Текст книги "К нам едет… Ревизор 2 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Перед тем как лакей распахнул дверцу экипажа, я задержался у подножки и, склонившись к кучеру, негромко спросил:

– Всё ли в силе, братец?

Он не повернул головы, лишь чуть наклонился вперёд, будто поправляя вожжи, и так же тихо ответил:

– Всё как условлено, сударь.

Михаил Аполлонович уже устраивался внутри и, кажется, вовсе не придал этому обмену словами никакого значения, что меня вполне устраивало. Все же подобные разговоры и не должны привлекать лишнего внимания.

Мы заняли свои места, лакей захлопнул дверцу, и карета тронулась с места. Не прошло и минуты, как Михаил Аполлонович слегка поморщился и провёл рукой по обивке сиденья.

– Признаться, экипаж уездный мог бы быть и лучше, – сказал он с лёгкой досадой. – Рессорный-то ход, кажется, помнит ещё времена Екатерины.

Кучер, услышав замечание через приоткрытое окошко, ответил почти виновато:

– Все лучшие кареты нынче разобраны, ваше превосходительство. К балу господа готовятся, вот и разобрали, что было приличного.

Отец ревизора усмехнулся и откинулся на спинку сиденья.

– Что ж, это даже похвально. Значит, умеют у нас в провинции ценить светскую жизнь.

Он на мгновение задумался, затем оживился и заговорил уже с явным удовольствием, будто сама поездка напомнила ему о чём-то приятном.

– Помню, как в молодости, ещё при службе в столице, меня однажды пригласили на бал в доме князя Юсупова, – сказал он, слегка улыбаясь. – Представьте себе зал, освещённый сотнями свечей, музыка гвардейского оркестра, и полк гусар, которые танцуют мазурку так, будто завтра же им идти в атаку.

Михаил Аполлонович негромко рассмеялся собственному воспоминанию.

– Тогда я впервые понял, что бал – это не только танцы, но и служба, только иного рода. Там решаются судьбы – и не хуже, чем в канцеляриях.

Алексей Михайлович слушал молча, а я отметил про себя, как легко его отец перешёл от жалобы на экипаж к воспоминаниям о столичных балах. Для него, видно, всё происходящее было лишь приятным продолжением давно привычной жизни.

– Признаюсь, – продолжил он уже серьёзнее, – визит в этот уезд произвел на меня благоприятное впечатление. Люди стараются, порядок соблюдается, серьёзных нарушений я не увидел. Хорошо здесь народу живётся. Так что, думаю, ревизию следует завершать со спокойным сердцем.

Парадный сюртук на плечах Алексея Михайловича снова встал странным углом, хотя он и старался сохранять прежнюю сдержанность. Несколько раз он собирался что-то сказать, но каждый раз останавливался, заранее зная, чем закончится любой прямой спор.

– Возможно, – все-таки решился ревизор, – кое-какие бумаги всё же следовало бы изучить внимательнее…

Отец посмотрел на него почти ласково, как на молодого человека, который слишком серьёзно относится к службе.

– Алексей, – мягко сказал Михаил Аполлонович, – служба требует не только усердия, но и меры. Не всякое несовершенство просит громкого разбора.

Ревизор кивнул, хотя по тому, как он отвёл взгляд к окну, было видно, что согласие это далось ему нелегко. Я не стал вмешиваться и позволил разговору сделать паузу, затем вставил нейтрально, возвращая беседу к более безопасной теме:

– Бал обещает быть многолюдным, ваше превосходительство. Весь уезд, кажется, сегодня собирается там.

Предмет я выбрал верно, Михаил Аполлонович сразу оживился и одобрительно кивнул.

– Именно так и должно быть. Праздники ведь нужны людям не меньше, чем проверки.

Он перевёл взгляд на меня и улыбнулся.

– Вы, признаться, разумный писарь. Умеете вовремя и о приятном сказать.

Я склонил голову в знак благодарности. Карета в это время начала замедлять ход, и по глухому гулу колёс стало ясно, что мы приближаемся к мосту.

Разговор затих, и в короткой паузе Алексей Михайлович встретился со мной взглядом. Напряжение между нами стало почти ощутимым.

