Текст книги "К нам едет… Ревизор 2 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Лакей неслышно подлил напиток в бокал хозяина дома, когда вдруг почти одновременно с последним словом главы раздался голос Мухина.

– Перед подписью документы проходят проверку думы, – заявил он, будто просто дополнял Ефима Александровича.

И это была не та оговорка, что вначале. Мухин теперь не просто уточнил порядок делопроизводства, а сделал это публично за столом главы. Александр Сергеевич слегка подался вперёд, опершись ладонями о край стола, и продолжил:

– Дума, разумеется, участвует в проверке документов. Таков установленный порядок.

Голощапов на мгновение замер, Мухин же смотрел не на него, а на других гостей, будто ждал от них таких же поддакивающих кивков, как на первые речи.

Я уже почти не сомневался в том, что Мухин действует с прицелом на будущее. И вот он, не остановившись взглядом более ни на ком, перевёл его на ревизора.

– Мы всегда стараемся лично контролировать важные бумаги.

Сказано было так, будто документы за Голощаповым ещё нужно пересматривать.

Несколько гостей обменялись взглядами, чувствуя напряжение, но не вполне понимая причину возникшей заминки. Доктор Татищев перестал есть и, не поднимая головы, стал внимательно наблюдать за говорящими поверх края тарелки. Тема явно интересовала его куда больше, чем жаркое на его блюде.

Голощапов вновь оказался вынужден вмешаться, и на этот раз заговорил чуть медленнее, выбирая слова.

– Канцелярия действительно готовит все документы, а дума их рассматривает, – объяснил он.

Кажется, и не сказал ничего нового, но совершенно иначе расставил акценты, да и голос его прозвучал излишне твёрдо.

– Именно так, – снова скривившись, как от головной боли, подтвердил Мухин.

Спор будто бы исчерпался, и за столом снова вновь пошли разговоры. Гости просили передать хлебницу, вернулись к обсуждению цен на муку. Напряжение рассеялось, но я понимал, что оно лишь прикрыто теперь тонким, кисейным слоем светской беседы.

Я не спешил вмешиваться и позволил разговору растянуться ещё на несколько минут. За это время слуги успели сменить блюда, аккуратно унося тарелки с остатками жаркого и ставя перед гостями новые, от которых поднимался пар и тонкий запах пряностей. Бокалы вновь наполнились, я сделал глоток и кивнул на чью-то реплику о дорожных работах на тракте.

Когда разговор снова коснулся дел уезда и хозяйственных забот, я потянулся к папке, которую принёс с собой.

Папка легла на скатерть между прибором и бокалом, я раскрыл ее. Внутри лежали два листа одного и того же дела, аккуратно сложенные один на другой. Первый лист был тем самым, который вовсе не должен был пережить сегодняшнюю ночь. На нём стояла печать, однако подписи никакой не было. Второй же лист подпись имел.

– Позвольте, я уточню один момент, господа, – привлек я к себе внимание.

Несколько человек замолчали и, вытянув головы, начали слушать, а те, кто ещё говорил, делали это тише. Звон посуды стал редким и приглушённым.

Голощапов заметил папку первым, и я увидел, как его взгляд задержался на ней на долю секунды, после глава поспешно отвёл глаза, будто не желал показать своего интереса. Он отложил вилку, положив её на край тарелки, будто бы отвлекаясь только на секунду.

– Вы что-то хотели уточнить? – спросил Ефим Александрович.

Мухин не посмотрел на бумаги, однако тоже перестал есть, сложил салфетку и приземлил её на стол рядом с прибором, после перевёл взгляд на меня, не скрывая интереса.

– Мы всегда рады любым уточнениям, – признался он.

– Господа, Алексей Михайлович хотел кое-что уточнить, – пояснил я.

Медленно достав один лист, я положил его перед собой рядом с прибором, не разворачивая к собеседникам.

– Накануне господину ревизору пришла некоторая документация, – продолжил я. – Он как раз запрашивал её из архива, и вышло так, что пришло две бумаги… и у них разные формы заверения. Полагаю, простая путаница, и кто-то из вас, господа…

– Как это – разные формы заверения? – удивился Голощапов вполне искренне, даже не заметив, что перебивает меня.

