Текст книги "К нам едет… Ревизор 2 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– Поставки идут плохо, – признался он. – Иногда задерживаются на недели. Иногда приходят… ну… не в полном объёме.

Такие признания явно давались ему с трудом.

– По отчётам уездная больница обеспечена всем необходимым! – вспыхнул чиновник.

Доктор замолчал. Фельдшер перестал греметь инструментами, женщина у шкафа тоже замерла, боясь даже шелохнуться.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем доктор заговорил снова.

– На бумаге… да, ваше превосходительство, на бумаге всё имеется… В действительности – нет.

Михаил Аполлонович смотрел на врача долго и внимательно.

С горем пополам больному начали помогать, и Михаил Аполлонович получил заверение, что его жизни ничего не угрожает.

Мы вышли из больницы. Лампа над крыльцом осталась позади, и её тусклый свет быстро растворился в темноте.

Мы шли втроём, и ни один из нас не спешил начинать разговор. Михаил Аполлонович шёл чуть впереди, держа руки за спиной, белый, как мел. Ревизор держался рядом со мной и молчал так же упорно, как и его отец.

Я выждал момент, достал из кармана ещё один аккуратно сложенный лист и протянул его Михаилу Аполлоновичу.

– Ознакомьтесь, когда будет время…

Чиновник взял лист и остановился под ближайшим фонарём. Жёлтый свет упал на бумагу, и в нём отчётливо обозначились строки, написанные уверенной рукой Татищева.

Михаил Аполлонович начал читать медленно, взгляд двигался по строкам внимательно и сосредоточенно. Потом достал второй лист, от аптекаря, который я вручил ему несколько минут назад, сидя на извозчике, и тоже начал читать.

Прошло несколько минут. Михаил Аполлонович читал долго, иногда задерживая взгляд на отдельных местах и возвращаясь к ним снова, словно сверяя написанное с тем, что только что услышал в больнице.

Наконец, Лютов опустил оба листа, но не убрал их, а продолжал держать в руках. Он не задал ни одного вопроса и не произнёс ни одного вывода, однако прежняя уверенность в том, что всё это – лишь некрасивые случайности и чья-то ленность, таяла на глазах.

Михаил Аполлонович аккуратно сложил листы и вернул их мне.

– Благодарю, – сказал он.

От автора:

Речные волки Древней Руси. Жизнь стоит грош, а прав тот, у кого топор. Но опытный капитан-попаданец быстро докажет местным дикарям, кто на реке настоящий хозяин! /reader/551371

Глава 19

Мы молча заняли свои места в экипаже. Это действо показалось мне почти символическим, потому что ещё несколько менее часа назад разговор в дороге был наполнен светскими темами, планами и ожиданиями вечера. Но Михаил Аполлонович оставил прежие настроения где-то на ступенях аптеки, лавки или больницы и был теперь тих и хмур.

Кучер тронул поводья, колёса застучали по мостовой, и экипаж плавно покатился по ночной улице под редкими пятнами света фонарей. Закат уже догорел.

Михаил Аполлонович сидел напротив нас, слегка наклонив голову, и его взгляд был устремлён в темноту за окном. Он размышлял, и потому я не спешил нарушать молчание, понимая, что сейчас важнее дать ему возможность самому сделать первый шаг.

Прошло несколько минут, прежде чем чиновник заговорил.

– Забавное совпадение, – сказал он, не отрывая взгляда от окна. – Дорога, лавка, аптека… теперь больница. Не слишком ли, однако, много совпадений для одного вечера.

Ревизор осторожно спросил:

– Вы полагаете, что это все связано?

Оба Лютовых, говоря о делах, держались казённого тона и не упоминали своих родственных связей.

– Вот именно это я и пытаюсь понять, – ответил Михаил Аполлонович, словно бы говорил с коллегой, а не с сыном. – Это действительно связано между собой или же мы просто наблюдаем ряд частных беспорядков?

Помолчал.

– В уездах всегда хватает неурядиц, – продолжил он. – Но сегодня их оказалось слишком много, и все они почему-то касаются одного и того же…

Михаил Аполлонович медленным движением сложил руки на коленях и перевел взгляд с горизонта на меня.

