистов не водилось, и от возможности пополнить автопарк они отказываться не стали. Да, в голову лезла всякая ерунда.

Если Серафиму Николаевну отпустили, значит, она действительно была ни при чём. Или не значит. Тьфу ты, вот же засела в мозгах эта бдительность-подозрительность! Товарищ Березин умел подавать информацию так, что любой факт начинал двоиться, троиться, играть, как говорили в моём времени, новыми смыслами. Хотя тут мне вполне хватило бы одного-единственного, старого, чтоб не плодить ни сущностей, ни подозрений. Ладно, сейчас главным и самым важным для дела было то, что Ильина вернулась. Значит, ведущий хирург снова в строю, можно выдохнуть и перераспределить столы обратно. Проверив сперва её состояние.

Серафиму отпаивали чаем в кухне Зина и Оксана. Девчата-сёстры и санитарочки сидели рядом и стояли у стенок, как птенцы, вытягивая шеи, боясь пропустить хоть слово.

– А ты чего? – сквозь прижатые к губам пальцы, громким шёпотом спросила Плетнёва.

Выглядела наша новая заведующая пищеблоком так, будто сидела перед телевизором, подавшись всем могучим телом вперёд, и изо всех сил переживала за какую-нибудь рабыню Изауру или просто Марию. Только телевизоров тут не было.

– Расписалась, где следовало, и вышла. А там как раз Николай встречал, – ответила товарищ военврач, глядя на меня. Видать, к самому финалу истории я подоспел.

– Серафима Николаевна, позвольте вашу руку, – я протянул правую, ладонью вверх, а левую заложил за спину, будто приглашая её на тур вальса.

Она мазнула взглядом по Смирновой и положила узкую кисть на мою, глядя непонимающе.

– Что случилось, Иван? – голос её чуть слышно подрагивал. Голос, но не пальцы.

– Случилось чёрт знает что. А впереди та же самая гора работы. Нужно было удостовериться, что вы готовы, – спокойно объяснил я. Поздно заметив взгляд Оксаны, о который можно было не просто споткнуться, а ногу сломать. Или обе. Или все четыре на двоих.

– Это не первая моя война, – уже спокойнее ответила Ильина, чуть дрогнув уголками губ. – Я в порядке, могу оперировать. Интересный у вас способ определения профпригодности, коллега. Как у одного пожилого командира, с которым я беседовала не так давно. Он точно так же сделал.

– Ну, у некоторых мысли сходятся, – буркнул я, понимая, что говорила она скорее всего о Березине. – Так быстрее всего.

– А мы не блох тут ловим, доктор, – пробасила Зина, глядя с тревогой на Оксану, у которой со щёк сходили красные пятна. Неохотно так сходили. – Нам тут торопиться некуда.

– Это приём пищи у нас строго по графику, – перевёл глаза на неё я, – а раненые, как вы говорите, взяли моду помирать чуть что, без предупреждения. Загодя не изготовишься.

– Опять уел, гад такой, – фыркнула она. Заметив, как я покосился на Смирнову. – Так, как заведующая пищеблоком, прошу дать ровно пять минут на окончательное приведение в боеготовность товарища военврача. Имею кофе со сгущёнкой.

Последняя фраза была сказана почти интимно, трепещущим шёпотом, от которого, кажется, даже у меня сердце забилось быстрее, а во рту стало слаще.

– И нам! – пискнули две или три санитарки или сестры позади.

– По одной чайной ложке! – сурово повысила голос Плетнёва, доставая откуда-то банку с такой родной бело-сине-голубой лентой. Вздох предвкушения пронёсся по рядам зрителей и слушателей. Под него я и вышел.

Вадим Горелов пришёл в себя. Говорить ему, как и Козыреву, с которым они лежали теперь в одной палате, я не разрешал, но состоянием швов и звуком дыхания был доволен. Хотя нет, скорее – удовлетворён. И немного удивлён тем, что у меня всё получилось без привычного оборудования и даже без ИВЛ. Видимо, сошлись удачно профессионализм одного врача из будущего и яростное желание жить одного молодого лётчика. И звёзды, наверное, стояли в тот раз удачно.