Михаил Аполлонович, заметив молчание, усмехнулся и сказал примирительно:

– Не стоит переживать, молодые люди, ни из-за бала, ни из-за проверки. Всё идёт своим чередом.

– Что было на балу – останется на балу, – мне вспомнилась старая как мир фраза из двадцать первого века.

Михаил Аполлонович, хотя, надо думать, ни разу её не слышал, теперь одобрительно хмыкнул и даже слегка рассмеялся.

– Вот именно. Грамотный писарь, говорю же!

Улица постепенно становилась уже, дома отступали плотнее друг к другу, и колёса кареты уже не катились по ровной мостовой, а шуршали по утоптанной колее.

Мост приближался стремительно.

Михаил Аполлонович, лишь изредка поглядывавший в окно, вдруг подался вперёд и с неожиданной удовлетворённостью выдал:

– Дороги-то, признаться, выглядят весьма сносно. Я ожидал от уездного города куда более печального зрелища.

Я подметил, что этот опытный чиновник привык видеть худшее и потому умел ценить даже и посредственное, как признак порядка. Его похвала прозвучала небрежно, почти между делом. Однако в этих словах уже чувствовалась опасная снисходительность высшего чиновника, склонного судить о целой системе по первому же впечатлению. Ревизор напротив заерзал на сидушке, так ему претили эти слова и хотелось поспорить.

Карета тем временем плавно повернула и стала замедлять ход. Сквозь приоткрытое окно потянуло влажной речной прохладой, и вместе с этим запахом до нас донёсся негромкий окрик кучера.

– Сейчас мост будет, ваше превосходительство, – предупредил он, обернувшись через плечо. – Тут осторожнее поедем.

Лошади послушно перешли на другой шаг, и уже через мгновение колёса коснулись настила. Сначала звук был глухим и равномерным, затем к нему примешался скрип досок, протяжный и жалобный. Карета покачивалась мерно, с убаюкивающей монотонностью, и эта песня длилась ровно до того мгновения, пока одна из досок не встретила колесо резким провалом.

Удар оказался внезапным и таким сильным, что карету резко подбросило. Меня кинуло вперёд, я едва успел ухватиться за край сиденья, а Михаил Аполлонович, потеряв равновесие, ударился плечом о противоположную стенку и с приглушённым возгласом откинулся назад. На тёмном сукне его сюртука мгновенно расползлось пятно дорожной грязи, оставленное влажной доской. Последнее, казалось, поразило его не меньше самого толчка.

– Что это такое⁈ – зашипел он.

Кучер мгновенно натянул поводья, лошади фыркнули и остановились, а сам он поспешно обернулся, приподнимая картуз и почти склоняясь в извинении.

– Виноват, ваше превосходительство, не заметил ямы, – заговорил он торопливо, кивая и оправдываясь. – Тут, на мосту, часто трясёт, доски просели, да и вода подмыла снизу. Оно так…

– Часто трясёт? – возмущенно переспросил Михаил Аполлонович. – Вы полагаете, это достойное объяснение?

Кучер поспешно закивал, пытаясь удержать шаткое равновесие между правдой и страхом.

– Привыкли уж, ваше превосходительство… каждый день ездим, всякий знает, что здесь осторожнее надо, – пробормотал он, надеясь, что привычность и проистекающая из неё заурядность сама по себе станет оправданием. – Простите покорно, не хотел причинить беспокойства. Оно ведь так, каждый раз дыру-то всё латают… но не чинят!

Но эти слова лишь усилили раздражение. Михаил Аполлонович отряхнул рукав, на котором уже успела подсохнуть грязь.

– Если вы привыкли к подобному беспорядку, это ещё не означает, что к нему должны привыкнуть остальные. За подобную небрежность наказывают. И весьма строго.

Последние слова прозвучали как приговор для перепуганного мужика. Кучер опустил взгляд и крепче сжал поводья, ожидая продолжения, которое могло оказаться для него весьма серьёзным.

Я понял, что разговор рискует свернуть в привычное русло, когда накажут стрелочника, и потому вмешался сразу.