– Скажите, это действительно связано? Это… система?

Михаил Аполлонович больше не защищал порядки в уезде и не спорил с услышанным, как прежде. Сейчас чиновник ждал ответа.

Я понимал, что любое резкое слово сейчас будет звучать как спор, а спор лишь заставит Михаила Аполлоновича занять оборону, тогда как он впервые за весь вечер сам открыл разговор. Поэтому задумался, подбирая слова. Экипаж мягко покачивался на неровной мостовой, редкие огни проплывали за окнами. В этом ровном ритме дороги слова требовали той же размеренности.

– Позвольте мне просто напомнить, что произошло за сегодняшний день, – начал я. – Только факты.

Михаил Аполлонович едва заметно кивнул, показывая, что готов слушать.

– Утром вы сообщили в управу, что намерены добираться до бала сами, без уездного сопровождения, – обозначил я. – И вольны были, конечно, это сделать.

Михаила Аполлонович молчал, соглашаясь со сказанным.

– И вправду, что в этом такого, – продолжил я. – Но едва вы сошли с подготовленного заранее маршрута, как угодили в яму на дороге. Яма чуть прикрыта досками, отчего только лишь более опасна для экипажа. Между тем по отчётам дорога признана исправной и принята без замечаний.

– Утверждалось, что работы завершены полностью, – хмуро согласился Михаил Аполлонович.

– Именно, – ответил я. – Бумага говорит одно, дорога говорит другое. Это первый разрыв между отчётом и действительностью.

Чиновник хмурил брови и молчал.

– Затем лавка, – продолжил я. – Покупатель требует перевесить товар, а люди что ж? Люди, как вы изволили видеть, не удивляются происходящему, а ждут вмешательства власти. И похоже, что подобные споры здесь давно стали привычными.

Михаил Аполлонович тихо хмыкнул в усы.

– Обвес – дело старое, – признал он. – В каждом городе хватает этаких ловкачей, их не изведешь.

– Разумеется, – ответил я. – Но важно не само нарушение, а ожидание людей. Ведь никто же не удивлялся, не спорил с тем, что это вовсе возможно. Это для городского люда, как видно, обыденно. Но они ждали, что власть должна вмешаться.

Чиновник не ответил, но взгляд его стал внимательнее. Кажется, он бросил досадовать и сокрушаться и стал про себя размышлять предметнее.

– После мы попали в аптеку, – продолжил я. – Как мы уже знали прежде, там по ведомостям лекарства имеются в полном объёме. В наличии же их нет. Аптекарь это подтвердил и дал письменную жалобу.

– Документ у нас, – вставил ревизор.

– И, наконец, больница, – сказал я. – Там мы услышали то же самое. Нехватка лекарств. Задержки поставок. А что мы видели на лицах? Никакой надежды, Михаил Аполлонович. Вместо неё лишь одно: страх говорить открыто. Однако признание всё же было изложено и подано Алексею Михайловичу также в письменной форме.

Экипаж мягко покачнулся, и на мгновение мы снова замолчали, слушая стук копыт.

– У нас есть жалоба аптекаря Янова, – продолжил я. – Есть показания Татищева о подмене документов и есть подтверждение того доктора, с которым вы лично только что встретились, о нехватке лекарств.

Ещё утром или даже к вечеру, только садясь в этот экипаж, Михаил Аполлонович непременно возразил бы, указал, что мы по молодости своей спешим с выводами, подметил, что работать нужно осторожнее. Теперь же Лютов-старший молчал и снова смотрел в темноту за окном, будто среди редких огней и пустых улиц пытаясь разглядеть ответ на свои вопросы.

Экипаж покачивался, колёса перекатывались по неровной мостовой, и это монотонное движение будто давало время самым тревожным и горьким мыслям улечься. Я не спешил продолжать, понимая, что сейчас важнее дождаться слов Михаила Аполлоновича, чем торопить разговор.

– И что вы предлагаете? – спросил он.