А вернее, что я дал ему эту возможность.

Глава слегка подался вперёд, желая лучше рассмотреть лежащий передо мной лист.

Я развернул документ и мягким движением пододвинул лист ближе к Голощапову, предлагая взглянуть на него, будто бы между делом. Бумага скользнула по дорогой гладкой скатерти к хозяину дома.

– Вот и господин ревизор устал недоумевать и просил меня уточнить, – заявил я. – Подскажите, как нынче, документ уже готов к подписи или ещё нет?

Голощапов взял лист, ещё не ожидая подвоха.

– Дайте взглянуть…

Взгляд заскользил по тексту, и несколько секунд не происходило ничего, кроме тихого звона приборов где-то на дальнем конце стола – гости там посчитали за лучшее вернуться к своей тарелке, раз ничего особенного не происходит. Однако затем взгляд городского главы замер на оттиске печати, и он прочистил горло, силясь скрыть растерянность и непонимание.

Поведя головой, будто ему тесен стал ворот собственной рубашки, Голощапов снова перевёл взгляд на текст.

– Любопытная бумага, – наконец, выдал он. – Скажите, откуда она у вас?

Конечно, отвечать на это должен был уже не я.

– Документ передан мне в числе прочих бумаг, подлежащих рассмотрению, – сказал ревизор.

Я краем глаза видел гласного Мухина. Его рука, державшая бокал, замерла в воздухе, а взгляд стал неподвижным и слишком внимательным. Если б только он мог теперь же испепелить взором листок, он бы это сделал. На его лице появилось выражение, слишком хорошо узнаваемое по людям из моего времени, когда те понимали, что не по адресу отправленное сообщение уже прочитано и ситуация вышла из-под контроля.

Александр Сергеевич узнал бумагу быстрее главы, и не мудрено. В глазах мелькнул быстрый расчёт, он уже перебирал возможные последствия и искал среди них наименее губительный.

– А… кхм. Печать настоящая, – заверил Голощапов. – Это, признаться, делает ваш вопрос любопытнее.

Он поднял взгляд и посмотрел на ревизора, пытаясь понять, где именно тут ловушка. Я же сложил руки перед собой на скатерти и сидел спокойно. Ревизор молчал, выдерживая ту же линию.

– Разумеется, господин ревизор не имеет вопросов по этому листу, – пояснил я ровно.

Голощапов медленно перевел взгляд на меня, выигрывая несколько лишних мгновений на размышление.

– Странно… – шепнул он, всё ещё держа лист в руках.

Я коснулся пальцами папки, в которой лежал второй лист. Тот, что теперь же мог превратить недоумение в открытый конфликт. Однако я тут же убрал руку. Сейчас этого не требовалось.

Голощапов, всё ещё держа лист перед собой, вдруг поднял взгляд резче, чем прежде. Его взгляд скользнул через стол и остановился на Мухине.

Тот встретил этот взгляд. Лица обоих вмиг лишилось привычной светской маски. Это отчуждение слышно было и в голосе.

– Вы это видели раньше? – сухо спросил Голощапов.

Мухин, все еще державший бокал за тонкую ножку, вынужденно сделал глоток. Он уже все понял. Выпив, поставил бокал на стол. До этой минуты опасность для Александра Сергеевича оставалась величиной призрачной и отвлечённой, частью привычного порядка вещей, в котором ревизия могла спрашивать, требовать ведомости, просматривать книги и отчёты. Все это укладывалось в знакомую логику служебной проверки.

Он бросил быстрый взгляд на ревизора, но спрашивать ничего не стал. Лишь наклонился вперёд, опершись ладонью о край стола, оглядел бумагу и с невозмутимым видом пожал плечами.

– Это, вероятно, черновой вариант, – пояснил он. – Обычная рабочая бумага. Боюсь, что к вам, господин ревизор, она попала по случайности. Мы всегда перепроверяем отчеты и, можно так сказать, помогаем ревизии до того, как она начинается.

Голощапов отложил добытый мной лист на край стола, не убирая при этом руки с бумаги.

– Черновик? – повторил он.

