Текст книги "К нам едет… Ревизор 2 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

– Рапорт уездного правления, ваше превосходительство, – объявил он с подчеркнутой вежливостью.

Михаил Аполлонович принял папку равнодушно, лишь скользнув взглядом по сургучной печати, после чего медленно обернулся к сыну.

– На, почитай, – сказал он, протягивая папку ревизору.

Алексей Михайлович взял бумаги и на мгновение задержал взгляд на печати. Мы поднялись на крыльцо, и только тогда он развернул рапорт.

Пока ревизор перелистывал страницы, вокруг нас сохранялась почти показательная тишина. Чиновники не спешили расходиться и не начинали разговоров, ожидая реакции на документ. Я видел, как взгляд Алексея Михайловича скользит по строкам.

– Жалобы на поставки, на состояние мостов, на больницу… – негромко говорил он, перелистывая страницу. – И всё с пометкой о принятых мерах.

Один из чиновников, стоявших рядом, чуть заметно кивнул, подтверждая сказанное.

– Уездное правление стремится держать все вопросы под наблюдением, – пояснил он.

Бумаги говорили о напряжении, о трудностях и о жалобах, однако каждую проблему сопровождали формулировки о мерах, распоряжениях и наблюдении, так что общий тон отчёта складывался в образ управляемого процесса.

Было очевидно, что документ вручён ради того, чтобы задать рамку всей дальнейшей беседе. Уезд расторопно успел представить собственную версию происходящего.

Алексей Михайлович, наконец, закрыл папку. Лицо его было таким, что и на похоронах можно встретить повеселее.

– Мы сочли своим долгом представить положение дел заранее, – пояснил чиновник.

Меня же забавляло то, что Михаил Аполлонович, когда ревизор дочитал рапорт, даже не осведомился о его содержании.

Он, остановившись на крыльце гостиницы, устало смотрел на улицу, где проезжали экипажи и медленно расходились прохожие. Потом кивком показал сыну заходить в гостиницу. И, когда мы оказались внутри, выдал:

– Скандал в уезде, дорогой мой, необходимо остановить.

Алексей Михайлович заметно напрягся.

– И остановить его следует прежде, чем он выйдет за пределы уезда и нанесёт ущерб власти, – добавил Михаил Аполлонович.

Вот как. Значит, для него происходящее мгновенно превратилось в административную проблему, требующую немедленного урегулирования.

– Через два часа, как только приведу себя в порядок, я собираю совещание в уездной управе. Будьте там, – обозначил Михаил Аполлонович.

Не дожидаясь ответа, он направился дальше по коридору. Я видел, как вся тщательно выстроенная чиновничья процессия начала медленно расходиться.

Мы с Алексеем Михайловичем остались у крыльца вдвоём. Несколько мгновений мы молчали, наблюдая, как слуги убирают ковёр и закрывают двери. Ревизор первым нарушил тишину и усмехнулся, глядя на папку в руках.

– Полагаю, приглашения от дворян и купцов более недействительны.

Ревизор взглянул на меня, словно хотел убедиться, что я вполне проникся нашим крахом.

Мы направились внутрь гостиницы, поднимаясь по ступеням на второй этаж. Шагая по ступеня, я всё яснее понимал, что предпринимать что-либо сейчас уже невозможно. Все решения приняты, рамки заданы, и ближайшие часы превращаются в вынужденную паузу перед разговором, который определит дальнейший ход всей этой истории.

Оставалось лишь ждать назначенного часа.

От автора:

Его имя станет символом эпохи! А наследие будет жить в веках! Но даже самые проницательные умы не докопаются до истины, что история Руси переписана в XV веке: /reader/505658

Глава 12

Мы прибыли к уездной управе заранее, но чем дольше стояли у крыльца, тем отчётливее становилось ощущение, что нас опередили. Алексей Михайлович остановился и нахмурился.

– До назначенного часа ещё есть время, но странно, что нас не приглашают.

Мы вошли внутрь, и в полутёмной приёмной за столом обнаружился писарь. Молодой человек с бледным лицом при нашем появлении поспешно поднялся, чуть не опрокинув чернильницу.

– Чем могу служить, господа? – спросил он.

– Нам назначено совещание у Михаила Аполлоновича, – ответил ревизор.

Писарь на мгновение замялся, после чего покачал головой:

– Никакого совещания ещё не объявлено, ваше благородие. Господин городской глава покамест занят бумагами.

Поспешность, с которой он всё это выговорил, показалась мне подозрительной. Лютов-старший был на месте, и потому объяснение выглядело неправдоподобным. Некоторое время я молча смотрел на закрытую дверь коридора, ведущего к кабинетам, после наклонился к Алексею Михайловичу.

– Однако ж совещание либо уже началось, либо вот-вот начнется.

Ревизор повернулся ко мне, не скрывая удивления.

– Что вы имеете в виду?