Я про себя кивнул, потому что ясно услышал в этих словах главное – признание необходимости действия.

Ревизор аж подался вперёд, словно боясь пропустить ответ.

– Мы нынче с вами едем на бал у городского главы, – заговорил я. – У господина Голощапова.

– В честь успешного завершения ревизии, – вздохнул Михаил Аполлонович. – Все бумаги составлены, готовы.

Кажется, впервые этот факт не казался ему чем-то достойным празднования

– Именно, – ответил я. – Но этот вечер имеет и другую особенность. Там соберутся все, кто имеет отношение к управлению уездом. Управа, чиновники, гласные думы, – перечислил я. – Все участники той самой цепи, о которой мы говорим.

– В одном месте и в одно время, – вставил Алексей Михайлович.

Лютов-старший на мгновение не смог удержать солидного лица и глянул на сына по-семейному. Я не смог прочесть этого выражения, но сам ревизор аккуратно и достаточно спокойно кивнул.

– Да, – подтвердил тут же я. – В центре события окажутся все, кто подписывает, согласовывает и утверждает отчёты. На балу, по всему выходит, и можно представить окончательные доказательства.

– Вы что же, полагаете, что… подобный шаг уместен на светском приёме? – спросил Михаил Аполлонович.

Это было скорее осторожное уточнение, будто чиновник впервые допускал возможность столь экстравагантного решения.

– Я полагаю, что теперь это единственное место, где присутствуют все заинтересованные лица одновременно, – пояснил я. – И где все они должны будут выслушать то, что необходимо произнести.

Михаил Аполлонович сидел неподвижно, сложив руки на коленях. Ревизор время от времени переводил взгляд с отца на меня. Да, теперь я перестал быть для Михаила Аполлоновича лишь сопровождающим писарем, мои слова он теперь обдумывал всерьез.

Впереди нас ждал бал, о котором ещё днём Михаил Аполлонович говорил с лёгкой небрежностью и приятным предвкушением. Теперь это слово потеряло прежний смысл. Нет, бал – не светское развлечение и повод поесть гуся и груш в меду. Теперь это было место, где придётся дать ответ на все вопросы сразу.

* * *

К усадьбе Голощапова мы подъезжали уже в полной темноте. Чем ближе карета подбиралась к освещённым воротам, тем яснее становилось, что весь уездный бомонд решил сегодня явиться сюда.

Музыка слышалась ещё на подъезде – лёгкий вальс доносился сквозь холодный вечерний воздух, смешиваясь со скрипом колёс и редким фырканьем лошадей. Это странным образом резало слух после запаха лекарств, аптечных банок и спешки последних дней.

Перед воротами вытянулась целая вереница экипажей. Лакеи в ливреях с фонарями бегали между ними с расторопностью. Лошади переступали копытами, кучера переговаривались вполголоса, а из распахнутых дверей усадьбы лился свет, свовно обозначая вход в отдельный мир.

Карета остановилась, и лакей тотчас распахнул дверцу.

– Прошу покорно, господа, – произнёс он с поклоном, – бал уже начался.

Мы спустились на дорожку. Земля под ногами был притоптана, а по краям выложена камешками, вдоль аллеи стояли фонари, а у крыльца толпились гости в мехах, в шёлках и в лентах. Господа смеялись, переговаривались, обменивались поклонами. Я подметил, что ни на одном лице не было тревоги или сомнения, словно город за этими воротами не знал ни больных, ни несправедливо обделённых, ни мошенников, ни воров.

– Судя по всему, праздник уже удался, – прокомментировал ревизор, не глядя на меня.

– Ох, Алексей Михайлович, смотрите, наблюдайте, – ответил я, – праздник только начинается.

Мы поднялись по широким ступеням крыльца, освещённого рядами фонарей, и в тот самый миг, когда лакей распахнул тяжёлые двери, навстречу гостям вышел сам Голощапов. Городской глава двигался быстро и уверенно, словно хозяин большого театра, которому приятно видеть полный зал перед началом представления. Лицо его сияло таким довольством, будто весь вечер вошёл в местную историю ещё до первого звука музыки.

