Текст книги "К нам едет… Ревизор 2 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Настя, однако, уходить не собиралась. Она стояла на том же месте и тихонько мотала головой, а румянец заливал ей щёки.

Ещё мгновение – и всё действительно закончилось бы, а вечер вернулся бы в привычное русло, словно ничего не произошло. Вернее, я бы так думал, если бы не видел, какое выражение лица теперь у Алексея Михайловича.

Положительно, пора было вмешиваться, пока ревизор не кинулся на радушного хозяина с кулаками.

– Прошу простить, господа, – громко проговорил я, – но не следует спешить с выводами. Поспешность, давайте признаем, редко служит порядку. Речь идёт не о частном споре. Не о случайности. Речь идёт о тщательно выверенной схеме.

Мои слова теперь повисли в воздухе так же тяжело, как прежде слова Насти, и внимание мне было обеспечено.

– Подобные решения, – продолжил я, – принимаются не впервые. Порядок действий повторяется с удивительной точностью, будто следуют установленному образцу. Тому закону, который не записан ни в одном уложении, но утвердился здесь.

Я не называл пока что имён или должностей, но видел, как несколько чиновников едва заметно переглянулись над бокалами, за которые они всё ещё держались.

Разговор снова вышел из-под контроля городского главы. Внимание зала стремительно сместилось от личной и такой якобы неуместной здесь драмы к куда более тревожной мысли о порядке вещей, о жизни всего города.

– Сначала, – продолжил я, – появляются административные нужды, затем приходят бумаги с требованием представить сведения и отчёты. Затем задерживаются выплаты, и владельцам объясняют это временными трудностями или же необходимостью дополнительной проверки.

Один из чиновников, стоявших ближе к окнам, переступил с ноги на ногу и отвёл взгляд в сторону.

– А после этого блокируются разрешения, – добавил я, – и любые попытки обратиться выше по инстанциям оказываются безрезультатными. Ефим Александрович предложил госпоже Филипповой обратиться в управу, прекрасно зная это. Как знает он и то, что потом земля всегда переходит в распоряжение управы, как неизбежный итог длительного процесса.

– Простите, сударь, – раздался негромкий голос сбоку, – вы говорите слишком общо.

Я повернулся и увидел говорившего – этот худой и удивительно загорелый мужчина старался улыбаться, но улыбка выглядела натянутой.

– Общие рассуждения легко принять за совпадения, – добавил он.

– Совпадения редко повторяются столь последовательно, – возразил я.

Мужчина хотел возразить, но не нашёл слов.

– Если потребуется, я назову фамилии, – как бы невзначай обронил я.

Никто не ответил.

Люди стояли неподвижно, не желая нарушить напряжённое молчание и привлечь внимание, и именно поэтому голос, прозвучавший у правой колонны, оказался слышен каждому.

– У меня тоже… – заговорил уже знакомый мне пожилой господин, стоявший чуть поодаль от основной группы гостей. – Поместье… отобрал наш глава. По такому же вот делу, как у вас, Анастасия Григорьевна.

Впервые кто-то здесь произнёс её имя, да ещё вот так, тепло, с поддержкой. Гости повернули головы в его сторону, и в этих взглядах было удивление.

Следом раздался другой голос, уже более уверенный:

– И у меня задержали выплаты.

Теперь люди начали оборачиваться друг к другу.

– Нам отказали в разрешении на выезд, – сказал кто-то сбоку.

– И у нас комиссия приезжала прошлой осенью, – добавил другой голос.

– Сметы-то пересматривали трижды, – раздалось совсем близко.

Реплики звучали негромко, будто люди говорили в воздух, размышляя и сетуя вслух. Ради такого эффекта я и не конкретизировал обвинение. Да, оно звучало общим, а не частным – да и было общей бедой.

Ведь эта тропка была опасной – никаких частных фактов у меня не было на руках. Я ступил на ниву импровизации. Да, я знал, какие беды валятся на головы Настасьи и Митеньки Филипповых, но о других? О других я мог лишь догадаться, а всё-таки это была не моя фантазия. Такого я много видел в 21-м веке, когда для так называемых административных нужд у граждан отнимали землю на «жирных» участках. Предлоги к тому существовали разные, как и инструменты давления.

