Текст книги "К нам едет… Ревизор 2 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Я медленно переложил ложку из одной руки в другую, чувствуя, как во мне поднимается холодное, деловое спокойствие. Ситуация переставала быть предположением или планом и превращалась в реальную заварушку со сроками и последствиями.

– Это и была наша цель, Алексей Михайлович, – ответил я. – Вчерашний ужин должен был заставить их нервничать и спешить, и, признаюсь, я ожидал ошибок, но не предполагал, что всё провернут так быстро. Однако ж подумайте вот о чём. Теперь они, по сути, сами роют себе яму, каждый на своём участке.

Ревизор оторвал взгляд от скатерти и посмотрел на меня.

– Вы полагаете, что мы ещё не опоздали? – спросил он. – Ведь подлог такого размаха…

Он не смог договорить и снова опустил голову.

– Я полагаю, что времени у нас почти нет, – ответил я, отломив кусок хлеба. – Пока ваш батюшка не прибыл в уезд, весь этот гадюшник нужно закрывать к чёртовой матери. Простите за грубое выражение, но другого слова я подобрать не могу. Ведь тратятся государственные деньги, в топку идут не просто строки, а жизни людей. Вам придётся задействовать все полномочия, какие только у вас есть, и начинать полноценную проверку прямо сейчас.

Ревизор глубоко вздохнул, собираясь с силами для возражения или согласия, но в этот момент раздался короткий стук в дверь. Алексей Михайлович отодвинул тарелку и выпрямился.

– Войдите.

Дверь приоткрылась, и на пороге появился гостиничный слуга, аккуратно причёсанный, в чистом сюртуке, с выражением подчеркнутого почтения.

– Просили передать немедля, ваше благородие, – он протянул запечатанный конверт на подносе.

Ревизор снял письмо с подноса двумя пальцами и коротким жестом отпустил слугу. Когда дверь снова закрылась, Алексей Михайлович открыл конверт и пробежал текст глазами, невольно усмехнувшись.

– Купеческое общество, – озвучил он, медленно опуская лист. – Просят оказать честь визитом, познакомиться и обсудить состояние торговли и благополучие уезда.

Алексей Михайлович перечитал письмо уже вслух, пробуя каждую строку на вкус и пытаясь нащупать в ней скрытый смысл, который ускользал при первом взгляде:

– Купеческое общество имеет честь пригласить ваше благородие сегодня… – читал он, слегка приподняв бровь, затем опустил лист на стол и пожал плечами. – Надо признать, весьма своевременно.

Впрочем, вежливость формулировок не могла скрыть очевидного: приглашение появилось с удивительной поспешностью.

– Первое движение, – шепнул я, больше себе, чем ему.

– Простите?

– Ничего, просто отмечаю, как быстро уезд проявляет заботу о вашем досуге в связи с последними обстоятельствами.

Ревизор усмехнулся краешком губ, но сказать ничего не успел, потому что в дверь снова постучали. Ревизор на мгновение замер, затем бросил на меня быстрый взгляд:

– Однако ж… Войдите.

Тот же слуга появился на пороге, и теперь в его почтительном поклоне ощущалась неловкость. Даже на его взгляд всё это было странно, но задавать вопросы было не его делом.

– Ещё одно письмо, ваше благородие.

На этот раз конверт был украшен гербовой печатью, более тяжёлой и официальной, чем предыдущая. Алексей Михайлович вскрыл его ножом для бумаги и пробежал глазами несколько строк, после чего начал читать вслух, уже не скрывая иронии.

– Уездный предводитель дворянства имеет честь пригласить… обед… знакомство… забота о моём удобстве… – он отложил лист и негромко рассмеялся. – Гостеприимный уезд, Сергей Иванович!

Я ответил сухой улыбкой. Мы оба понимали, что всё это, конечно, отнюдь не совпадения. Приглашения ложились на стол одно за другим так, будто составляли расписание ревизора, заранее продуманное и согласованное.

Я собирался поделиться своими соображениями с Алексеем Михайловичем, когда в дверь постучали в третий раз. Слуга вошёл заметно быстрее обычного и поклонился чуть ниже, чем прежде.