– Милости прошу, милости прошу! – заговорил он, широко раскрывая руки, будто желал обнять всех разом. – Честь для меня видеть вас в нашем скромном доме!

Он поочерёдно жал руки господам, склонялся перед дамами, благодарил за приезд. К нему один за другим подходили гости, поздравляли, обменивались поклонами и произносили фразы, удивительно похожие одна на другую.

– Позвольте поздравить с успешным окончанием проверки, господин Голощапов.

– Говорят, ревизия прошла наилучшим образом.

– Теперь можно вздохнуть спокойно.

– Сегодня, говорят, официальная часть?

– Да-с, сегодня подпись, – отвечал он с явным удовольствием, – всё будет завершено должным порядком.

Я слушал эти разговоры, стоя чуть в стороне, и ловил себя на ощущении, будто мы с ревизором оказались на чужом празднике, куда нас пропустили лишь по недоразумению. Всё вокруг говорило об одном: здесь уверены, что проверка окончена и итог давно известен, осталось лишь придать всему вид официальный.

Голощапов вежливо кивал очередному собеседнику, когда вдруг его взгляд скользнул поверх плеч гостей и остановился чуть дальше, на фигуре Михаила Аполлоновича. Улыбка на лице главы мгновенно стала ещё шире, а рука, протянутая для очередного рукопожатия, застыла в воздухе.

– Простите, прошу извинить… – быстро произнёс он, почти не слушая ответов.

Голощапов тотчас направился вперёд, оставив недоговорённую фразу висеть в воздухе.

– Ваше превосходительство! – воскликнул он, низко кланяясь. – Какое счастье видеть вас в нашем уезде.

Михаил Аполлонович принял приветствие, лишь слегка склонил голову, позволив Голощапову пожать руку.

– Благодарю за приглашение, Ефим Александрович. Надеюсь, вечер пройдёт достойно.

– В этом не извольте сомневаться, – поспешил уверить глава. – Мы постарались, чтобы всё было устроено наилучшим образом.

Только после этого Голощапов перевёл взгляд на ревизора, и улыбка его стала ещё ярче.

– Алексей Михайлович! – воскликнул он, быстро направляясь к нам. – Как рад, как искренне рад видеть вас у себя! Позвольте выразить благодарность за ваш труд и за ту честь, которую вы оказали нашему уезду своим неусыпным, неустанным вниманием.

Он поклонился с подчёркнутой почтительностью и протянул руку.

– Благодарю, – ответил Алексей Михайлович. – Вечер, как я вижу, обещает быть весьма оживлённым.

– О, без сомнения! – с готовностью подхватил Голощапов то, что ему казалось простым политесом. – Сегодня мы, так сказать, подведём итоги и отметим завершение всех хлопот.

Вокруг уже собирались люди, ловившие каждое его слово с одобрительными улыбками.

– Всё к лучшему, всё к лучшему, – слышалось со всех сторон, словно рефрен в оперетте. – Теперь можно жить спокойно.

Мы обменялись коротким взглядом с ревизором. Никто ничего не сказал и не стал спорить, однако оба мы прекрасно понимали, что именно должно произойти этим вечером.

Скрипки заиграли громче, двери распахнулись шире, и поток гостей втянул нас внутрь сияющего зала, где уже кружились пары, звенели бокалы и смех поднимался к потолку вместе с запахом свечного воска и духов.

Праздник был в полном разгаре. Люди, представлявшие систему, что каждый день лгала и выкручивалась, с возвышенными лицами праздновали сегодня свою полную победу.

Едва мы переступили порог зала, как все внимание переключилось на нас. Несколько господ уже направлялись к ревизору, однако движение их прервалось, стоило лишь кому-то шёпотом произнести имя Михаила Аполлоновича. Словно по невидимому сигналу, траектории изменились, и поток учтивости развернулся в сторону его превосходительства.

– Ваше превосходительство! – первым успел полный господин с орденской ленточкой, поспешно поклонившись. – Для уезда величайшая честь видеть вас среди нас.