Надо властям построить дорогу, а дорогая земля ровнёхонько на пути? Вот тебе и одна из десятков причин для выкупа земли не по реальной стоимости, а по цифрам из кадастра. Ну а уж потом волшебным образом надобность в дороге исчезала, а земля продавалась с торгов за бесценок именно тем, кто и заваривал всю эту кашу…

План родился у меня на обрывках услышанных фраз на улицах города. В этих фразах я уловил главное – Голощапов был в числе крупнейших землевладельцев губернии…

Потому-то Ефим Александрович после того, как я изложил поверхностно схему, замолчал. И молчал глава долго, явно выбитый из колеи моими словами. Только лишь когда шепот в зале постепенно превратился в множество перекрывающих один другой разговоров, городской глава взял себя в руки.

Оправившись от тяжелого удара, он поднял руку, намереваясь взять слово, однако его движения теперь почти никто не заметил. Он заговорил, но голос, неожиданно для самого хозяина дома, растворился в шуме разговоров.

Да, общие слова – но они всё ж задели за живое, и этот нерв звенел и набухал. Многие здесь теряли свою землю под подобными надуманными поводами, звучавшими из уездной управы…

– Господа, прошу вас… – проговорил глава, однако слова утонули в новых репликах, и почти никто не обернулся в его сторону.

И именно эта незаметность пуще пушки оповещала: власть над собранием ускользнула из рук Голощапова.

– Раз уж вопрос поднят публично, – перебил я главу, – его следует и решить публично.

А вот мои слова, сказанные с той же громкостью, зал услышал сразу, и шум начал стихать. Люди снова повернулись ко мне.

Если уж я вспоминал про древний Рим в лице Цицерона, то не лишним было бы вспомнить и изречение не менее легендарного Цезаря, который однажды сказал: разделяй и властвуй.

Так вот, сейчас я собирался разделить толпу чиновников и начать властвовать над нею. Если словами о земле я выбил ненадолго почву из-под ног городского главы и развязал себе руки, то теперь настало время вывести Ефима Александровича из игры окончательно.

Я достал из-за пазухи, из сюртука, другие листы – те, на которых делал пометки. Бумага была самой обычной, без гербовых знаков и печатей, но именно этим она и была опаснее всего, потому что не принадлежала ни одному ведомству и не зависела ни от одной канцелярии.

Несколько человек в первых рядах невольно подались вперёд, пытаясь разглядеть, что это я держу в руках.

– Отмечу, – громко продолжил я, – что работа сей схемы была бы невозможна без выстроенной системы подпольной бюрократии. Позвольте же изложить порядок происходящего. Выслушайте и поймёте, что слова мои нисколько не общие, они касаются каждого.

Несколько человек в толпе вздрогнули, поняв мои слова как обвинение. Что ж, возможно, им виднее. Я тем временем развернул свои листы, но говорил свободно, не смотря в них.

– Отчёты исправляются в канцелярии, – продолжал я ровно. – Сметы пересматриваются и завышаются, после чего появляются работы, которых никто не видел. Ранее мы с вами установили виновного в лице гласного думы Мухина. Однако смею заверить, что подобные манипуляции были бы, как и другая масштабная работа, невозможны в исполнении одного-единственного исполнителя.

Я почти что повторял слова и Мухина, и Голощапова, и, может, только потому под онемелое молчание собравшихся продолжал говорить. Один из чиновников вылупил глаза и открыл всё же рот намереваясь возразить, но я остановил его, вытянув ладонь.

– Полно, я говорю сейчас! – пресек я его попытки и вернулся к сути вопроса. – Исправление отчётов, как мы уже выяснили, проходит через канцелярию под наблюдением гласного думы. Но вот согласование этих смет обеспечивается при содействии городского главы.