Взгляд мой, должно быть, стал жёстче, потому что гласный Мухин дёрнулся, а щеки его покраснели. Его пальцы, лежавшие на столовом ножике, вдруг сжались так сильно, что костяшки побелели. Он-то понимал, откуда взялся документ… но говорить что-либо вслух означало бы сдать себя с потрохами.

– Такие бумаги, господа, нередко ходят между канцелярией и думой, – пояснил Мухин. – Сначала составляются предварительные версии, затем вносятся поправки, затем уже подаются к окончательному утверждению. Рабочий порядок, можно сказать, обыкновенный.

Мухин, выдав неловкий смешок, так и повисший в воздухе, перевёл взгляд с Голощапова на ревизора и обратно, ожидая, кто из них первым даст реакцию. Александр Сергеевич прекрасно понимал, что за этим столом сидят люди, которые умеют складывать факты в цепочки.

Я решил немного подлить масла в огонь.

– Видимо, это какое-то недоразумение, что черновой вариант попал к нам по запросу, – вставил я. – Но ведь и в таком случае чистовой документ, полагаю, не будет отличаться по содержанию?

Голощапов понял намёк, край листа, который он всё никак не мог отпустить, заскрипел в его пальцах. Конечно, в его голове складывалась простая и опасная цепочка: если такое уже обсуждается за столом, значит, для этого есть основания. Его взгляд метнулся к Мухину, полный подозрения.

Мухин тоже повернул голову к городскому главе, и на мгновение их взгляды встретились над столом, как шпаги, которые уже вынули из ножен, но ещё не скрестили.

Для Александра Сергеевича моя фраза прозвучала как сигнал совсем другого рода. Будто я намекнул, что глава подсуетился, что он, в отличие от самого Мухина, теперь спасал себя заранее, и это предположение, судя по его лицу, оказалось для него почти очевидным.

Губы Мухина сжались в тонкую линию.

Оба обнаружили, что думают об одном и том же, но сделали из этого совершенно разные выводы. Голощапов первым нарушил паузу.

– Да-да, это какое-то полное недоразумение, – сказал он, при этом не сводя глаз с Мухина. – Я полагаю, что это недоразумение будет устранено, так сказать, в один момент.

Слова были обращены к нам с ревизором, но смысл их явно предназначался гласному. Я ничего не стал добавлять. Откинулся на спинку стула и сделал, наконец, небольшой глоток из бокала. Напиток оказался терпким и неожиданно крепким.

Голощапов и Мухин также обменивались короткими взглядами через стол. Городской глава, как человек неглупый и привыкший держать в руках власть уезда, уже складывал в уме цепочку событий. Для него теперь, хоть речь об этом и не велась, стало понятно, как появилось разрешение на въезд цирк, если он сам его не выдавал.

Потом глава, якобы заинтересовавшись салатом, попросил Мухина его подать и, когда тот протянул миску со сверкающей ложкой, Голощапов заговорил шепотом. Мне удалось расслышать, потому что гнев в нём был слишком силен, и слова вырывались почти что с рычанием:

– Занятно, как бумаги гуляют по уезду без моего ведома, – процедил он.

– Главное, чтобы они доходили до ревизии в полном порядке, – ответил Александр Сергеевич, едва шевеля губами.

Происходило ровно то, чего я и добивался: слова были произнесены, а намёки поняты.

Голощапов, положив себе салата, повернул разговор в безопасное русло. Он заговорил о дороге, шутливо ворча о весенней распутице, упомянул неисчислимые хозяйственные заботы уезда, затем перешёл к планам на ближайшие месяцы и с видимой учтивостью поблагодарил нас за визит.

– Господа, предлагаю вернуться к более приятным темам, – сказал он и поднял бокал, слегка кивнув прислуге, чтобы те не забыли вновь наполнить наши бокалы.

Однако прежнего равновесия уже не было.

Я наблюдал за хозяином дома. Голощапов оставался по-прежнему вежлив и сдержан, но в его жестах чувствовалась какая-то сковывающая сосредоточенность. Он теперь был очень занят мыслью, что часть власти ему вовсе не принадлежала. Что кто-то за этим столом то и дело действовал без его ведома.