– Позвольте, – вмешался я. – Виноват здесь не кучер – вы посмотрите, Михаил Аполлонович, ведь и объехать негде было. Думаю…

Михаил Аполлонович перевёл на меня взгляд, в котором ещё сохранялась искра раздражения. Однако вместе с ней уже появилось и внимание человека, привыкшего слушать доводы.

Я подался к дверце и, обернувшись, предложил:

– Думаю, будет разумно выйти и взглянуть на место удара.

Ревизор, до сих пор всё ещё сжимавший край сиденья после толчка, сразу же кивнул, словно мог ожидать именно этих слов. Хотя ещё секунду назад наверняка хотел только сорвать гнев на кучере да и мчать себе дальше.

– Совершенно верно, – поддакнул Алексей Михайлович. – Иначе как же судить, не вслепую.

Михаил Аполлонович задержался на мгновение, глядя на пятно грязи на рукаве.

– Пожалуй, вы правы. Оглядимся.

Кучер поспешно спрыгнул на землю и распахнул дверцу, придерживая её рукой, чтобы не хлопнула от ветра. Лицо у него было теперь подчеркнуто безразличное: мол, если есть охота барам ноги размять, так я подсоблю, а нет, так дальше поедем. Этот хитрец пока что хорошо скрывал нашу с ним договорённость.

Я ступил на влажные доски первым и почувствовал, как настил под ногами едва заметно прогибается. Следом вышел ревизор, придерживая, чтобы не задеть ободов, полы сюртука, а затем и Михаил Аполлонович, который, несмотря на раздражение, двигался уверенно и прямо, словно уже шагал по бальной зале.

Я подмигнул кучеру, душа которого в этот момент наверняка буквально уходила в пятки от страха, и потому он возводил глаза к небу, словно была нужда ежесекундно сверяться с погодой. Я незаметно хлопнул мужика по плечу. Конечно же, он прекрасно знал, где находится эта яма, и въехал в неё намеренно, а короче говоря – за отдельную и немалую плату. С другой стороны, и риск для него был немалый.

Мы сделали несколько шагов вперёд, туда, где колёса ударились о настил, и я почти сразу увидел причину толчка. У края мостового пролёта зияла глубокая яма, неровная и темная. Сверху лежали свежие доски, которыми поспешно залатали яму к приезду проверяющих, но всё это вряд ли можно было принять за настоящий ремонт.

Я коснулся носком сапога края свежей доски и осторожно сдвинул её в сторону. Поверхность под ней осыпалась трухою при малейшем прикосновении.

– Любопытно… Можно ли это назвать ремонтом, или же это лишь попытка скрыть дыру?

Ревизор подошёл ближе и тоже склонился над настилом, делая вид, что искренне возмущен.

– Это как же? Вы хотите сказать, что её просто прикрыли?

– Именно так всё и выглядит, – ответил я. – Причём совсем недавно.

Кучер, стоявший чуть поодаль, переминался с ноги на ногу и, наконец, решился заговорить:

– Латали недавно, господа. Вчера, кажись, или позавчера. Людей присылали, доски клали… вот только основательно делать никто не стал… денег, говорят, нема!

Я смотрел на него с деланым возмущением, но под конец его реплики сделал аккуратный кивок. Тот опустил плечи и выдохнул, поняв, что задание выполнено.

В этот момент по мосту прошёл пожилой мужчина с вязанкой хвороста на плече, остановился, заметив наше внимание к настилу.

– Чинили тут, это верно. Спешили больно. К начальству готовились.

– К какому начальству? – спросил Михаил Аполлонович, всё больше хмурясь.

Старик пожал плечами.

– Да к балу же, сударь. Говорят, важные гости будут. Вот и торопились, чтоб дорога гладкой казалась.

Он привычно поклонился и пошёл дальше, но слова его остались висеть в воздухе. Я заметил, как Михаил Аполлонович медленно перевёл взгляд с ямы на настил, затем на грязь на собственном рукаве. Раздражение на его лице постепенно уступило место сосредоточенности.

– Значит, дорогу не ремонтировали… – прошептал он, делая вывод для самого себя.

Он повернулся к сыну.

– Алексей Михайлович, кто же отвечает за дороги и мосты в уезде?

Ревизор слегка замялся, явно пытаясь вспомнить порядок ведомств. Я ответил прежде, чем он успел подобрать слова:

– Это можно выяснить по отчётам и ведомостям. Такие работы всегда проходят через бумаги.