Я переходил к основным пунктам своей обличительной речи. Когда я впервые установил, что глава формально не участвует в схемах отмывки, уже стало понятно, что Голощапов отнюдь не белый и пушистый кролик. Нет, он самый что ни на есть удав, как раз-таки и пожирающий кроликов – жителей, подвластных его управе.

И очевидно, что если интерес Голощапова не касается финансов, то он касается более возвышенных благ. И точно так, как сам Голощапов прикрывал Мухина и его канцелярию, так и сама канцелярия давала зелёный свет манипуляциям, в результате которых многие землевладельцы лишались своих земель…

Рука руку моет. Это выражение знали в древнем Риме, знали и на Руси.

В зале после моих слов стало заметно свободнее вокруг Голощапова, как возле Мухина с четверть часа назад.

– Проверки и комиссии оформляются через соответствующие учреждения, – добавил я, – с участием должностных лиц, чьи фамилии известны и зафиксированы.

Ну а потом я перешел в решительную атаку.

– Нынче ревизией составлены списки землевладельцев, в том числе здесь присутствующих, которые пострадали от подобного безобразия и вольности управы. И теперь все те, кто присутствует в этих списках, вправе рассчитывать на компенсацию утраченного…

И уже после этих слов гостей бала буквально прорвало. Я не ошибся в своей ставке – здесь были те, кто обманным способом лишился своей земли. Заслышав о неких компенсационных списках, люди занервничали, понимая, что если их там нет, то ничегошеньки они уже не получат.

– Простите великодушно, но я не знал о том, что нужно подавать на компенсацию…

– И я не знал!

– А можно ли подать прямо сейчас? – послышалось со всех сторон. – Вот и стол есть, а не подготовить ли бумагу с расширенным, позволите ли сказать, списком?

– Добавьте наши имена, ваше превосходительство!

Люди не скрывали беспокойства, боясь не успеть. Боясь окончательно остаться не у дел.

– Это клевета! – в то же время раздался резкий голос. – Бредни сумасшедшего!

– Вы не имеете права! – поддержал другой.

Лютов-младший, всё ещё стоявший рядом со мной, вздрогнул, я же и бровью не повёл. Это началось то разделение, на которое я, по сути, и рассчитывал. Зал теперь же разбивался на два лагеря, будто по две стороны невидимой баррикады – тех, кто пострадал от произвола, и тех, кто его сотворил.

Шум начал расти, зазвучав иначе, в нём слышались оправдания, возмущение и страх, смешанные в один беспорядочный поток.

– Прошу, господа и дамы, соблюдать порядок! – попытался вклиниться Голощапов

Казалось, остановить эту волну уже было невозможно. Но стоило мне снова заговорить, как все внимание вновь оказалось приковано к моим словам.

– Полагаю необходимым задержать присутствующих до выяснения обстоятельств, – отрезал я.

И вот тут, что называется, начался последний акт марлезонского балета. Толпа окончательно разделилась пополам. Те, кто имел за собой вину, недолго думая начали разбегаться кто куда.

Кто-то ещё только оглядывался, а кто-то, подхватив супругу под ручку, пробирался к выходу из зала. К крыльцу, на волю, к каретам!

Взгляды тех, кто остался нам месте, устремились к полицмейстеру Шустрову, мигом оказавшемуся в центре внимания ещё большему, чем в тот момент, когда его люди окружали Мухина.

Я видел, как он медленно провёл рукой по подбородку, обдумывая услышанное и пытаясь отыскать выход. Но выхода теперь не существовало. В лице Иннокентия Карповича смешались растерянность и напряжённый расчёт, и было видно, что он ясно понимает: никакой шаг не будет для него лёгким и приятным.

– Господа… – начал было он, но никто не слушал.

Время каких бы то ни было слов осталось позади, теперь полицейскому начальнику следовало определяться, на какой стороне баррикады он сам.

И свой выбор Шустров сделал.

– До выяснения обстоятельств, – громогласно объявил он, – никому зал покидать не дозволяется!

Слова эти, правда, немного запоздали. Невиновные и так не собирались никуда уходить и всё ждали составления новых списков, а вот виновные разбегались, как тараканы с кухни, когда хозяйка посреди ночи включила свет.