– Простите, ваше благородие… ещё доставили.

Он протянул конверт обеими руками, будто намекая, что хочет как можно скорее избавиться от него и уйти. Алексей Михайлович даже не стал садиться, вскрыл письмо стоя и начал читать сразу вслух.

– Приглашение посетить склады и ознакомиться с хозяйственной частью уезда… сегодня же.

Ревизор медленно опустил письмо на стол рядом с двумя предыдущими и развел руками.

– Вот так композиция!

Я придвинул к себе письма и разложил их на столе в одну линию. Бумага отличалась плотностью, печати – рисунком, почерки – наклоном. Однако чем дольше я на них смотрел, тем отчётливее проступала общая мысль, скрытая за вежливыми формулировками.

Ревизор наблюдал за моими действиями молча и уже без наивной готовности принимать происходящее за проявление провинциального гостеприимства, что заслоняла ему взор еще неделю назад. Алексей Михайлович все понимал.

– Однако, это интересно, – выдал он, не дожидаясь моих слов. – Они хотят занять весь мой день. Сергей Иванович… а что лично вы об этом думаете?

– Думаю, это не случайность, Алексей Михайлович. Ещё вчера уезд действовал как единый механизм. Одно приглашение и одна линия поведения. Сегодня же приглашения приходят отдельно, но… почти наперегонки.

– Вы хотите сказать, они перестали действовать вместе? Но ведь время приглашений не совпадает, и…

– Думаю, так, – подтвердил я. – После вчерашнего вечера между ними возник раскол, и теперь каждый старается успеть первым вас задобрить и переубедить, не дожидаясь общего решения. Но при этом у них остаётся одна задача на всех – не позволить вам оформить все результаты проверки до приезда вашего отца. Вот они и предлагают вам плотное расписание, в котором почти не остаётся времени на работу. Забота о вашем удобстве, только удобство это предназначено не вам.

– Значит, вы полагаете, они боятся друг друга…

Я кивнул, не став скрывать удовлетворения.

– Система дала трещину, Алексей Михайлович. Пока она почти незаметна и скрыта под формальностями, но уже достаточно глубока, чтобы изменить поведение людей.

Я отошел от стола и сделал несколько шагов по комнате, чувствуя, как мысли окончательно складываются в решение, которое нельзя откладывать ни на час, ни на полчаса.

– Вот именно поэтому, Алексей Михайлович, нужно действовать, – заявил я, остановившись у окна. – У нас слишком мало времени, чтобы разыгрывать партию медленно и осторожно.

Ревизор поднялся вслед за мной.

– Да, Сергей Иванович, вы абсолютно правы. Нам следует немедля приступить к полноценной ревизии. Для этого созданы все благоприятные условия, какие только могли сложиться. И вы правы, нужно раздавить это змеиное гнездо, пока… до приезда отца, чтобы…

Он сжал губы, будто не в силах договорить, но через секунду всё же продолжил:

– Чтобы у него не осталось ни малейшего повода повернуть всё вспять.

Следуя своей привычной поспешности, ревизор уже потянулся к перчаткам, лежавшим на столе рядом с шляпой. Я тоже взял свою шляпу, и в этот самый момент в дверь постучали снова.

Ревизор бросил быстрый взгляд на стол, где лежали конверты, и заметно поморщился.

– Если это ещё одно приглашение, я, право слово, начну отвечать отказами, не вскрывая, – выдал он с явным раздражением. – Войдите.

Дверь открылась шире обычного, и на пороге появился не слуга, а сам хозяин гостиницы. Он остановился у порога и поклонился значительно ниже, чем требовала простая вежливость.

– Прошу простить за беспокойство, ваше благородие, – начал он, заметно волнуясь. – Но я счёл своим долгом известить вас лично.

Объёмистые щеки его покраснели. Ревизор сделал шаг навстречу и вопросительно поднял брови.

– Поскорее, прошу вас, Павел Порфирьевич. Что случилось?

Хозяин гостиницы на мгновение замялся, собираясь с духом.

– В город уже въезжает экипаж из губернии. Мне сообщили на почтовом дворе, что господин ваш батюшка изволят прибыть в гостиницу ровно через два часа. А значит, через час экипаж будет в городе!