– Очевидно, нас просто решили оставить в стороне, – ответил я. – Пока мы будем вежливо ждать приглашения, разговор завершится без нашего участия.

Ревизор нахмурился, взвешивая сказанное.

– И как же быть?

– Я вижу лишь один путь. Попасть туда самим.

Мы направились к коридору, и писарь тут же вскочил со стула, пытаясь загородить нам дорогу.

– Прошу вас, господа, туда нельзя без распоряжения…

Я легко задел его ногу своей ногой и мягким движением усадил обратно на стул прежде, чем он успел понять, что произошло.

– Сидите-ка, любезный, и не дёргайтесь, – обозначил я, наклоняясь к писарю. – Мы ведь не попрошайки какие, а тоже права здесь имеем.

Отринув политесы, сразу сказал таким тоном, чтобы прозвучало доходчиво.

Тот поднял руки в знак покорности и поспешно закивал, заверяя, что вмешиваться больше не намерен. Мы с ревизором обменялись короткими взглядами и направились по коридору к кабинету Голощапова. Чем ближе подходили, тем отчётливее становился гул голосов. Скоро стало понятно, что это в приёмной стоял полушёпот, люди старались говорить вполголоса, не в силах отказаться от разговоров вовсе. Когда мы подошли, несколько голов повернулись, на мгновение разговоры оборвались.

Голощапов тоже был здесь., а не за дверьми – он стоял ближе всех кабинету, считая, будто именно ему принадлежало право первым переступить порог, когда наступит нужный момент.

Что, безусловно, выглядело до определённой степени логично – кабинет-то был его.

Гласный думы тоже был тут как тут, на полшага позади. В этом чувствовалось странное напряжение – оба держались как союзники, но не как единомышленники. Пожалуй, это различие угадывалось в коротких взглядах, которыми они обменивались.

Остальные чиновники заняли места вдоль стен, кто с папкой под мышкой, кто с листами в руках.

Голощапов первым нарушил паузу, обратившись к ревизору.

– Алексей Михайлович… признаться, мы полагали, что вы не придёте.

Алексей Михайлович лишь слегка поклонился.

– Совещание касается ревизии, стало быть, моё присутствие уместно. И необходимо.

Несколько чиновников переглянулись, и разговоры возобновились.

Правда, ненадолго.

Потому что дверь кабинета распахнулась.

– Заходите, – раздался из кабинета голос Михаила Аполлоновича.

Люди задвигались. Сразу несколько человек сделали шаг к двери, и в этой толчее угадывалась борьба за право войти первым.

Мухин попытался проскользнуть внутрь первым, однако Голощапов сделал короткий шаг в сторону и мягко, но решительно перекрыл ему путь плечом. Гласный на секунду задержался, но затем всё же чуть отступил, пропуская главу уезда вперёд. Остальные потянулись следом.

Мы с Алексеем Михайловичем вошли последними, когда толчея у дверей уже рассеялась.

Внутри кабинета мне уже доводилось бывать, как и ревизору. За тяжёлым письменным столом у окна сидел Михаил Аполлонович, несколько свободных стульев были расставлены вдоль стен. Все остановились, не решаясь занять места. Мне было забавно наблюдать за этим – люди, привыкшие распоряжаться судьбами других, вдруг оказались в положении школьников перед строгим наставником.

Михаил Аполлонович же зорко наблюдал за этим, но не сделал ни малейшей попытки смягчить обстановку. Он медленно оглядел собравшихся. Я тем временем прошёл к стене, взял один из стульев и поставил его рядом со столом, затем взял второй и поставил рядом, для ревизора.

– Прошу, Алексей Михайлович, – сказал я.

Ревизор сел, я опустился рядом. Несколько чиновников обменялись быстрыми взглядами, в которых читалось явное изумление. Михаил Аполлонович посмотрел на меня долго и внимательно, но не произнёс ни слова.

– Прошу к делу, – начал Михаил Аполлонович.

Я заметил, как гласный Мухин едва заметно подался вперёд, однако Голощапов вновь оказался быстрее. Он раскрыл папку и заговорил:

– С вашего позволения начну я, – заявил городской глава. – Прежде всего позвольте выразить полную готовность уездного правления содействовать ревизии во всём, что требуется службе. Мы понимаем важность контроля и считаем своим долгом обеспечить ревизионным мероприятиям надлежащее содействие.

Голощапов гордо вскинул подбородок.

– Управление уездом функционирует в обычном режиме, учреждения исполняют возложенные на них обязанности, и порядок в уезде сохраняется, – принялся оттарабанивать свою речь он, перелистывая листы, но почти не глядя на них.