Гласный же, напротив, начал говорить чаще прежнего. Я то и дело слышал его «Однако что ж…?» да «Скажите!», он поддерживал беседу и сам задавал вопросы, охотно комментировал слова других гостей и даже позволял себе лёгкие шутки, которые раньше от него не звучали в принуипе.

– А как, Ефим Александрович, нынче со строительством дороги к ярмарке? – спросил он, обратившись к хозяину дома.

Слуги в этот момент подали новое блюдо. Голощапов только чуть отодвинулся, чтобы принять тарелку с десертом, и тут же как ни в чем не бывало начал отвечать.

Ревизор тоже прекрасно понимал, что происходит. Алексей Михайлович почти не участвовал в беседе, отвечал коротко и сдержанно, слушал внимательно.

Потом же Голощапов внезапно поднялся из-за стола, заявив о необходимости выйти на минуту на воздух. Но в его движении было слишком много поспешности, чтобы поверить в простое объяснение. Потому я проследил за городским главой взглядом. Он прошёл вдоль стены, и я заметил, что ему сигнализирует слуга, появившийся в дверях.

С минуту он что-то говорил Голощапову, а затем наоборот – глава начал отвечать слуге. Наконец тот, поклонившись, исчез в дверях.

Так никуда и не отлучившись и будто бы забыв о мучившей его духоте, Голощапов спешно вернулся обратно к столу, причем сразу же поднял бокал и привлек к себе внимание гостей.

– Господа, прошу великодушно простить. Завтра уезд будет иметь честь принять высокого гостя из губернии, а потому вечер, к сожалению, придётся завершить ранее, нежели предполагалось. Михаил Аполлонович уже в пути!

Я увидел, как Алексей Михайлович прокашлялся после этих слов. Приезжал его отец, та самая власть, которая могла одним словом превратить ревизию в церемонию, а документы в пыльную формальность, лишённую всякой силы.

От автора:

Третья книга о Лексе Турчине, простом парне попавшем в жернова истории. Он приложит все силы, чтобы подготовить страну к схватке с фашисткими захватчиками

/reader/515109/4864118

Глава 9

За завтраком я допил чай быстрее, чем позволял приличный утренний разговор, поставил чашку на блюдце и поднялся из-за стола. Алексей Михайлович ещё держал чашку в руках и, казалось, собирался сказать что-то вежливое о свежести здешнего хлеба.

Этим, очевидно, он надеялся скрыть своё волнение.

– Алексей Михайлович, – я опередил ревизора, натягивая перчатки, – полагаю, разумнее начать утро с осмотра города. Что-то подсказывает мне, что после вчерашнего ужина мы в городе увидим куда больше, чем ожидали.

Во взгляде Алексея Михайловича мелькнуло удивление, которое он поспешил спрятать.

– Думаете, уже сегодня и увидим?

– Именно сегодня, – заверил я.

С формальной точки зрения мы шли ознакомиться с уездом при дневном свете, прогуляться, в конце концов. На деле же нам предстояла первая разведка после вчерашнего удара. Первый выход в поле, так сказать, когда бумага неизбежно должна встретиться с реальностью. Вот только реальность, похоже, у каждого была своя: у гласного, у главы и у нас.

Алексей Михайлович согласился без колебаний. Мы спустились по лестнице гостиницы и вышли на улицу, где город только начинал приходить в движение.

Ночь успела выстудить камень мостовой, и от него тянуло прохладой, что бодрила лучше любого кофе из моего времени. Лавки только открывались, тяжёлые ставни поднимались со скрипом. Дворники лениво скребли мостовую широкими метлами, сгребая пыль и мусор в аккуратные кучи.

У порога гостиницы дворник снял шапку и отступил в сторону, пропуская нас с почтением.

– С добрым утром, господа. Рано сегодня чиновники поднялись…

Алексей Михайлович ответил ему лёгким кивком.

– Служба не ждёт, – заключил он с лёгкой улыбкой.

Мы решили прогуляться и некоторое время шли молча, а потом Алексей Михайлович заговорил.

– Вы полагаете, мы действительно что-то заметим уже сегодня? – спросил ревизор.