Тот ещё раз поклонился и тихо удалился, аккуратно прикрыв за собой дверь. Приглашения, письма, разговоры о складах и обедах тотчас утратили прежнюю значимость, уступая место событию куда более высокого порядка.

Я сразу понял масштаб, потому что слишком хорошо знал, как устроены подобные цепочки власти, пусть даже и в иной эпохе.

– Значит, всё происходит вовремя, – поделился я.

Алексей Михайлович стоял неподвижно, всё ещё держа в руке перчатки, и, казалось, не сразу понял смысл моих слов.

– Вовремя? – переспросил он.

– Для уездной администрации, – уточнил я. – Высшая власть появляется именно в тот момент, когда начавшееся расследование только начинает приносить первые результаты.

Ревизор аж опустился обратно в кресло, словно внезапно почувствовал усталость.

– Что ж, мы опоздали… – пробормотал он.

А я вспомнил, как загадочные надписи, едва я только очнулся здесь, охарактеризовали его: решительный. Именно так, нужно только не позволять этой решительности гаснуть.

– Я полагаю, – начав говорить, я тут же сел напротив него, улавливая максимум его внимания, – что теперь в игру входит сила, способная остановить весь процесс одним решением. Один разговор за закрытой дверью способен превратить ревизию из угрозы в формальность и направить её в безопасное русло.

Алексей Михайлович помассировал виски и на мгновение закрыл глаза.

– Отец… не станет вмешиваться в службу, – сказал он, однако в его голосе прозвучало сомнение.

– Возможно, – ответил я, хотя и сомневался в этом. – Но уездная власть получит шанс вернуть контроль над ситуацией через высшее начальство.

– Фух… – выдохнул ревизор. – Значит, теперь я оказываюсь между двумя уровнями власти…

– Его мнение может оказаться решающим, – кивнул я. – Поэтому идемте, Алексей Михайлович, мы должны встретить Михаила Апполоновича лично.

С первых шагов с крыльца становилось ясно, что уезд вовсю, хоть и наспех, готовится к встрече высокого гостя. Улица, по которой мы шли, казалась знакомой и в то же время чужой: её приводили в порядок с такой поспешностью, что старания выглядели, скорее, неестественными.

Там, где накануне стояли мутные лужи и глубокие колеи, теперь виднелись широкие полосы свежего песка, а по обочинам лежали аккуратные кучки мусора – понятно, что скоро исчезнут и они.

У самого поворота двое дворников с усердием работали метлами, а когда мы поравнялись с ними, один из них приподнял картуз и поклонился ревизору с почтением.

Ревизор поздоровался в ответ и взглянул на меня коротко, но ничего не сказал. Щёки его порозовели, челюсть сжалась. Мы продолжили путь, и чем дальше уходили от гостиницы, тем отчётливее становилось ощущение, что город прихорашивался, словно девица на выданье.

На перекрёстках стояли городовые, причём не по одному, как прежде, а по двое и даже по трое. Каждый из них держался подчеркнуто прямо, словно ожидал внезапного смотра. Один из них, заметив ревизора, поспешил коснуться козырька и вытянулся по струнке, являя собой живое доказательство безупречного порядка.

– Любопытно, – пробормотал Алексей Михайлович, – вчера я видел их значительно меньше.

Мы миновали несколько лавок, и здесь перемена ощущалась ещё сильнее. Торговцы стояли прямо у дверей, будто только и ждали случая поприветствовать любого, кто мог оказаться человеком из канцелярии или губернии. Один купец, заметив нас, поспешил выйти на крыльцо и раскланялся с такой поспешностью, что едва не уронил картуз и связку ключей.

– Покорно желаю здравствовать, господа, – сказал он с улыбкой.

– Благодарю, – ответил ревизор, слегка кивнув, и мы двинулись дальше.

У зданий присутственных мест уже собирались служащие в мундирах, образуя небольшие группы, где младшие держались чуть позади старших, а разговоры велись приглушённо и чинно.

– Вам не кажется, что мы вышли на прогулку в день большого праздника? – шепнул Алексей Михайлович. – Словно Пасха на дворе.