Михаил Аполлонович кивнул, принимая этот ответ как нечто само собой разумеющееся.

– Тогда прошу вас, Алексей Михайлович, выясните, кто именно отвечает за этот мост и дороги в целом. Мне хотелось бы знать имя.

– Будет исполнено.

Михаил Аполлонович вновь бросил взгляд на испачканный рукав и, снова раздражаясь, провёл по подсыхающей грязи ладонью. На сукне темнело пятно, с которого сыпалась теперь на перчатки и полы сюртука мелкая дорожная пыль. Он тихо, почти сквозь зубы, процедил:

– Вот неприятная оказия. Ведь в таком виде на бал являться решительно невозможно.

Я воспользовался этой заминкой и указал на вывеску через дорогу, где над низким крыльцом висела простая доска с потемневшей надписью.

– А вот видите, рядом лавка, – сказал я спокойно. – Давайте зайдём, думаю, там найдётся вода и щётка. Можно привести одежду в порядок.

Михаил Аполлонович коротко взглянул, куда я указывал.

– Что ж, зайдём, только стоит поторопиться. Времени и без того мало.

В его голосе не было ни малейшего интереса к происходящему вокруг. Все его внимание уже принадлежало предстоящему балу, к которому он мысленно готовился, как офицер к параду.

Мы сошли с моста и шагнули к лавке. Там поднялись по скрипучим ступеням и толкнули дверь, над которой звякнул медный колокольчик.

Внутри было тесно и шумно, и сразу стало ясно, что мы попали в самый разгар спора. У прилавка стоял крепкий мужик в потёртом армяке и, перегнувшись через доску, говорил громко, почти крича. Напротив него, сжав губы и сложив руки на груди, стоял лавочник – сухой человек с редкой бородкой и холодным взглядом.

– Я вам говорю, перевесьте! – требовал покупатель, ударяя ладонью по прилавку так, что весы звякнули. – Полпуда муки брал, а дома глянул – недовес!

Лавочник лишь отмахнулся, словно от назойливой мухи.

– У меня всё честно. Весы проверенные. Не нравится – не берите впредь, а крики не разводите.

– Как это «не нравится»? – возмутился покупатель. – Деньги плачены, а товара с гулькин нос! Перевесьте сейчас же!

Вокруг прилавка стояло несколько женщин с корзинами, старик с мешком за плечами да мальчишка в поддёвке. Все они зашевелились и зашептались.

– Всегда так у него, – пробормотала одна из женщин.

– Верно сказано, – поддержал старик, покачивая головой. – Кто ж тут спорить станет.

– Жулье! А ведь нынче ж, недавно замечание делали!

Лавочник всё слышал, но делал вид, будто ничего не заметил. Он с подчеркнутым спокойствием начал складывать какую-то бумагу на прилавке, словно разговор его уже не касался.

– Я вам повторяю, у меня всё честно, – сухо обронил он. – И спорить мне некогда. А ну-ка…

Торговец, видно, хотел в не слишком вежливой форме попросить всех за порог, а покупатель думал снова ударить ладонью по прилавку, но в этот момент его взгляд скользнул в сторону двери, где стояли мы. Он замер на полуслове, и шум в лавке неожиданно стих.

Люди повернулись к нам почти одновременно. Взгляды скользнули по парадному платью, задержались на лице Михаила Аполлоновича, на его причесанных, гладко стриженых усах, шинели и уверенной осанке. Покупатель совершенно неожиданно, после короткого переглядывания со мной, узнал в Михаиле Аполлоновиче человека немалого положения.

Прочие сразу же расступились, освобождая место. В их поспешном почтении чувствовалась отчаянная надежда.

Ну а крупный мужик вышел вперед, держа в руках шапку и, прежде чем заговорить, поклонился низко и поспешно.

– Ваше превосходительство… – голос дрогнул и сорвался, но он всё же собрался и продолжил. – Вы ведь из столицы, верно? На ревизию прибыли?

Лавочник после этих слов застыл с меркой муки в руках и не решался её опустить.

– Мы и есть те, о ком вы подумали, – с неторопливым кивком ответил Михаил Аполлонович.