Я замедлил шаг, чтобы идти рядом.

– Полагаю, – ответил я, – Оба заглотили крючки и теперь будут соревноваться с друг другом наперегонки – чья правда возьмет.

Алексей Михайлович слегка нахмурился, но ничего не ответил. Мы продолжили идти по утренней улице, и чем ближе мы подходили к управе, тем явственнее становилось ощущение, что город сегодня проснулся куда раньше обычного. И сделал это не по собственной воле.

Сначала я заметил экипаж у обочины, затем ещё один и ещё, пока не понял, что их что-то слишком много для такого часа.

Алексей Михайлович замедлил шаг, и я почти услышал, как у него в мыслях складывается первое сомнение.

– Странно… для такого часа что-то уж больно живо, рань ведь еще…

Я уже видел чиновников с острыми, напряженными плечами, заметил курьеров, перебегающих от одного здания к другому, и писцов, несущих под мышкой связки бумаг с поспешностью.

У крыльца управы кто-то выходил, кто-то входил, двери не успевали закрываться. В этой суете было что-то неуместное и потому особенно красноречивое.

Мимо нас почти бегом прошёл молодой писец, сжимая под мышкой пачку дел, перевязанную выцветшей тесьмой. Он так спешил, что едва не задел ревизора плечом, и от этого столкновения будто очнулся, резко остановился и поспешно снял шапку.

– Простите, ваше благородие! Срочно в управу велено.

– Ступайте, – ответил Алексей Михайлович, смерив его взглядом.

Я повернулся к юноше, будто из праздного любопытства, позволительного на утренней прогулке.

– С самого рассвета нынче бегаете?

– С рассвета? Нет-с… ещё до рассвета велено было явиться.

Он поспешно поклонился и почти бегом исчез в дверях управы.

– Рабочий день начался слишком рано, Алексей Михайлович, – хмыкнул я.

Ревизор нахмурился, явно вспоминая всё, что слышал и наблюдал вчера.

– Всё же полагаете, это связано с ужином у главы?

Я пожал плечами, не став делать поспешные выводы.

– В уездных городах случайности редки.

Мы шагали, прогуливаясь, вдоль улицы, и я заметил вывеску кондитерской неподалёку от управы, где широкие окна выходили прямо на крыльцо и позволяли наблюдать за происходящим, оставаясь частью обычной городской жизни.

– Завтрак не помешает, – я кивнул в сторону вывески кафе. – И отсюда открывается хороший вид на площадь.

Алексей Михайлович задержал взгляд на дверях управы на мгновение, внутренне взвешивая решение, после чего медленно кивнул.

– Думаю, чашка кофе сейчас будет кстати.

Мы свернули туда. Кондитерская оказалась маленькой и неожиданно уютной. Низкий потолок, потемневшие балки, запах жареного зерна и свежей выпечки как раз и создавали ощущение уюта.

Над дверью тихо звякнул колокольчик, когда мы вошли, и хозяин за стойкой поднял голову, оценивая ранних посетителей быстрым и внимательным взглядом. Мужчина явно привык точно угадывать чин и достаток по одному лишь покрою сюртука.

В зале уже сидело несколько посетителей, и все они неторопливо потягивали утренний кофе. Алексей Михайлович выбрал стол у окна, откуда открывался прямой вид на крыльцо управы и на поток людей, пересекающих площадь.

– Здесь можно наблюдать незаметно, – пояснил он, присаживаясь и укладывая перчатки на столешницу.

– Алексей Михайлович, кофе?

– Не откажусь, Сергей Иванович, буду премного благодарен.

Я, оставив ревизора одного за столом, направился к стойке, где деловито кипел медный кофейник. Кофейщик протирал чашку полотенцем и, заметив меня, слегка наклонил голову.

– Сударь, что подать?

– Две чашки кофе, будьте так добры.

– Сейчас будет, сударь. Только что из печи сдоба, отведать не желаете?

– Желаем, – ответил я. – Вензель с маком имеется у вас?