Он едва заметно усмехнулся и поправил перчатки, после чего на некоторое время мы замолчали. Сам город говорил за себя, и говорил достаточно убедительно. С каждым шагом яснее становилось, что уезд будто избавился от всего, что могло бы нарушить впечатление спокойствия и благополучия.

Я даже поймал себя на мысли, что вчерашний уезд и сегодняшний – это словно бы два разных города.

Алексей Михайлович вскоре заметно притих, и я видел, что мысли его заняты человеком, ради которого этот город с утра выворачивали наизнанку, пряча неприглядное.

– Отец привык судить по первому впечатлению, – сказал он, не глядя на меня. – И редко меняет это мнение впоследствии.

Он усмехнулся безрадостно и покачал головой.

– И если он, проехавшись по улицам да заведениям, решит, что всё благополучно, ревизия будет свёрнута. Завершена. Скажут, что тревоги преувеличены и всё можно исправить обычным порядком. Мол, где не бывает, чего-то недосчитались…

– И тогда всё вернётся на прежние места, – добавил я.

– Именно этого я и опасаюсь! Ведь тут вовсе не о небрежности речь!

Мы свернули на широкую улицу, где должен был остановиться экипаж, и разговор сам собой оборвался, потому что издалека стало видно: мы пришли не первыми. Площадка перед присутственным зданием уже была занята, и расстановка людей говорила о значении ожидаемого события куда убедительнее любых слов.

Городской глава Голощапов встал ближе всех к дороге, заранее примеряя на себя роль хозяина встречи. Его тёмный сюртук выглядел безукоризненно.

Чуть поодаль стоял гласный думы Мухин, беседовавший вполголоса с двумя чиновниками, и хотя разговор их казался непринуждённым, каждый из них то и дело переводил взгляд на дорогу, боясь пропустить звук колёс.

– Посмотрите, как они выстроились, – прошептал Алексей Михайлович, снова сжимая губы.

– Здесь нет случайных мест, – пояснил я. – Каждый стоит там, где его должны увидеть первым.

Мы подошли ближе, и несколько чиновников рангом ниже поспешили поклониться ревизору. Он ответил коротким кивком, и движение получилось резким. Напряжение и досада росли в душе Лютова непомерным комом.

Голощапов заметил нас и сделал несколько шагов навстречу, приветливо улыбаясь, однако улыбка его казалась слишком выверенной, чтобы быть простой вежливостью.

– Алексей Михайлович, – начал он, кланяясь, – честь для нас ожидать прибытия столь высокого гостя вместе с вами.

– Благодарю, – ответил ревизор сдержанно. – Полагаю, дорога не задержит экипаж.

Голос его был ровным, и я догадывался, каких усилий ему это стоило.

– Мы также на это надеемся, – сказал Голощапов и невольно бросил быстрый взгляд в сторону дороги.

В воздухе витала подчеркнутая торжественность, но под внешним спокойствием чувствовалось напряжение, похожее на тишину, предшествующую грозе. Чиновники говорили короткими фразами, переговаривались вполголоса, и каждый из них время от времени оглядывался туда, откуда должен был показаться экипаж.

Мы остановились чуть в стороне. И чем дольше мы стояли, тем заметнее становилось, что расстановка была выверенной, словно на поле боя, и никто не сдвигался более чем на полшага. Да и те через минуту-другую возвращались на прежние позиции, явно примеряясь к невидимой линии, с которой начиналась возможность первым обратиться к прибывшему гостю.

Голощапов и Мухин почти не смотрели друг на друга, но при этом каждый, кажется, и спиной, и носком сапога чувствовал, где находится и что делает другой.

Голощапов стоял ближе к дороге и время от времени медленно прохаживался, делая вид, что просто разминает ноги. Однако каждый его шаг неизменно возвращал его к точке, где должен был остановиться экипаж. Мухин же держался немного поодаль, окружённый своими людьми, и разговаривал вполголоса, но я замечал, как он тоже время от времени выходил на шаг вперёд, проверяя, достаточно ли выгодно его положение.