Но в эту минуту городовые, надо отдать им должное, сработали исправно: рассредоточившись, они закрыли двери зала и заняли места у трех больших окон.

Несколько обвинённых попытались пробиться вперёд, обращаясь то к Голощапову, то к Михаилу Аполлоновичу.

– Ваше превосходительство, прошу вмешаться! – раздался взволнованный голос. – Это ошибка!

Однако ответа не последовало.

Моя часть выступления подошла к концу, и, по сути, теперь все зависело от одного человека…

Михаил Аполлонович был готов. Он осмотрел зал, задержав взгляд сперва на «беглецах», потом на Голощапове, а после этого на Алексее Михайловиче, который стоял рядом со мной, заметно бледный, и на отца не смотрел, а будто бы что-то или кого-то искал среди зала. Об этой части своего плана ни он, ни Михаил Аполлонович не имели понятия.

– Господа, – заговорил тогда Михаил Аполлонович, – вынужден признать, что обстоятельства вечера приняли совершенно иной оборот. Подпись под итогами ревизии сегодня поставлена не будет. Предварительные выводы подлежат пересмотру. Ревизия продолжается. По представленным же обстоятельствам надлежит начать официальное следствие.

– Господи всемилостивый… – прошептала рядом со мной одна из дам.

В этот момент каждый думал о себе – кто о городовых, кто о списках, кто о полезных знакомствах, на глазах превращающихся в клеймо. И никто не смотрел на Голощапова. Взгляд главы скользнул по залу, задержался на городовых, затем на ревизоре – и, наконец, остановился на столе, где лежали бумаги ревизии.

Толстая папка с документами лежала на зелёном сукне почти небрежно, будто забытая посреди торжества, однако теперь она казалась центром внимания главы.

Ефим Александрови, покраснев до корней волос, смотрел на неё так, словно видел перед собой приговор, и в этот момент я понял, что решение им уже принято.

Он неожиданно быстро двинулся к столу и схватил папку обеими руками, прижав её к груди так крепко, будто в ней, как в игле Кащеевой, была всё его жизнь.

Кто-то ахнул, но большинство гостей ещё не успели понять, что происходит.

Голощапов развернулся и почти сразу направился куда-то в угол зала, где за тройной, похожей на знамя портьерой с кистями оказалось спрятано ещё одно, узкое окно. Толкаясь, забыв об этикете, он как раненый сайгак проскакал по залу и… выпрыгнул в створку бочком.

– Господин городской глава! – раздался над собранием голос Михаила Аполлоновича.

Но было поздно.

Я успел сделать несколько шагов следом, но расстояние между нами оказалось слишком значительным

Глава 23

Гости обернулись к окну, створка которого грохнула, захлопываясь. Никто ещё не произнёс вслух того, что уже витало в воздухе, и оттого происходящее казалось неловким недоразумением, вроде случайно опрокинутого бокала или внезапной дурноты дамы, чей супруг для её же блага требовал бы теперь же свежего воздуха.

Пожилой статский советник у колонны приподнял брови и пробормотал соседу:

– Должно быть, срочное донесение…

И ведь сосед кивнул. Мог ли он искренне в это поверить? Или рад был хоть какой-нибудь версии? В этот же момент пара молодых офицеров у стены напротив переглянулась с лёгкой усмешкой, надеясь, что случившееся станет поводом для свежей сочной сплетни.

Мог ли я догнать городского главу? Полагаю, что мог, и даже вполне – Голощапов всё же был господином в возрасте и далеко бы не убежал.

Но надобности в этом никакой не было. Городской глава был занят ровно тем, чем я хотел, чтобы он был занят. Ефим Александрович собственными руками рыл себе могилу.

Несомненно, что он вознамерился бежать из города. А в бега с собою городской глава наверняка захотел бы прихватить те бумажные доказательства, могли подтвердить его вину.

Так что пусть убегает, пока бегается.

Шустров стоял у противоположной стены, и его взгляд остановился сперва на Михаиле Аполлоновиче, затем на ревизоре.