Пока кофейщик возился у медного кофейника, я прямо от стойки скользнул взглядом по залу. Внимание само остановилось на соседнем столе, где сидели двое писцов, которых невозможно было спутать ни с кем другим: дешёвые сюртуки, протёртые на локтях, усталые лица и пальцы, которые никакой щеткой не оттереть было от чернил. Они говорили тихо, сначала их слова терялись в перезвоне посуды, но я прислушался.

– Среди ночи подняли, – раздражённо прошептал один из них, – даже объяснить толком ничего не успели. Мол, приказ господина Голощапова. Гляди, господа уж и подушку у простого человека заберут.

Я сделал вид, что рассматриваю полки за стойкой: там стояли банки с кофе, сахаром и пудрой, а под ними – почти букетами смотрелись выставленные в стаканы квадраты бумаги, которую легко было выдернуть, чтобы завернуть пышку или отсыпать в кулёк хрустких баранок, но сам внимательно слушал разговор клерков.

– К нам же гласный приехал, – говорил второй. – Лично… тоже ночью. Велел старые дела перебирать. Бумаги всё несли и несли. Сначала думал, пара дел, а там, братец – ого! – целые шкафы…

Разговор за соседним столом продолжался. Один из писцов устало выдохнул:

– Переписывали книги прямо на месте. Чернила не успевали сохнуть. Гляди, палец нарывает, до пузырей об пёрышко стёр.

Его собеседник медленно покачал головой.

– Вот и у нас, в прошлую ревизию и вполовину такого не было.

– Сударь, – отвлек меня голос кофейщика.

Я принял из его рук небольшой деревянный поднос с бортами. Но возвращаться к столику не спешил – на мгновение задержался у витрины, будто раздумывал, не взять ли ещё конфет, и в конце концов, будто бы поддавшись слабости, ткнул ему в засахаренные орешки.

– Всю канцелярию подняли… До рассвета не отпускали, – послушались последние слова писарей.

Я, наконец, поблагодарил кофейщика лёгким кивком и направился к столу. Там расставил чашки и тарелки перед Алексеем Михайловичем

– Благодарю, – сказал ревизор, принимая чашку.

– На здоровье, – ответил я, опускаясь на стул напротив.

Он не стал пить сразу, а медленно вращал чашку в пальцах, глядя на тёмную поверхность кофе. Я же сделал глоток, приятно обжигая губы.

– Всех тут нынче подняли ночью… – вполголоса, осторожно поделился я новостями.

– Вы тоже слышали? – уточнил Алексей Михайлович, не поднимая глаз от чашки.

– Слышал, – подтвердил я.

Помолчали.

Мы сидели у самого окна, за круглым столиком, покрытым выцветшей скатертью со старыми пятнами от кофе и воска. Запах кофе был непривычно сильным и горьким, куда более резким, чем я ожидал от теперешнего кофе, и оттого утро казалось особенно ясным.

Я перевел взгляд к окну. И в тот же миг заметил движение у крыльца управы.

Из дверей выбежал мальчишка – совсем молодой служащий, лет шестнадцати или семнадцати, в поношенном сюртуке, явно с чужого плеча и потому висевшем на нём мешковато. Через плечо у него была перекинута кожаная сумка, потёртая и блестящая от долгой службы, а под рукой он прижимал толстую пачку бумаг, перевязанную бечёвкой.

Он спешил – бежал, спотыкаясь на каждой ступени и постоянно оглядываясь через плечо, будто опасался, что его окликнут или остановят. Пальцы его судорожно сжимали бумаги, да ещё он придерживал их локтем, опасаясь уронить хоть один лист в уличную пыль.

– Да поосторожнее! – крикнул кто-то с крыльца раздражённым голосом.

Мальчишка через секунду уже сбежал по ступеням вниз, почти прыжками преодолевая последние ступени и стремясь как можно скорее исчезнуть с виду.

В обычный день подобная суета показалась бы нелепой для уездного порядка. Все-таки бумагам прилично не спешить и не бегать, а чинно путешествовать из стола в стол неделями, будучи сопровождаемыми поклонами, визитами и бесконечными переписками. Однако сейчас всё происходило иначе, слишком быстро и именно оттого слишком открыто. Спрятать концы просто не успевали.