– Истинная честь, – подхватил другой, сухой и седой, с аккуратно подстриженными бакенбардами. – Мы давно ожидали вашего приезда и надеемся, что пребывание в нашем краю окажется для вас приятным.

Они окружили Михаила Аполлоновича. Руки тянулись для рукопожатий, звучали поклоны, благодарности, слова признательности за внимание к уезду, и ревизор оказался рядом с отцом почти незаметно, словно естественное продолжение его фигуры.

– Рад видеть столь достойное собрание, господа, – отвечал Михаил Аполлонович на приветствия.

Казалось, минуты сомнений, пережитые им в карете, остались далеко позади, в ночной тьме, и забыты им на этом свету.

Ревизор стоял чуть позади и с готовностью поддерживал каждую реплику, кивая, соглашаясь, повторяя те слова благодарности, что звучали из уст его превосходительства.

– Алексей Михайлович проявил редкое усердие, – заметил кто-то с улыбкой. – Мы все признательны ему за внимание к делам уезда.

– Мой сын всегда исполняет службу с усердием, – ответил Михаил Аполлонович.

Ревизор тотчас склонил голову, словно подтверждая сказанное и без всяких сомнений принимая как похвалу.

– Стараюсь оправдать доверие! – заверил ревизор.

– И оправдываете, без сомнения, – поспешно заверил один из чиновников. – Проверка показала, что порядок в нашем краю поддерживается должным образом.

Слова эти подхватывались и повторялись, будто заранее выученный хор.

– Слухи, однако, некоторое время ходили тревожные, – сказал третий чиновник, добродушно посмеиваясь. – Говорили, будто у нас тут бездны беспорядка. Потому мы теперь втройне рады, что всё прояснилось.

– Слухи – материя неверная, что круги на воде, всегда склонны к преувеличению, – поддержал другой.

– Уезд выдержал проверку, – подытожил третий. – Это главное.

Ревизор принимал слова благодарности, коротко отвечал и почти не поднимал глаз на собеседников. Я понимал, насколько некомфортно Алексею Михайловичу среди скользких змей, что так и норовят его ужалить…

А всё же он держался хорошо.

– Рад, что служба оказалась полезной, – сказал он, принимая бокал шампанского, но не пригубив его.

– Теперь, когда официальная часть будет завершена, можно вздохнуть спокойно, – заметил кто-то с облегчением.

– Да и вам надобно отдохнуть после трудов, Алексей Михайлович, – добавил другой. – Подпись – дело, по сути, формальное. Думаю, с этим согласны все уважаемые господа.

Смех прозвучал негромко и доверительно.

– Сегодня вечером оставим дела, – сказал один из гостей, – бал всё-таки не место для забот.

– Совершенно верно, – подтвердил другой. – После официальной части можно позволить себе отдых.

Разговор продолжался, смех звучал свободнее, но средоточие внимания всех сил оставалось неизменным: Михаил Аполлонович принимал поклоны и благодарности, а ревизор стоял рядом, поддерживая каждую реплику с подчеркнутой почтительностью.

Музыка постепенно словно бы растворилась в воздухе, уступая место гулу голосов и тихому шороху одежды. Скрипки ещё тянули последние ноты, когда в зале появились слуги и, обходя гостей с поклонами, принялись негромко повторять одно и то же приглашение.

– Господа, прошу покорно в главный зал.

– Извольте проследовать к официальной части вечера.

Голоса звучали мягко, но настойчиво. Разговоры один за другим обрывались, бокалы опускались на подносы, пары распадались, и блестящий шум бала начал стекаться в одно направление, словно вода к узкому руслу.

Гости входили молча или же переговаривались, но куда тише, чем прежде.

– Сейчас будут объявлены итоги, – прошептала рядом пожилая дама своему спутнику.

– Наконец-то, – ответил он с удовлетворением, подняв подбородок.

В глубине зала уже был приготовлен стол, поставленный так, чтобы его видел каждый. На белой скатерти лежала папка с бумагами, стояла чернильница и рядом на подставке перо, аккуратно подрезанное и готовое к делу.