– Господа, ко мне, – подозвал он своих городовых.

Те тотчас шагнули к нему.

В зале продолжались пересуды, один из гостей негромко спросил:

– Что же это значит?

– А это значит, что дело не праздничное… – последовал ответ второго гостя.

Полицмейстер на это не обернулся к ним и не счёл нужным давать пояснений. Тут я был с ним согласен, объяснений было достаточно сегодня, и больше они не требовались.

– Поднять караулы на всех городских воротах, – распоряжался он. – Конных послать по большим трактам. Мост перекрыть. Никого не выпускать без досмотра. И сюда еще людей!

Полицейские ответили короткими «Есть!», и один из них двинулся к выходу, проталкиваясь меж растерянных гостей, которые, невольно сторонясь, уступали дорогу.

– Закрыть все выезды из города. Немедленно, – вдогонку последовал ещё один приказ.

Едва Шустров закончил отдавать распоряжения, как зал снова зашевелился. Пожилой камер-юнкер, из тех, кто ранее уже шёл к выходу, но не слишком расторопно, осторожно коснулся локтя лакея:

– Будьте добры, не распорядитесь ли подать экипаж, я чувствую недомогание…

Чуть поодаль дама в серо-голубом шелке требовала шубу, жалуясь на духоту и поздний час, хотя ещё недавно с живостью обсуждала предстоящую мазурку.

Однако теперь эти попытки разойтись быстро затихли. Полицмейстер был тут как тут.

– Не расходимся, кхм, господа и дамы! – кажется, он хотел назвать их уважаемыми, да на ходу передумал. И рявкнул ещё погромче: – Зал запрещено покидать до последующих объяснений!

Но и тогда чиновники, ещё недавно уверенные в собственной неприкосновенности, в устойчивости своего мира, не сдались. Один из них поспешно подошёл к полицмейстеру и заговорил почти умоляюще:

– Иннокентий Карпович, ведь вы меня знаете, это недоразумение, уверяю вас, всё можно разъяснить.

Другой, не менее встревоженный, уверял его, что располагает важными сведениями и лишь просит короткой беседы наедине. Третий же, раскрасневшийся, направился прямо к Алексею Михайловичу.

– Господин ревизор, полагаю, нам необходимо обсудить всё в более спокойной обстановке, без лишних свидетелей…

В этих фразах звучало одно и то же желание, завёрнутое в разные слова.

– Господа, уверяю вас, все объяснения будут приняты в установленном порядке, – ответил Шустров.

Один из чиновников попытался настоять:

– Но, ваше благородие, возможно, следует обсудить такие вещи…

– Наедине разговоров не будет, – жестко перебил полицмейстер без единого намёка на ту гибкость, к какой здесь привыкли.

Наведя порядок в зале, мы, наконец, бросились в погоню, которую возглавил Шустров лично.

Двери особняка распахнулись, и мы вышли на крыльцо.

Полицмейстер шел быстрым шагом.

– Господа, времени у нас мало, – бросил он через плечо. – Прошу следовать без промедления. Дежурный караул – ко мне!

Ещё двое городовых дежурили во дворе усадьбы и, едва только мы показались из дверей, тотчас выросли перед Шустровым.

– Приготовить два экипажа! – распорядился он.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие, – ответил городовой, щёлкнув каблуками.

Я смотрел на эту внезапную мобилизацию с невольным уважением.

Можно было догадаться, что Голощапов не станет метаться в темноте наугад, пусть и застигнутый врасплох. Он знал уезд лучше любого из нас, знал дороги, заставы и, самое главное людей на постах, и потому единственный его расчёт должен быть на то, чтоб уйти быстро, воспользовавшись привычными путями.

Но при этом путь его наверняка будет окольный. И готов биться о заклад, что пролегать он будет через городскую управу.

– Господин полицмейстер, – сказал я, обращаясь к Шустрову. – Уверен, что глава перед тем, как покинуть город, явится в управу. Там и следовало бы его… перехватить, Иннокентий Карпович.