На его лице так и было написано желание поскорее покинуть лавку, может быть, даже и забыв про проклятое пятно на рукаве. Но крепыш, захваченный волнением, этого не заметил.

Обманутый покупатель загорелся отчаянной решимостью, будто он наконец-то добрался до последней инстанции. Ещё немного, и он готов был бы схватить Лютова за рукав, лишь бы сказать всё, что наболело.

– Так разберитесь же, ваше превосходительство, – выпалил он в сердцах. – Прямо сейчас разберитесь. Невозможно ведь уже народу терпеть. Копейку свою в труде зарабатываешь, а с нею что же делается? Нас обвешивают, обманывают, в долг не отпускают, а жаловаться некому. Вы ведь власть, вы же для того и приехали, чтобы порядок навести. Ведь верно же я говорю?

Он говорил взахлеб. Я почувствовал, как вокруг сгустился воздух, потому что теперь уже не один он ждал ответа – вся лавка ждала.

От автора:

Восставший Страж в теле юного княжича наследует усадьбу. Хитрые соседи, магия, древние механизмы и немного строительства: /reader/471130

Глава 18

Михаил Аполлонович выслушал до конца, его лицо оставалось спокойным и даже участливым. Однако в этом спокойствии угадывалась холодная дистанция, привычная для людей власти.

– Милостивый государь, – изрек он, – я не могу разбирать лавочные споры. Для подобных дел существует местная управа и надлежащие судебные порядки. Обратитесь туда, и ваше прошение будет рассмотрено установленным образом.

Покупатель на миг переглянулся со мной, и, когда он перевел взгляд на чиновника, на его лице возникло недоумение, а после – горечь и досада осознания и, наконец, пустота.

– В управу?.. – растерянно переспросил он.

– Именно так, – подтвердил Михаил Аполлонович, теряя к нему интерес.

Покупатель опустил взгляд на шапку в своих руках, переступил с ноги на ногу.

– Но это снова всё то же, ваше благородие. К кому же нам тогда идти?.. – спросил он и побледнел прямо на глазах.

Этот крепкий с виду мужик пошатнулся, сделал неловкий шаг назад, пытаясь удержаться, но рука лишь скользнула по плечу стоявшего рядом старика, и через мгновение его колени подломились.

– Батюшки!.. – вскрикнула какая-то женщина.

Он рухнул на пол, словно мешок с мукой, и лавка взорвалась шумом. Люди закричали, кто-то бросился к двери, другие, наоборот, протиснулись вперёд, стараясь увидеть, что случилось.

– Воды, воды несите! – заорал лавочник, бросая весы и выскакивая из-за прилавка. – Да жив ли он?..

Старик уже лихорадочно искал кружку, а женщина начали наперебой креститься, бормоча молитву.

– За батюшкой пошлите!..

– Да куды батюшку! За лекарем! Скорее за лекарем!

Я стоял в этой «внезапной» суматохе и смотрел, как лавочник, растерянный и побледневший не меньше упавшего, суетится возле него, не зная, за что схватиться.

Первые крики ещё не успели стихнуть, а я уже заметил, как Михаил Аполлонович напрягся. Он вышел вперёд, причем люди вокруг сами собой расступились.

– Довольно суеты, господа, – отрезал он. – Приведите человека в чувство и освободите здесь место. Дышать ему дайте, не стойте толпой.

Голос прозвучал властно, и лавка, ещё секунду назад гудевшая беспорядочным шумом, начала подчиняться, будто все только и ждали команды. Несколько мужчин сразу же наклонились к лежащему, приподняли ему голову, плеснули на лицо воды из жестяной кружки.

– Осторожнее, судари, осторожнее… – пробормотал лавочник, нервно теребя свой жилет. – Только бы не умер у меня в лавке, Господи, помилуй…

– Не умрёт, – отрезал Михаил Аполлонович. – Но дайте ему воздуха.

Толпа отступила ещё на шаг, и в освободившемся круге стало легче дышать даже мне. Человек на полу едва заметно шевельнулся, губы его дрогнули под усами и густой бородой, но глаза оставались закрытыми.