– Они стоят как на параде, – прошептал Алексей Михайлович, не отрывая взгляда от дороги.

– На параде хотя бы знают, кто главный, – ответил я. – Здесь же это ещё предстоит решить.

Ревизор едва заметно кивнул. Соперничество было почти осязаемым, хотя внешне всё взаимодействие смотрелось безукоризненно почтительным.

– Они уже делят внимание, – хмыкнул ревизор чуть слышно. – Ещё до того, как оно успело возникнуть.

– И каждый надеется успеть раньше другого, – добавил я.

Алексей Михайлович вздохнул и поправил воротник мундира, мы оба вновь перевели взгляд на дорогу. Ожидание, поначалу ещё скрашенное вежливыми жестами и короткими ремарками, постепенно превращалось в напряжённую тишину.

Эта тишина оборвалась внезапно, когда из-за поворота показался экипаж, и его узнали ещё прежде, чем он приблизился. Сначала донёсся ровный стук колёс, затем стали различимы силуэты лошадей, и почти одновременно по рядам чиновников прошёл едва заметный шёпот.

– Губернский, – произнёс кто-то вполголоса.

Я увидел герб на дверце, блеск упряжи и понял, что перед нами казённая карета, несущая с собой ту самую власть, ради которой всё утро превращали уезд в образцовую витрину.

Глава 11

Появление экипажа изменило всё мгновенно. Люди засуетились, поправляя воротники и пуговицы мундира, поглядывая на дорожку, сапоги и перчатки. Я заметил, как один чиновник торопливо провёл ладонью по рукаву, другой поправил перевязь сабли, а третий, едва заметно наклонившись, прошептал что-то соседу.

– Ну, началось, – сказал Алексей Михайлович, и на щеках его полыхнул румянец.

Экипаж подъехал ближе, мелкое, лихорадочное движение на площади на мгновение замерло, в следующую секунду превратившись в почти строевую суету. Чиновники выстраивались, удерживая заранее выбранные места, и поклоны начались ещё до того, как колёса окончательно остановились.

– Покорно рады приветствовать, – прозвучал чей-то голос.

Вслед за ним сразу же послышались другие приветствия, наложившиеся друг на друга, будто каждый боялся опоздать хотя бы на одно мгновение.

Голощапов и Мухин выступили вперёд одновременно. Они вышли к дороге с одинаковой поспешностью и остановились у самой дверцы экипажа, оба рассчитывая оказаться на расстоянии первого слова.

Голощапов слегка наклонил голову и вытянулся, готовясь к поклону, Мухин же поправил перчатку и сделал еще полшага вперёд, стремясь оказаться еще ближе. Оба прекрасно понимали цену первого впечатления.

Колёса экипажа, наконец, остановились, кучер натянул поводья. Дверца распахнулась, и в ту же секунду Голощапов и Мухин вновь одновременно сделали ещё один шаг вперёд.

– Честь для уезда встречать ваше превосходительство, – выдал Голощапов, наклоняясь.

– Искренне рады вашему прибытию, – Мухин склонился не менее почтительно.

При этом они едва ли не сталкивались плечами, а слова прозвучали почти одновременно и на мгновение наложились друг на друга. Каждый из них боялся уступить даже долю секунды, в которой можно было закрепить за собой право говорить от имени уезда.

Я сдержал ухмылку. Смотрелось всё это комично именно потому, что они этого не осознавали. Потому что считали свои действия единственно верными – и, судя по тому, как на карету глядел стоявший рядом со мной Алексей Михайлович, уже почти пришли к успеху.

Я склонил голову к плечу и чуть улыбнулся, вынуждая и его выровняться и глядеть повеселее.

– Уезд готов представить все сведения и оказать всяческое содействие ревизии, – заверил Голощапов.

– Позвольте заверить, – одновременно добавил Мухин, – что уездное общество прилагает все силы к поддержанию порядка и исправности дел. Мы будем рады предоставить любые документы и объяснения.

Их слова звучали учтиво и размеренно, но эта размеренность была слишком тщательно выверенной, заранее отрепетированной – словно они песни пели, а не разговаривали. Я заметил, как чиновники, стоявшие позади, сразу подхватили заданный тон, и в воздухе зазвучали негромкие одобрительные реплики, поклоны и вежливые уверения, складывающиеся в общий хор согласия.