Я вытянул руку и показательно сжал в кулак. Полицмейстер смерил меня взглядом.

– Сведения точные, – ровно и веско проговорил я.

Шустров задумался, но все же коротко кивнул.

– Проверим…

Экипажи подготовили тотчас.

– Прошу, – сказал городничий, указывая на экипаж. – Нам нельзя терять ни минуты.

Я поднялся на подножку и уселся вслед за Алексеем Михайловичем и Михаилом Апплоновичем. Отец ревизора выразил желание лично принять участие в преследовании, хотя мог бы с комфортом ожидать его хоть в гостинице, а хоть и здесь, в особняке.

Дверца захлопнулась, дёрнули вожжи, и лошади рванули с места так резко, что фонари особняка мгновенно остались позади.

– В управу! – скомандовал Шустров.

Наш экипаж вылетел на узкую улицу так стремительно, что кучер едва удержал лошадей на повороте, и колёса едва не ушли в юз на влажной мостовой. Впереди мелькали редкие фонари. Городничий сидел напротив меня и заметно нервничал.

– А ведь уйдёт… – процедил он.

Вскоре впереди показалась тёмная громада уездной управы, выступавшая из ночи строгим прямоугольником, освещённым всего несколькими фонарями у крыльца.

Первым я заметил экипаж. Он стоял чуть в стороне от крыльца, под самым фонарём, так что свет падал прямо на тёмный лакированный бок кареты и на лошадей, которые терпеливо переминались на месте. Увидев его, я невольно подался вперёд, и ревизор тотчас проследил за моим взглядом.

– Остановить, – распорядился полицмейстер, и кучер, будто только того и ждал, мгновенно натянул поводья.

Экипаж замедлил ход и остановился почти окно в окно поравнявшись с экипажем главы. Полицмейстер первым распахнул дверцу и сошёл на мостовую. Мы последовали за ним.

Кучер сидел на козлах и нервно поглядывал на крыльцо управы. Увидев нас, он поспешно снял шапку и поклонился.

– Чей экипаж? – спросил полицмейстер без всяких предисловий.

Кучер замялся, но ответил:

– Господина городского главы, вашбродь.

– Где же он сам?

Кучер невольно оглянулся на двери управы.

– Вошли-с недавно. Велели ждать…

– Один? – спросил Михаил Аполлонович.

– Один-с, – поспешно ответил кучер. – Спешили очень. Сказали, дело срочное, лошадок не распрягать.

Полицмейстер обменялся быстрым взглядом с Михаилом Аполлоновичем.

– Значит, успели, – шепнул ревизор.

Я поднял глаза на тёмные окна управы. Ни одно из них не светилось, узкая полоска света пробивалась только из глубины крыльца, где оставалась приоткрытой дверь.

Полицмейстер повернулся к нам:

– Господа, времени у нас мало. Полагаю, медлить более невозможно. Действовать необходимо немедленно и при этом без лишнего шума. Если он занят бумагами, значит, время работает против нас.

– Верно, – поддержал Михаил Аполлонович. – Главное – не дать уничтожить документы. Нам следует войти немедленно.

Шустров, однако, поднял ладонь, останавливая начавшееся было движение.

– Войдём, – сказал он. – Но не все сразу. Господин ревизор, полагаю, вы с вашим писарем подниметесь в кабинет городского главы. Бумаги он будет искать там.

– Разумно, – согласился Алексей Михайлович.

Городничий повернулся к Михаилу Аполлоновичу.

– Ваше превосходительство, прошу остаться здесь. Если он попытается покинуть здание, экипаж должен быть под наблюдением.

Михаил Аполлонович не возразил, принимая предложенную роль.

– Я же обойду здание с заднего двора. Если он попытается выйти через служебный ход, я его перехвачу.

– Господа, – поторопил я, – действуем.

Ревизор первым поднялся по ступеням, я последовал за ним. За спиной послышались удаляющиеся шаги полицмейстера, обходившего здание по тёмному двору, а у экипажа остался неподвижный силуэт Михаила Аполлоновича.