– Слаб он, ваше превосходительство, – заговорил старик. – Давно хворает. Вон, весной ещё лежал Устин, не вставал почти…

– Истинно так, – подхватила пожилая женщина в тёмном платке, прижимая руки к груди. – Ему бы хинину… Хинин бы ему надобен. А не то хворь так и доест мужика.

Михаил Аполлонович мгновенно повернул голову на голос, будто услышал готовое решение.

– А? Хинин, говорите? – переспросил он.

– Так точно, ваше превосходительство, – поспешно ответила женщина. – От горячки ему всегда помогал. Да ведь дохтур ему сказал ещё лечиться, а что ж…

Михаил Аполлонович не стал разбираться, что ещё она пытается ему сказать. Лютов-старший был человек решительный.

– В аптеку, – командовал он. – Немедленно.

Сам Михаил Аполлонович уже направился к выходу.

Толпа не последовала за нами, однако я чувствовал, как десятки взглядов провожают нас через витрину и открытую дверь. Все шло ровно по тому плану, который я держал в голове и которому посвятил первую половину дня.

До аптеки было рукой подать. Мой старый знакомый Янов вышел из-за стойки сразу и поклонился ровно так, как требовала вежливость, но не более. На нём был чистый тёмный сюртук с накрахмаленным воротник.

– Чем могу служить, господа? – спросил он.

Михаил Аполлонович властно распорядился:

– Нам необходим хинин, и немедленно.

– Сожалею, ваше превосходительство, – ответил аптекарь. – Хинина нет.

Михаил Аполлонович недовольно нахмурился.

– Вы, вероятно, не расслышали, – сказал он. – Нам нужен именно хинин.

– Хинина в наличии нет, – повторил аптекарь.

– Как нет, если я сам видел бумаги, в которых сказано: лекарство имеется, – возмутился Михаил Аполлонович, демонстрируя привычку чтить бумагу как саму реальность.

– По ведомостям, вы правы, имеется, – согласился аптекарь. – В наличии жн препарата нет.

– Однако… Так где его можно получить? – спросил чиновник уже без прежней уверенности. – У кого он имеется? Куда следует обратиться?

Аптекарь дашь развел руками.

– Нигде, ваше превосходительство. Поставка давно не приходила. Мы ожидаем распоряжений.

– То есть… – начал Михаил Аполлонович и замолчал.

Правый ус его, густым завитком переходящий в бакенбарду, шевельнулся будто бы сам по себе.

– Помочь ничем не могу, – закончил аптекарь за него.

Михаил Аполлонович обернулся туда, где за нашими спинами, в лавке, наверняка ещё лежал тот горожанин. Аптекарь, сложив руки перед собой, просто молчал.

– В больницу его надо бы… – наконец, заговорил Михаил Аполлонович.

От толпы, оставшейся в магазине, сразу же отделились и потекли за нами в аптеку трое или четверо. Зашли они за нами и в аптеку, ведомые любопытством, будто чужой волей, шагнули теперь и снова на крыльцо.

– Да… толку-то, – отмахнулся средних лет мужик, потирая сапог о штанину.

– Не говорите, до утра больной не доживёт, коли туда попадёт… – последовал комментарий от дородной дамы, весьма споро за нами поспешавшей везде.

Михаил Аполлонович весь аж ощетинился и повернулся к говорившим, а потом уставился на меня и своего сына.

– В больницу! – распорядился он. – Немедленно.

Пока мы шли обратно, чиновник начал сыпать указаниями – велел ловить прямо сейчас экипаж, чтобы отвезти в больницу упавшего, и изыскать носилки.

Через несколько минут мы вернулись в лавку, а Алексей Михайлович уже ухитрился поймать извозчика, который теперь ожидал снаружи.

– Осторожнее, братцы… поднимайте, – распоряжался Михаил Аполлонович мужиками.

Как видно, пределов лавки они ещё не покинули, и только ли из человеколюбия, никто знать не мог.

– Благодарствуем, ваше превосходительство, – шепнула одна из женщин, перекрестившись.

– Благодарствуем… – повторил кто-то ещё.

Больного осторожно подняли и уложили на носилки, тоже быстро нашедшиеся. Дверь распахнули настежь, больного вынесли на холодный воздух и начали укладывать в повозку.