Гости постепенно выстраивались полукругом, оставляя свободное пространство перед столом. Кто-то занимал кресла, поставленные в два ряда, кто-то оставался стоять, однако все смотрели лишь в одну сторону. Разговоры превратились в шёпот, который перекатывался по залу едва различимым гулом.

– Интересно, что ж скажут, – донеслось до меня.

– Да что тут говорить, когда дело ясно, – ответил другой голос. – Проверка завершена благополучно.

Мы с Алексеем Михайловичем остановились чуть позади первого ряда.

– Всё будет решено сейчас, – прошептал ревизор так, чтобы услышал только я.

Люди переглядывались, обменивались короткими замечаниями, и в этих взглядах читалось нетерпение, ни в малой мере не приправленное никаким смятением или неуверенностью.

Все прекрасно знали, что будет дальше.

Я молчал и оглядывал зал, отмечая лица. Внезапно разговоры стихли сами собой. Вперёд вышел Голощапов, открывая официальную часть вечера.

От автора:

Меня убили те, кому я доверял. Но смерть – это лишь кувырок с вершины Forbes на дно жизни, да еще и с новыми способностями. А как тут жить?

/reader/559417

Глава 20

Голощапов вышел вперёд и остановился у стола, положив ладонь на край скатерти. Он оглядел зал, будто проверяя, все ли взгляды обращены к нему.

– Господа, – начал он, легко поклонившись, – благодарю за честь видеть вас сегодня в моём доме. Для нашего уезда нынешний вечер имеет особое значение.

Раздались аплодисменты.

– Последние недели мы все жили в ожидании важного события, – степенно и звучно продолжил глава. – И ныне можем с удовлетворением сказать, что испытание выдержано. Мы всегда были открыты для взоров и никогда не уклонялись от проверки. Напротив, мы сами заинтересованы в том, чтобы порядок в уезде поддерживался должным образом и служба исполнялась честно.

Он сделал короткую паузу и посмотрел в сторону ревизора с подчеркнутым благорасположением.

– Позвольте выразить искреннюю благодарность господину ревизору за внимательность, усердие и паче всего за беспристрастие, с которыми была проведена проверка.

Раздались новые аплодисменты.

– За последние недели нам довелось услышать немало разговоров, – продолжил Голощапов, когда одобрительный шум стих. – Были и тревожные слухи, и преувеличенные опасения, и даже, позволю себе сказать, недоброжелательные толки.

Он слегка развёл руками, словно отмахиваясь от чего-то несущественного.

– Но всё это лишь толки. А проверка показала, что порядок в уезде поддерживается, учреждения действуют исправно, а служащие исполняют свой долг.

– Верно сказано, – негромко произнёс кто-то из гостей, и рядом поддакнули, зашептались.

– Мы благодарны судьбе за возможность подтвердить это не словами, но делом, – продолжил тем временем вещать Голощапов. – Слухи не подтвердились, и попытки очернить наш край оказались беспочвенными. Настало время подвести итог и придать всему сказанному официальный вид, – он указал на папку с бумагами на столе. – Отчёт о проведённой проверке подготовлен, и ревизия подходит к своему завершению.

Аплодисменты прозвучали громче прежнего. На лицах присутствующих было заметно облегчение, напряжение последних недель окончательно растворялось в праздничной приподнятости всего уездного общества.

Голощапов же после этих слов повернулся к Михаилу Аполлоновичу.

– Позвольте пригласить вас, милостивый государь, – сказал он, указывая на стол, – поставить подпись под итоговым документом и тем самым завершить труд, столь важный для нашего уезда.

Папку раскрыли с осторожностью. Один из слуг подвинул стол ближе к свету, другой ловко разложил листы так, чтобы первый лежал прямо перед Михаилом Аполлоновичем. Бумага тихо зашуршала под его пальцами.

Я видел строки издалека, как и аккуратные подписи внизу предыдущих листов. Там же стояла деревянная печать. Всё было приготовлено заранее, тщательно и безукоризненно.

Слуга выступил вперёд и с поклоном подал перо. Другой поставил рядом чернильницу, подвинув её точно под руку Михаила Аполлоновича.