Первый курьер уже пересёк площадь почти бегом, а я продолжал смотреть в окно, только потянулся к булке. Мол, мне совсем не интересно, что там творится, я здесь дух перевожу после вчерашнего вечера.

Сделав глоток, я поставил чашку на блюдце так тихо, что фарфор почти не звякнул.

– Посмотрите на окна управы. И на площадь.

Алексей Михайлович повернулся к окну, его взгляд задержался на дверях управы. Те постоянно открывались и закрывались, кто-то выходил из управы и заходил обратно. И каждый тащил какие-нибудь бумаги.

– Начали раньше нас, – сказал я, понимая, что объяснять ревизору ничего не нужно.

Мы оба понимали, что уездная машина начала двигаться сама, едва почувствовав угрозу.

– С утра народ, глянь-ка, повалил… будто пожар где, – прокомментировал владелец кофейни. – Обычно в это время у меня здесь не протолкнуться, а сегодня… – вздохнул он раздосадовано. – Господа, а не хотите ли конфет к кофею?

Мужчина вышел в зал и от нечего делать принялся поправлять стулья, придвигая их ближе к столам, но больше, кажется, не длля наведения порядка, а стремясь тем напомнить о себе и попытаться продать ещё что-то.

– Похоже, они изымают прошлогодние ведомости, – над самой чашкой прошептал ревизор. – Значит, обе стороны ищут следы.

– Вернее, боятся их найти, – объяснил я.

Мы допили кофе и вышли из кондитерской, решив продолжить утреннюю прогулку.

Далее я направил шаг к торговым рядам, потому что если проверка началась, то её дыхание должно было коснуться и остального города.

Рынок только оживал. Ставни поднимались, торговцы вытаскивали ящики, протирали прилавки тряпками и выставляли товар.

– Они смотрят на нас, – вполголоса заметил ревизор, когда мы прошли мимо ряда с овощами.

То, что торговцы не сводили с нас взглядов, было вполне очевидно – наше появление здесь накануне запомнили очень хорошо.

Я остановился у знакомой лавки, вокруг которой в прошлый раз разгорелся скандал из-за мешка муки.

Лавочник узнал нас сразу. Былая раздраженность будто бы улетучилась с его лика, мужик вытер руки о фартук и поспешно снял шапку. Он начал говорить первым, не дожидаясь вопроса:

– Господа, у меня всё честно. Всё записано как положено… Вчера поздно ко мне приходили и расспрашивали по инциденту, я свое объяснение дал – весы теперь же отданы на проверку….

– А кто именно приходил? – спросил я.

Лавочник замолчал, пожал плечами и отвёл взгляд.

– Люди серьёзные… – сказал мужик. – таких, коли приходят, не расспрашивают, сами понимаете.

Имен он не назвал, да и не собирался называть, но было очевидно, что его действительно проверяли.

Задерживаться у его прилавка и мучить вопросами я не стал – всё равно мужик ничего бы не сказал. Поэтому мы с Алексеем Михайловичем двинулись дальше.

Выйдя с рынка, я свернул на соседнюю улицу, продолжая прогулку в сторону канцелярии.

Мы прошли несколько кварталов молча, и только когда шум рынка окончательно остался позади, Алексей Михайлович заговорил, глядя под ноги.

– Вы… ожидали такого? – взволнованно спросил он.

– Ожидал, – ответил я.

Ревизор замедлил шаг и на мгновение остановился у перекрёстка, пропуская телегу с бочками.

– Значит, всё это началось даже без ревизии… – прошептал он тихо. – Они действуют сами.

– Потому что они спасают себя, – сказал я. – Затыкают дыры, пока могут. Или же думают, что могут.

– Если они перебирают ведомости и расспрашивают торговцев… значит, документы могут исчезнуть. Хотя… – ревизор запнулся и покачал головой, – они уже исчезают, Сергей Иванович. Мы с вами ошиблись.

Я посмотрел на фасады домов впереди, за которыми начинался квартал канцелярии. Но ничего не ответил Алексею Михайловичу.

Здесь и так все было очевидно.