– Уезд процветает, – сказал кто-то из служащих, склоняясь.

– Все учреждения действуют исправно, – добавил другой.

– Стараемся служить верно и усердно, – произнёс третий.

– Как быстро они нашли общий голос, – заметил Алексей Михайлович, не поворачивая головы.

Мы оба наблюдали за происходящим. Сейчас перед Михаилом Аполлоновичем искусно создавался первый и самый важный образ уезда, который должен увидеть центр.

Наконец, сам Михаил Аполлонович неторопливо поднялся со скамьи. Он был высок и сухощав, с аккуратно подстриженной седой бородой и внимательным взглядом. Даже в дороге он оставался безукоризненно собран: сюртук сидел без единой складки.

– Господа, дорога моя была неблизкой, – заговорил он, – и потому прошу простить, если до вечера я не стану злоупотреблять вашим вниманием.

Голощапов мгновенно улыбнулся своей привычной, тщательно выверенной улыбкой хозяина города. Однако я успел заметить, как эта улыбка на долю мгновения запоздала, будто главе понадобилось время, чтобы понять, куда именно повернёт разговор.

– Мы искренне надеялись, Михаил Аполлонович, что вы позволите нам устроить для вас небольшой ужин, – мягко начал он, разводя руками в жесте гостеприимства. – Уезд счёл бы за честь…

– Уезд окажет мне гораздо большую честь, – перебил его Михаил Аполлонович, даже не меняя выражения лица, – если займётся делом.

Мухин дёрнул бровями и поспешно подхватил разговор, словно пытаясь сгладить возникшую неловкость.

– Разумеется, разумеется, служебные заботы прежде всего, – заверил он торопливо и с лёгким поклоном. – Однако, быть может, вам будет удобнее отдохнуть с дороги, а уже завтра…

Михаил Аполлонович повернул голову к нему и окатил таким взглядом, что слова Мухина оборвались сами собой.

– Отдыхать я намерен в гостинице, – сказал он. – А сегодня же вечером мы соберёмся в уездной управе и заслушаем доклады о действительном положении дел.

Я краем глаза заметил, как Голощапов побледнел. Мухин, к которому пока что и обращался Лютов-старший, дёрнул подбородком, его губы на миг сжались в тонкую линию, прежде чем он снова заставил себя улыбнуться.

– Сегодня же… вечером? – переспросил Голощапов осторожно, надеясь, что ослышался.

– Именно сегодня, – подтвердил Михаил Аполлонович. – Дорога утомляет, но не настолько, чтобы откладывать самоё суть приезда, то есть службу. Я намерен сейчас же отправиться в гостиницу, а к вечеру прошу присутствующих господ обеспечить присутствие всех должностных лиц, чьи отчёты относятся к управлению уездом.

Просьба в устах этого человека звучала как приказ. Мухин поклонился первым.

– Без сомнения, всё будет подготовлено, – поспешно заверил он.

Голощапов поклонился следом.

– Уездная управа будет готова принять вас, Михаил Аполлонович, – сказал он, тщательно подбирая слова. – Все необходимые бумаги будут собраны.

Я поймал себя на том, что внимательно наблюдаю за их лицами. Эта встреча должна была быть торжеством их замысла, но стала не праздничной, а короткой и опасной.

Михаил Аполлонович же лишь коротко кивнул, завершая разговор.

– Благодарю, господа. До вечера.

На этом он направился к новому экипажу, поджидавшему его чуть поодаль. Голощапов, едва не подпрыгнув на месте, оббежал высокого гостя. Он остановился у экипажа и протянул руку к дверце, явно желая сопровождать Михаила Аполлоновича до гостиницы. Но гость остановился у подножки и медленно покачал головой.

– Благодарю, господа, однако в дороге я предпочитаю тишину. Работа предстоит большая и важная, думаю, вы с этим согласны.

Он уже заметил чуть ранее Алексея и повернулся к нему.

– Прошу, – отец кивком предложил сыну присоединиться к поездке.