На геройском капитане разведки швы подживали хуже. Но радовало, что то уродство из хромированного шпателя и сталистой проволоки, на которой держалась его правая большая берцовая кость, выдержало тот его рывок. Врать Митяю я тоже не стал, сказав, что если бы нога развалилась снова, то её вероятнее всего пришлось бы ампутировать по колено. Глаза Козырева давали понять, что в содеянном он не раскаивается ни грамма, но за честность признателен и гарантирует больше режима не нарушать. Если не будет больше никаких эксцессов. Проследить за этим обещал Мальцев, вошедший к ним в палату, когда я уже собирался выходить.

– Иван Николаевич, Коля сказал, задумка с постом у входа для фиксации времени ваша была? – спросил-утвердил он.

– Без отчества можно, и на «ты». Иван – я протянул ему руку, которую он тут же и пожал, вызвав какую-то понимающе-добрую улыбку на обрамлённом бинтами лице Козырева. – Моя, да.

– Спасибо. Удобная штука и полезная. Людей не хватает, про возможность задействовать выздоравливающих я не подумал, – если он и смущался, то заметно этого не было. Он вообще всегда выглядел не то как деревянный столб, не то как стальной канат.

– Да не за что. Одно дело делаем, – пожал я плечами.

– Какое? – вопрос тоже прозвучал без эмоций, но взгляд внимательный выдал интерес.

– Воюем. И побеждаем, как я слышал, – ответил я и вышел. В третьей операционной уже ждали.

Света Костакова вернулась к вечеру. Я как раз только вошёл в ординаторскую, едва сев к столу и потянув руки в сторону кружки, над которой курился призрачно-седой парок.

– Иван Николаевич, есть разговор, – выпалила она громким шёпотом, вообще неожиданным для помещения, где сидели люди. – Не при всех.

Хмурый Гранин что-то писал, пристроившись у подоконника, Катя Белова заполняла формуляры, Ильина тренировалась вязать разные узлы обеими руками одновременно – я научил. То, как посмотрела на Свету геройская товарищ военфельдшер Смирнова и вовсе настоятельно требовало начать переживать за тощую. Она окинула Костакову взглядом, каким осматривают раненого на сортировке: степень повреждений, прогноз на выживание. Прогноз, кажется, удручал.

– Пойдём, – я встал, накинул шинель, висевшую на вешалке у двери. – Соорудите Свете тоже чайку, что ли? Вон бледная вся, пешком с Энгельса шла, а там ветер какой…

Уходя и прикрывая за собой дверь, я слышал за спиной бормотание Оксаны. Она как раз потянулась к чайнику, и до меня донеслось что-то про всю родню по материнской линии – и щуплой Светки, и самого Энгельса, и почему-то Карла Маркса, которого товарищ Смирнова ласково назвала «патлатой падлой в бороде».

Мы отошли к лавочке, где никого не было. Облюбовавшие её за лето и раннюю осень водители по причине наступления холодов перебазировались ближе к кухне. Или по какой-то другой причине, но их голоса с того крыла доносились частенько, сопровождаемые смехом товарища Плетнёвой.

– Это вам, Иван Николаевич! – Костакова залезла за пазуху и вытянула оттуда свёрток в плотной коричневой обёрточной бумаге, перевязанный бечёвкой. У приличных военфельдшеров, как некстати подумалось мне, это называлось бы «достать из-под груди», но в Светином случае выходило исключительно «из-за пазухи».

Я развернул бумагу. Внутри свёрточка обнаружились часы. Наручные, с широким кожаным ремешком, прямоугольные, массивные, как кирпич. Корпус сиял, секундная стрелка, отдельная, под часовой и минутной, бегала по кругу. Почему-то бросилась в глаза забавная «семёрка», больше похожая на «двойку» вверх ногами – цифры на белом циферблате были будто рукописными. Я перевернул часы и увидел на задней крышке гравировку: «От УНКВД Тамбовской области тов. Николину И. Н. с благодарностью и на добрую память».

– Андрей Ильич сказал, что вам, как доктору, без часов никак, – тараторила Света, заглядывая мне в лицо и приподнимаясь на цыпочки. Глаза её горели любопытством, нос, казалось, заострился ещё больше. – Там и надпись есть!

Я молчал, разглядывая подарок. Часы в это время были вещью штучной, дорогой. Тут умели ценить время, которое на войне имело совсем другое значение, так похожее на привычное врачам. В операционной важно время наложения жгута, важна каждая секунда, проведённая без пульса или дыхания, и часы на руке – такой же рабочий инструмент, как зажим. Или скальпель. Мысли о котором снова заставили нахмуриться.