Здесь было меньше торговцев и почти не слышалось громких разговоров, зато всё чаще попадались служащие с папками под мышкой, следовавшие к цели быстрым шагом и не задерживающиеся ни у витрин, ни чтобы даже поздороваться со знакомыми.

Мы вышли к фасаду канцелярии, где обычно уже с утра толпились просители, ожидая приёма, однако сегодня картина выглядела иначе. У дверей стояло всего несколько человек, и они не пытались войти, а держались в стороне, словно их уже успели развернуть.

На ступенях появился молодой чиновник и сухим голосом произнёс, обращаясь к ожидавшим:

– Приёма сегодня не будет. Являться надлежит по особому распоряжению.

– Как не будет? – возмутился пожилой мещанин с прошением в руках. – Я с самого утра жду! С окраин притопал!

Чиновник раздражённо пожал плечами.

– Сказано – не будет. Обращайтесь позже.

Он поспешно скрылся за дверью, и тяжёлые створки захлопнулись.

– В рабочий день… приёма нет, – удивился Алексей Михайлович.

Я, не замедляя шага, свернул в сторону узкого прохода между зданиями. Там сразу увидел печь у служебного входа. У основания кирпичной трубы лежала свежая зола, ещё не успевшая пропитаться утренней сыростью.

Алексей Михайлович тоже остановился и покачнулся с пятки на носок и обратно.

– Она ещё тёплая…

– Ночь и здесь была рабочей, – заверил я.

Мы уже собирались пройти дальше, когда дверь служебного входа неожиданно скрипнула, и из полумрака проёма показался человек в сюртуке с засученными рукавами. Он вышел на порог, щуря красные глаза от утреннего света, и остановился, заметив нас слишком близко к служебному двору.

Его взгляд скользнул от ревизора ко мне.

– Господа что-то ищут? – спросил он сухо.

Я остановился и огляделся так, будто впервые видел сам двор, печь и кирпичную трубу.

– Город осматриваем, – ответил я. – Утренний воздух полезен для прогулок.

Чиновник кивнул, но не ушёл сразу, словно ожидал, что мы поспешим удалиться прямо у него на глазах.

– Здесь служебный двор, – пояснил он. – Прохода нет.

– Разумеется, – согласился я и повернулся к улице. – Мы уже уходим.

Мы сделали несколько шагов прочь, и, когда скрипнула закрывающаяся дверь, Алексей Михайлович уточнил:

– Нас приняли за случайных прохожих?

– За людей без дела, – ответил я. – Это даже лучше.

Чуть дальше стояла телега, нагруженная грубыми мешками, перетянутыми верёвками. Один из мешков оказался разорван у шва, и из прорехи выглядывали клочки бумаги.

Алексей Михайлович замедлил шаг и было видно, что ревизор опешил.

– Это же всё… дела.

Он остановился рядом с телегой и осматривал следы работы, которую старались провести незаметно и как можно быстрее.

Мы не задержались и не стали задавать вопросов сторожу, потому что одно дело пройти мимо, будто немного заблудившись, а другое – долго петлять по заднему двору.

– Пойдемте, пойдёмте, Алексей Михайлович…

Я подтолкнул его, взяв за локоть, и он опустил совершенно одуревший взгляд, пряча досаду и удивление. Истинная жизнь уезда повергла Лютова-младшего в шок.

От автора:

Я был профессором, читавшим лекции о древних людях. Теперь я – юноша в племени каменного века. И моё главное оружие – знания и опыт тысячелетий. /reader/524258

Глава 10

Мы поднялись по узкой гостиничной лестнице, и лишь когда дверь номера закрылась за нашими спинами, ревизор гулко выдохнул. Алексей Михайлович опустился в кресло так, будто ноги внезапно перестали его держать, и некоторое время сидел, уставившись на стол, где уже накрывали обед.

Слуга поставил перед нами супницу, хлеб и графин с квасом, тихо поклонился и исчез за дверью, оставив нас наедине с тарелками и тяжёлым молчанием, которое первым нарушил сам Алексей Михайлович.

– Ох, Сергей Иванович… теперь ведь мне и кусок в рот не полезет. Я только на минуту представил, что они там в архивах наворотили с бумагами… и, право слово, становится не по себе.