– Прошу покорно…

Этот жест выглядел почти церемониально. Я мельком подумал, что Голощапов, может быть, и следующим шагом придумал что-то особенное, преувеличенное, помпезное. Или же все просто пустятся на радостях в пляс, не сходя с места?

Перо в свете свечей казалось вырезанным из кости, а чернила в гранях стеклянной чернильницы мерцали тёмным, таинственным отблеском.

В зале стало совершенно тихо. Разговоры оборвались, шёпот исчез, и теперь слышно было лишь редкое покашливание. Десятки взглядов устремились к столу, к руке, в которой уже лежало перо.

Михаил Аполлонович же не спешил. Он опустил взгляд на бумаги и некоторое время молча читал первые строки, хотя было ясно, что содержание ему давно известно – да здесь никто и не ждал, что он станет тратить время на чтение. Все ожидали немедленного завершения трудного дела и потому так и застыли в своих позах, будто в театральной мизансцене. Лицо его превосходительства Лютова оставалось спокойным.

Я заметил, как он чуть медленнее обычного вдохнул и провёл пером по воздуху, примеряясь к движению, которое должно было завершить всё происходящее. Тишина стала звенящей, если бы сейчас кто-то уронил хотя бы страусиный веер, это было бы подобно грому небесному.

Рядом с Лютовым застыл Голощапов. Он больше не улыбался так широко, как прежде, но по всему его виду было заметно: он вполне уверен в результате. Глава даже позволил себе отступить и сложил руки за спиной.

– Прошу, милостивый государь, не будем более задерживать господ.

Михаил Аполлонович слегка кивнул, опустил перо в чернила. Чернила блеснули на кончике пера, тяжёлой каплей готовые коснуться листа.

Перо потянулось к бумаге.

Я понял, что если промолчу ещё секунду, говорить уж будет поздно.

– Прошу слова, – сказал я громко, выходя вперед.

Перо в руке Михаила Аполлоновича замерло, а по залу пронёсся короткий гул удивления и недовольства.

– Простите?.. – негромко произнёс кто-то из гостей.

– Что это значит? – донеслось с другой стороны.

Но больше никто ничего не добавил, удивление не переросло в ропот. Михаил Аполлонович же медленно поднял голову и посмотрел на меня поверх бумаг.

– Вы желаете что-то сообщить? – спросил он.

– Да, – ответил я. – Осмелюсь просить позволения обратить ваше внимание на один документ, имеющий отношение к предмету проверки.

Я двинулся к столу, чувствуя на себе десятки взглядов, и остановился рядом с Михаилом Аполлоновичем.

– Удачи, братец, – сказал он, почти не шевеля губами и для виду огладив ус.

Я улыбнулся кончиками губ и заговорил.

– Позвольте лишь сопоставить бумаги.

Я вынул из внутреннего кармана сложенный лист и положил его на стол рядом с официальным отчётом.

– Что это у вас? – резко спросил Голощапов с нетерпением.

– Бумага, составленная в уездной канцелярии, – сухо ответил я. – Имею честь просить взглянуть на неё вместе с представленным отчётом.

Михаил Аполлонович протянул руку и взял лист. Он молча пробежал глазами строки, затем перевёл взгляд на один из документов, прикрепленных к общему отчету, подлежащему подписи.

– Позвольте, – он повернул оба листа так, чтобы их мог видеть стоявший рядом глава.

Я указал на нижнюю часть бумаги.

– Прошу обратить внимание на печать.

Несколько человек невольно наклонились ближе. Седой господин протянул руку, взял первый лист, затем второй, поднёс их к свету и долго рассматривал.

– Печать уездной канцелярии, – объяснил я. – Несомненно, подлинная.

– Совершенно верно, – подтвердил седой, внимательно вглядываясь. – Оттиск совпадает.

– Один уезд, – сказал я. – Одна печать и один отчёт. Но содержание документов различно.

В зале зашумели.

– Как это возможно?