Рука Голощапова так и остановилась на полпути к дверце, и на лице главы мелькнула растерянность, которую он поспешил скрыть поклоном.

– Разумеется, – прошептал он с натянутой улыбкой. – Как вам будет угодно.

Мухин поклонился прямо оттуда, где и стоял, и быстро отвёл взгляд, будто не желал встречаться глазами ни с кем из нас.

Лютов кивнул мне, и мы вместе поднялись в экипаж, дверца мягко захлопнулась. Шорох улицы остался снаружи, вместе с поклонами, улыбками и осторожной вежливостью – всем тем, что окружало нас со всех сторон.

Михаил Аполлонович тут же снял перчатки и аккуратно сложил их на коленях, затем на мгновение прикрыл глаза, прислушиваясь к собственным мыслям.

– Где бы я ни появлялся, – сказал он, не открывая глаз, – меня встречают одинаково радушно. Ужины, поклоны, заверения в преданности и усердии. Всё неизменно.

Алексей Михайлович молчал, внимательно слушая. Румянец уже схлынул, и теперь, в тени кареты, он казался бледным, но держался хорошо.

– И всякий раз, – продолжил Михаил Аполлонович, – я готов биться об заклад, что каждый из этих господ в глубине души желает мне одного: чтобы я поскорее уехал и больше не возвращался.

Мужчина открыл глаза и посмотрел на сына с лёгкой усмешкой.

– Запомни, Алексей: чем приветливее встреча, тем меньше в ней искренности.

Ревизор чуть кивнул, и в его лице мелькнуло напряжение.

Михаила Аполлонович же постучал тростью по полу экипажа.

– Трогай, – сказал он кучеру через окошко.

Экипаж мягко качнулся, колёса скрипнули, и мы тронулись с места, оставляя позади чиновников, стоявших на дороге и смотревших вслед, пока улица не скрыла их за поворотом.

Экипаж катился по неровной мостовой, и несколько минут внутри повисла тишина. Сквозь небольшое окошко пробивался рассеянный дневной свет, колёса равномерно постукивали по камню.

Михаил Аполлонович сидел напротив сына, держа трость на коленях, и между ними ясно чувствовалось напряжение. Нет, они не были врагами, но что-то давнее мешало им поговорить спокойно и сердечно.

Наконец, Лютов-старший слегка улыбнулся, и его улыбка оказалась неожиданно тёплой, на мгновение вернув его из служебной роли к роли отца.

– Рад тебя видеть, Алексей. Признаться, давно ждал случая убедиться собственными глазами, как ты справляешься.

– Благодарю, батюшка, – ответил ревизор. – Стараюсь служить по совести.

– Я никогда и не сомневался, что справишься, – продолжил Михаил Аполлонович. – Первое самостоятельное поручение всегда самое тяжёлое, но именно оно и показывает, чего стоит человек. Такая служба тебе по плечу.

Михаил Аполлонович быстро погасил улыбку, опустил взгляд на трость, затем снова поднял глаза.

– Теперь к делу. Как продвигается проверка?

Алексей Михайлович поспешил объясниться.

– Начата осмотром ведомств и сбором первичных сведений, – пояснил он. – Однако с первых же дней вокруг ревизии возникло заметное движение.

– Так. Жалобы откуда появились? – последовал следующий вопрос.

– Из разных источников, – ответил ревизор, не сдержавшись и бросив быстрый взгляд на меня.

– И отчего же, по твоему мнению, вокруг обычной ревизии поднялся столь сильный шум?

Алексей Михайлович на мгновение замолчал.

– Полагаю, местные власти опасаются последствий проверки.

Михаил Аполлонович кивнул, услышав именно то, что ожидал.

Чем дольше длился разговор, тем яснее становилось, что Михаил Аполлонович задаёт вопросы для того, чтобы сверить уже известное с услышанным от сына. Был ли Алексей Михайлович прав, считая, что тот своего мнения, раз сложив, уже не меняет? Или дело было вовсе в ином?

– В уезде, что же, говорят о жалобах на медицину? – продолжил задавать вопросы Михаил Аполлонович.