Мы вышли на улицу вместе с носилками.

Михаил Аполлонович шагал рядом молча. В его лице смешались раздражение, озабоченность и какое-то новое сомнение, правда, ещё не оформленное в слова. Я понимал, что сейчас не время говорить, и потому не спешил нарушать эту молчаливую сосредоточенность.

– Едемте! – распорядился Михаил Аполлонович, усаживаясь в экипаж. – Быстрее! Я лично должен досмотреть, чтобы человека приняли подобающе.

Мы с Алексеем Михайловичем уселись в повозку следом. Извозчик тронулся. В кармане у меня лежал документ, сложенный вдвое, и я вынул его.

– Михаил Аполлонович, ознакомьтесь, прошу вас, – я протянул лист чиновнику.

Михаил Аполлонович взял его и бегло скользнул взглядом по строкам, но я сразу понял, что слова не достигают его внимания. Глаза его задержались на бумаге лишь на мгновение, после чего он кивнул, не поднимая головы.

– Да-да. Позже, – только и сказал он.

Лист остался у него в руке, но взгляд его уже снова был устремлён к больному, лежащему на сиденьях.

Доехали быстро. Мы с Алексеем Михайловичем подхватили носилки и помогли вытащить больного из повозки. Михаил Аполлонович, совершенно угрюмый, последовал за нами.

Фонари только начинали разгораться, и в их желтоватом свете лица прохожих выступали из полумрака. Сначала люди просто уступали дорогу, но почти сразу начинали оглядываться, замедлять шаг и перешёптываться.

– Смотрите, это же… – услышал я за спиной приглушённый голос.

– Сам приехал, начальство… ревизия. А ты глянь, не чинится. Людям помогает…

Я украдкой посмотрел на Михаила Аполлоновича, в котором обычный люд видел почти что спасителя. В его осанке появилась особая собранность, словно он вдруг почувствовал на плечах невидимую тяжесть чужих ожиданий.

– Благодарствуем, ваше превосходительство, – раздался голос справа, и к нам шагнул пожилой мастеровой в засаленном кафтане, снимая картуз и неловко сминая его в руках. – Не оставили человека на погибель.

Михаил Аполлонович на мгновение остановился.

– Помочь ближнему – долг всякого, – бросил он. – Это не вопрос чинов, любезный.

– Правильно сделали, что решили лично вопрос решить, – поддержал другой голос. – А то у нас иной раз и до больницы не довезут, всё бумажки да разрешения ищут.

Я почувствовал, как рядом едва заметно вздохнул ревизор, но он промолчал, а Михаил Аполлонович уже снова двинулся вперёд.

– Раз уж начальство идёт, так скажите, – раздался новый голос. – Когда же дорогу на Заречье починят, ваше превосходительство? Весной опять по колено в грязи ходили.

– А продукты нынче – и мясо, и мука, и картошка, что из золота, – подхватила женщина. – В лавке одно говорят, в управе другое, а платить всё нам.

Я снова посмотрел на Михаила Аполлоновича и понял, что он слышит всё до последнего слова, хотя пока что и не отвечает.

– Много у вас забот, – между делом заметил я.

Михаил Аполлонович снова не ответил. Он явно чувствовал себя в таком месте, где с ним мог заговорить любой, не в своей тарелке.

Здание уездной больницы сейчас напоминало пустующий казённый дом, забытый всеми живыми людьми. Тусклый свет фонаря над крыльцом лишь подчёркивал облупившуюся штукатурку и потемневшие от сырости стены.

Мы остановились у входа. Михаил Аполлонович поднялся на крыльцо и несколько раз с силой постучал в тяжёлую дверь, отзывавшуюся глухим деревянным эхом, после чего громко крикнул:

– Эй, люди добрые! Откройте, больного привезли!

Открывать, однако, никто не спешил. Михаил Аполлонович нетерпеливо переступил с ноги на ногу и нахмурился.

– Разве здесь не несут дежурства? – сухо спросил он и постучал ещё.

Из глубины здания, наконец, донёсся сонный и недовольный голос:

– Ктой там шумит, когда уж и солнце скрылось?..

Лютов старший отвёл на мгновение взгляд к горизонту, где пламенел величественный закат.