– Позвольте взглянуть…

– Не может быть…

Листы переходили из рук в руки, и с каждым новым взглядом шёпот становился всё громче. Люди подносили бумагу ближе к свечам, сверяли строки.

Михаил Аполлонович стоял неподвижно, всё ещё держа перо в руке. Затем он медленно вернул его в чернильницу, не отрывая при этом взгляда от документов.

После того как бумаги обошли несколько рук и вернулись на стол, в зале воцарилась гробовая тишина, уже не имевшая ничего общего с торжественностью. Люди стояли неподвижно, ожидая, что кто-то объяснит произошедшее и поскорее вернёт вечер в прежнее русло.

Я чувствовал на себе десятки взглядов.

– Позвольте продолжить, – заговорил я, обращаясь к Михаилу Аполлоновичу. – В моём распоряжении имеется письменное обращение, имеющее прямое отношение к изложенному.

Тот посмотрел на меня так, словно ничего подобного прежде не слышал. Так, как смотрел, когда только приехал сюда и использовал каждый момент, чтобы отчитать и приструнить сына, а вместе с ним и его помощника. Я, держа спину прямой, вынул ещё листы, развернул их и положил рядом с остальными бумагами.

– Жалоба аптекаря уездной аптеки, – озвучил я. – Составлена письменно и подписана собственноручно.

Седой господин снова первым потянулся к бумаге, но Михаил Аполлонович остановил его лёгким жестом.

– Позвольте, господа, нет нужды вам приглядываться, я сижу удобно и прочту вслух для всех, – он взял лист.

Больше не выпуская этих листов из рук, он откашлялся и начал читать:

– «Имею честь донести, что фактическое наличие лекарственных средств в уездной аптеке не соответствует данным, представленным в отчётных книгах…»

В зале зашевелились. Михаил Аполлонович, однако, пауз не делал:

– «Лекарства поступают в меньшем количестве, нежели значится по ведомостям, и при проверках от аптекаря требуют подтверждать наличие препаратов, фактически отсутствующих…»

Я видел, как несколько дам обменялись тревожными взглядами. Лютов-старший зачитывал ровным, хорошо поставленным голосом, вовсе не повышая тона, но казалось, что каждое его слово гремит в полном зале всё громче.

– «На меня неоднократно оказывалось давление с требованием не поднимать вопроса о несоответствии отчётных сведений действительности…»

Михаил Аполлонович чуть поморщился, глядя туда, где рука аптекаря дрогнула, затем дочитал:

– «Полагаю своим долгом уведомить об изложенном, дабы предотвратить возможные последствия для жителей уезда, нуждающихся в медицинской помощи…»

Михаил Аполлонович, хмыкнув, медленно опустил лист.

В зале раздался шепот.

– Не может быть…

– Недостача лекарств?

– Да что, господа. Вероятно, недоразумение, – поспешно объяснил один из чиновников. – Частный случай, господа. В любом учреждении возможны мелкие несоответствия.

– Совершенно верно, – поддержал другой. – Аптекарь, должно быть, преувеличивает значение текущих хозяйственных затруднений.

– Поставка лекарств всегда дело непростое, – добавил третий. – Особенно в провинции.

Они уже торопились, перебивали друг друга, объяснение пытались найти немедленно. Попытки объяснить жалобу аптекаря ещё не успели стихнуть, когда я снова заговорил.

– Прошу простить, господа, – произнёс я спокойно, – но жалоба аптекаря не является единственным письменным свидетельством.

Я указал на второй документ, уже лежавший рядом с остальными.

– Письменные показания уездного доктора господина Татищева, – сказал я, слегка отступая в сторону. – Составлены и подписаны собственноручно.

– Татищева? – переспросил кто-то из гостей, будто такой поворот был невозможен по определению.

– Да, – подтвердил я. – Уездного доктора, заведующего городской больницей.

Михаил Аполлонович подхватил и этот лист, не выпуская прочтённых.

– Позвольте, – сказал он и начал читать. – В таком случае продолжим. Итак… «Имею честь свидетельствовать, что отчётные документы ряда уездных учреждений подвергались исправлению перед направлением на подпись…»