Ревизор толкнул дверь, и тяжёлая створка бесшумно подалась. Ещё два шага, и дверь за нашими спинами мягко закрылась, отсекая слабый уличный свет. Мы двинулись по коридору. Шаги глухо отдавались под сводами.

Мы подошли к лестнице. Деревянные ступени уходили вверх, в полумрак. Там, наверху, человек, привыкший распоряжаться судьбами других, сейчас, вероятно, торопливо перебирал бумаги, пытаясь успеть раньше нас.

Ревизор остановился у подножия лестницы и на мгновение прислушался.

– Вы слышите? – спросил он.

Я нахмурился. Сначала казалось, что в здании по-прежнему царит тишина, но затем из глубины верхнего этажа донёсся едва заметный звук, похожий на скрип выдвигаемого ящика или на быстро закрываемую дверцу шкафа.

Ревизор медленно поднял взгляд на лестницу.

– Значит, мы не ошиблись, – произнёс он тихо.

Он поставил ногу на первую ступень, и старая доска едва слышно скрипнула под его весом. Мы начали подниматься, стараясь ступать осторожно, но всё равно каждый шаг казался слишком громким в неподвижной ночной тишине. Свет лампы снизу постепенно гас, и верх лестницы тонул в полумраке, где уже едва угадывались двери кабинетов.

На последней ступени ревизор остановился и медленно выдохнул, очевидно, собираясь с силами перед разговором, который должен был поставить окончательную точку в ночных событиях.

Свет пробивался из-под двери кабинета узкой полосой, лежавшей поперёк коридора, как немой указатель, не оставлявший сомнений, куда нам следует идти. Мы двинулись к нему, стараясь ступать как можно тише, хотя старые половицы всё равно предательски отзывались сухим скрипом.

Дверь кабинета городского головы оказалась приоткрыта. Мы остановились в двух шагах, и ревизор поднял руку, призывая к осторожности. Изнутри доносились приглушённые звуки – быстрый шорох бумаги, скрип выдвигаемого ящика и глухой удар, будто что-то тяжёлое опустили на стол.

Алексей Михайлович осторожно толкнул дверь, и она подалась почти без звука. Кабинет оказался залит мягким жёлтым светом лампы, стоявшей на письменном столе. В его круге видны были раскрытые папки, стопки бумаг и несколько печатей, разбросанных небрежно. Хозяин комнаты уже не заботился о привычном порядке. Шкафы у стены беспомощно распахнули свои дверцы, ящики стола были выдвинуты, а один, перевёрнутый, лежал на полу у ножки кресла, и из него высыпались аккуратно перевязанные пачки документов.

У окна же, спиной к нам, стоял Голощапов. Он не обернулся, продолжая читать лист, что держал в руках, и только спустя несколько секунд медленно положил его на стол.

– Я полагал, что вы всё же появитесь немного позже, – признал он. Звучало это так, будто мы проявили невоспитанность, кинувшись в погоню.

Голощапов повернулся. Его лицо выглядело усталым, но не растерянным, словно он уже успел примириться с неизбежным исходом.

– Господа, – сказал он, слегка поклонившись, – вынужден признать, что ночь выдалась весьма… насыщенной.

Ревизор остановился у стола.

– Прошу вас отойти от документов и не предпринимать более никаких действий, – решительно велел он.

Голощапов стоял у стола, не пытаясь приблизиться к окну или к двери.

– А ведь стоило вам опоздать совсем ненадолго, – снова заговорил он. – Ещё четверть часа, и значительная часть этих бумаг перестала бы представлять какой-либо интерес.

Голощапов усмехнулся едва заметно.

Он, наконец, отошел на шаг, оставляя между собой и столом небольшое расстояние, и опустил руки вдоль тела.

– Вы собирались покинуть город, – продолжил ревизор.

– Я собирался завершить дела, – ответил Голощапов невозмутимо. – Это, как вы понимаете, не одно и то же.

Он на мгновение задержал взгляд на стопке бумаг.