– Да, такие сведения имеются, – ответил ревизор. – Проверка этих вопросов уже начата.

– Уже начата, – повторил Михаил Аполлонович. – Начата, значит. И именно поэтому вокруг вашего прибытия поднялся столь редкий для уездного города шум.

Да, мнение его, кажется, было вполне готово – и он почерпнул его из писем и объяснений, явно кем-то написанных и им полученных ещё до приезда сюда.

– В столице считают, – продолжил Михаил Аполлонович, – что вы действуете слишком поспешно.

Алексей Михайлович не растерялся.

– Поспешность, батюшка, здесь может оказаться единственным способом действия.

Михаил Аполлонович на это лишь медленно покачал головой.

– В столице считают иначе.

Я прекрасно понимал, что приезд столь высокого лица вовсе не означает поддержку начатой ревизии. Он приехал оценить последствия, которые, по его мнению, уже успели возникнуть.

И теперь подался вперёд и посмотрел на сына пристально, уже без тени прежней мягкости.

– Ты понимаешь, какое движение вызвал своим появлением? – спросил он. – Ты всколыхнул весь уезд за считанные дни.

Алексей Михайлович хотел ответить, но отец не дал ему договорить. Он резко ударил кулаком по колену.

– Что ты натворил, Алексей? – процедил он. – Я доверил тебе это поручение.

Ну и на этот раз Алексей Михайлович не собирался так просто отступать, хотя и резко побледнел.

– Батюшка, здесь всё гораздо хуже, чем кажется со стороны. В уезде бог весть что творится…

Он продолжал говорить открыто, как и сам Михаил Аполлонович, который ничуть не смущался моего присутствия. Я же почувствовал, как разговор постепенно уходит в сторону, где каждая новая фраза будет лишь усиливать напряжение между отцом и сыном. Очевидно, что если дать этой линии продолжаться, то она неизбежно превратится в спор, тогда как настоящая проблема уезда так и останется на уровне предположений. Потому я решился вмешаться, чтобы изменить направление беседы.

– Позвольте предложить одно соображение… – заискивающе сказал я.

Для него я был просто писарем, и тут уж надо было на время наступить на горло своей привычке к независимости.

Михаил Аполлонович перевёл взгляд на меня, будто ожидал, что рано или поздно я заговорю, но рад этому всё же не был.

– Слушаю вас.

– Быть может, стоит на время прервать поездку и осмотреть город сейчас же, – предложил я. – Некоторые обстоятельства легче понять на месте, чем по докладам.

Я говорил как можно спокойнее, стараясь, чтобы предложение звучало деловым, а не дерзким. Михаил Аполлонович молчал несколько мгновений. Затем чуть улыбнулся.

– Я благодарю вас за усердие, – ответил он. – Позвольте, как?..

– Сергей Иванович.

– Так вот, Сергей Иванович, в этом нет необходимости. Поверьте, мне уже известно достаточно, чтобы не нуждаться в подобной прогулке. Нарушения существуют, в этом нет сомнений. И я не из тех, кого убеждают показными картинами.

Слова прозвучали мягко и вполне вежливо, невзирая на чины, однако смысл их был предельно ясен. Ничего из того, что мы могли бы показать Михаилу Аполлоновичу, не являлось бы для него каким-то сюрпризом.

Экипаж начал замедлять ход, и сквозь окно показался знакомый фасад гостиницы. Кучер потянул поводья, и наш разговор сам собой оборвался.

Едва наш экипаж остановился у крыльца, я заметил, что пространство перед входом и здесь занято людьми. Чиновники, а некоторые лица я узнавал (они будто бы телепортировались сюда со станции), стояли полукругом, немного позади держались городовые в форменных сюртуках. Ближе к ступеням суетились слуги, поправлявшие ковёр у входа и украдкой поглядывавшие на подъехавший экипаж.

Дверцу распахнули ещё до того, как кучер успел слезть с козел. На ступени сразу подался один из чиновников – худощавый, аккуратно выбритый и с папкой под мышкой. Михаил Аполлонович сошёл на мостовую, приняв поклоны встречающих. В этот самый момент чиновник с почти церемониальной точностью подал папку.