– Больной! – громко ответил чиновник. – Срочно открывайте!

За дверью послышались шаркающие шаги, затем звон ключей и возня с засовом, причём происходило это до того неспешно, что Михаила Аполлонович даже дёрнулся вперёд, словно хотел бы ударом локтя эту дверь вынести.

Дверь распахнулась лишь спустя ещё добрую минуту, и на пороге появился человек в помятом халате, запахнутом кое-как, словно он наспех накинул его поверх исподней рубахи. Лицо его выражало растерянность и явное недоумение от того, что кто-то посмел нарушить покой учреждения.

Он моргнул, увидев носилки.

– А что случилось-то?

– Человеку дурно сделалось, – ответил Михаил Аполлонович привычным официальным голосом. – Его, как вы видите, нужно немедленно принять.

Служитель поспешно посторонился, пропуская нас внутрь, однако по его движениям было видно, что он не знает, что делать дальше, словно больные в это заведение попадали по редким и крайне досадным для служащих недоразумениям.

Мы вошли в коридор, освещённый всего одной лампой.

– Куда нести? – спросил я, держа носилки.

Служитель замялся, растерянно оглянулся и пробормотал:

– Сейчас… сейчас позову вам фельдшера…

Он исчез в темноте коридора, оставив нас стоять посреди холодного помещения.

Михаил Аполлонович медленно снял перчатки и огляделся.

– Где же дежурный персонал? – последовал философский вопрос.

Фельдшер появился лишь спустя несколько минут, застёгивая на ходу жилет и всё ещё не вполне понимая происходящее. За ним выбежала женщина в платке, и сразу началась какая-то беспорядочная суета.

– Сюда несите… нет, погодите… постойте, постойте… – говорил фельдшер, явно не имея плана. – Сейчас все подготовим, ваше превосходительство…

Когда больного уложили на стол, суета только усилилась, но при этом становилось всё очевиднее, что людей в больнице катастрофически мало и при этом каждый действует скорее по наитию, чем по установленному порядку.

– Где инструменты? – спросил фельдшер у женщины.

– Да я… сейчас посмотрю… – ответила она и поспешила к шкафу, в котором долго двигала туда-сюда почти пустые ящики.

Михаил Аполлонович смотрел на всё это молча и теребил левый ус.

– Сколько у вас дежурных сегодня? – наконец спросил он.

– Двое нас… – пробормотал фельдшер.

– Всего двое на всю больницу?

Ответом стало неловкое молчание.

Михаил Аполлонович сделал несколько шагов по залу, проводя пальцем по пыльной поверхности стола.

– Где у вас запас лекарств?

Фельдшер переглянулся с женщиной.

– Лекарства… имеются, ваше превосходительство, – осторожно ответил он.

– В каком объёме?

– В необходимом… – тихо добавил фельдшер.

Михаил Аполлонович медленно повернулся к нему.

– Позовите врача, – велел он. – Немедленно.

Доктор появился так быстро, словно всё это время стоял за ближайшей дверью и собирался с духом, прежде чем выйти к нам. Он был в потёртом сюртуке, накинутом поверх домашнего жилета, ворот рубахи был расстёгнут, а волосы растрёпаны, будто его подняли прямо из постели и не дали ни минуты на то, чтобы привести себя в порядок. Увидев Михаила Аполлоновича, он остановился на пороге и на мгновение замер, после чего поспешно поклонился.

– Ваше превосходительство… – он дал петуха, голос отказался служить ему в самый неподходящий момент.

Михаил Аполлонович не стал ни здороваться, ни представляться.

– Почему больница не готова принять больного ночью? – спросил он. – Где дежурство, где порядок, где лекарства и где запасы, о которых вы ежеквартально рапортуете?

Доктор опустил глаза.

– Больница… – начал он и тут же запнулся. – Больница работает на пределе возможностей, ваше превосходительство. Людей мало, служители болеют, фельдшеров не хватает, и… Поверьте, мы делаем всё, что в наших силах.

– Вы предлагаете мне поверить? Это всё не ответ на мой вопрос, – перебил его Михаил Аполлонович. – Я спрашиваю о лекарствах и запасах.

Доктор едва заметно перевёл дыхание.