– Вы полагаете, что после сегодняшней ночи всё в городе станет лучше? – хмыкнул Голощапов. – Для кого? Вы разрушаете порядок, господа. Бумаг новых просто не будет, решения будут откладываться, а чиновники станут бояться каждой подписи. Вы называете это очищением, а я называю это страшным долгим сном.

– Государственная служба – это долг, – процедил Алексей Михайлович. – А не торговля решениями.

– Это вы у своего папаши научились такой прыти? – усмехнулся глава.

Ревизор вдруг приблизился к нему, и его движение оказалось столь быстрым и резким, что я осознал происходящее лишь в тот момент, когда его кулак уже влетел в щеку городского головы.

Удар пришелся в цель.

Голощапов покачнулся и коснулся рукой лица, но не сделал ни шага назад. Он выпрямился и медленно опустил руку, принимая случившееся так же спокойно, как и всё происходившее до этого.

Ревизор тяжело выдохнул и поправил перчатку.

– Полагаю, формальности более откладывать не следует, – выдохнув, отрезал Алексей Михайлович и обернулся ко мне. – Прошу засвидетельствовать, что на момент нашего прибытия кабинет находился в беспорядке, шкафы и ящики были вскрыты, а документы совершенно явным образом приготовлены к изъятию.

– Засвидетельствую, – ответил я.

Ревизор снова повернулся к городскому голове.

– Господин Голощапов, объявляю вам, что вы подлежите задержанию до начала следственных действий. Прошу следовать с нами без сопротивления.

* * *

Утро встретило уездную управу таким спокойствием, что после вчерашнего бала и ночных событий всё казалось почти нереальным.

Коридоры стояли пустыми, а в кабинетах шла простая и беспощадная работа.

Мы с Алексеем Михайловичем и его отцом вошли в кабинет городского главы. За столом уже сидел Шустров, аккуратно разложив перед собой бумаги и журналы. Ревизор быстро занял место у окна, Михаил Аполлонович остановился у стола. Я устроился чуть в стороне, чтобы видеть всех сразу.

– Господа, приступим к оформлению показаний и описанию изъятых бумаг, – объявил Шустров.

Ревизор раскрыл журнал. Михаил Аполлонович сел и подвинул к себе стопку документов.

– Начинайте протокол. Всё должно быть изложено без пропусков и двусмысленностей, – велел он.

Чем я, собственно, и занялся.

Полицмейстер диктовал обстоятельства задержания, перечислял изъятые документы, аккуратно выговаривая каждое имя и каждую дату. Ревизор время от времени уточнял формулировки, поднимая глаза от журнала и задавая короткие вопросы. Михаил Аполлонович же всё слушал, за всем наблюдал и лишь изредка вставлял замечания.

– Укажите непременно, что бумаги были изъяты при свидетелях, – говорил он.

Когда список изъятых бумаг был завершён, городничий осторожно придвинул к Михаилу Аполлоновичу документ с ещё влажными строками.

– Прошу удостоверить начало следствия, – сказал он.

На столе лежала печать – тяжёлая, с тёмной ручкой, отполированной множеством чужих пальцев. Михаил Аполлонович взялся за эту печать.

– Следствие начинается, – объявил он.

Печать коснулась бумаги.

Ревизор выдохнул и отложил перо, а Иннокентий Карпович Шустров присыпал свежий оттиск песком. Аппаратная война в уезде закончилась так же тихо, как началась сегодняшняя канцелярская работа.

– Господа, – сказал ревизор, закрывая журнал, – дальнейшие действия будут проводиться в установленном законом порядке.

Эпилог

Несколько недель были набиты делами так туго, что я почти перестал замечать смену дней.

Однажды вечером после очередного напряженного дня, полного рутинной сверки документации, которую мы проводили в управе, я отложил папку и поднялся из-за стола.

Работы было много, но постепенно, совместными усилиями мы всё же разгребали завалы, оставленные Мухиным и Голощаповым.

То, что ещё некоторое время назад казалось невозможным, теперь наконец приобретало очертания. Очертания нового формата делопроизводства уезда – чистого и понятного.