Картина, что он теперь рисовал привычными гладкими словами, намекала, что в уезде не происходило ничего, выходящего за рамки привычной службы. Затем глава сделал небольшую паузу и добавил с едва заметным нажимом:

– Однако необходимо отметить одно обстоятельство. Темп начатых проверок нам, чиновникам, радеющим за благо уезда, показался необычайно стремительным, – продолжил Голощапов. – Одновременное проведение ревизионных действий в нескольких учреждениях вызвало значительное напряжение в служебной среде.

Гласный Мухин, услышав это, только молча, но внушительно кивнул, остальные чиновники были неподвижны и немы, но их молчание определённо было знаком согласия.

– Подобная резкость не могла не вызвать разговоров, – сказал Голощапов, чуть подчеркнув последнее слово. – Среди жителей распространяются слухи, возникает тревога, и служащие нынче не могут работать. Они начинают опасаться принимать решения, требующие подписей и ответственности.

Глава впервые произнёс ключевое слово, и явно пострался сделать это особенно отчётливо:

– Возникает совершенно неуместный шум. И шум этот выходит за пределы уезда. Он достигает губернских учреждений и способен создать впечатление нестабильности там, где её в действительности и нет.

Мухин лишь снова кивнул.

– Подобные обстоятельства способны нанести ущерб авторитету власти, – завершил глава. – И потому позволю себе заметить, что столь стремительное ведение ревизии создаёт риск полной дестабилизации управления.

Он закрыл папку и замолчал. Главное он сказал – это ревизия, мол, раскачивает тут лодку, ломая порядок. Алексей Михайлович, слушая это, едва заметно поправил манжету, не поднимая глаз от стола. Казалось, позиция главы прозвучала окончательно и теперь требовала либо прямого возражения, либо столь же аккуратного подтверждения. Именно в эту паузу, выверенную до долей секунды, гласный думы сделал то, чего от него, по-видимому, ждали.

Мухин медленно вышел вперёд и положил на стол папку в тёмном сафьяновом переплёте, а потом услужливо раскрыл её перед Михаилом Аполлоновичем.

– Позволите дополнить, – начал он.

Голощапов чуть заметно кивнул, а остальные чиновники мгновенно расслабились. Кажется, до того они всё ждали, не сцепятся ли эти двое в словесной дуэли, и лихорадочно соображали, куда же тогда деваться им самим.

– Уезд, разумеется, заинтересован в порядке, – продолжил Мухин, перелистывая бумаги. – Дума же, со своей стороны, не может желать ничего иного, кроме спокойствия и устойчивости хозяйственной жизни. Ревизия – без сомнения, дело необходимое и полезное, ибо всякая служба требует проверки и исправления недостатков.

Он так или иначе подтверждал слова главы.

– Однако позволю обратить внимание на хозяйственную сторону вопроса, – добавил Мухин, подняв взгляд от документов. – До торговых людей уже дошли слухи о проверках. Купечество, как вам известно, весьма чувствительно к подобным известиям. Сделки откладываются, поставки задерживаются, а некоторые контракты и вовсе предпочитают не заключать до прояснения обстоятельств.

Гласный произнёс слово «купечество» с подчёркнутым уважением, безмолвно напоминая о силе, которую он здесь и представлял.

– Торговля, господа, не терпит неопределённости. Достаточно одного слуха о возможных затруднениях, чтобы оборот замедлился, а вместе с ним – и поступления в казну.

Ревизор чуть нахмурился, словно хотел что-то возразить, но промолчал. Мухин уже подвёл разговор к той точке, где возражение прозвучало бы как признание собственной ошибки.

Мухин же тем временем преувеличенно горько вздохнул.

– Жалобы, которые мы видим сегодня, – продолжил он, – следует рассматривать не только как указание на нарушения, но и как проявление общего беспокойства. Люди пишут потому, что опасаются последствий, и чем больше тревоги, тем обильнее поток бумаг.

Он слегка развёл руками, словно показывая, как этот поток разрастается сам собой. Из его жеста выходило, что скоро нас накроет с головой.

– Нагрузка легла, прежде всего, на канцелярию. Весь поток документов проходит через управу, и административный центр оказался в положении, когда приходится обрабатывать значительно больше бумаг, чем обычно.

Слова прозвучали без малейшего оттенка обвинения, но я отчётливо увидел, как Голощапов едва заметно сжал губы.

– В результате мы имеем цепочку последствий, – завершил Мухин. – Страх порождает осторожность, осторожность влечет задержки, задержка подписей замедляет решения, а замедление решений рождает… омертвелость всего уездного аппарата.

Мухин замолчал, но это было ещё не всё. Эстафету перенял Голощапов.

– Разумеется, в любом деле возможны некоторые перегибы, – вдруг чуть улыбнулся он. – Нельзя требовать от уезда полной безошибочности, как нельзя ожидать, что всякая служба будет лишена недостатков. Мы не отрицаем существования упущений. Но уже предпринимаются меры к их исправлению, и мы будем продолжать эту работу. Внутренние распоряжения даны, проверка ведомостей начата, и мы намерены довести её до конца в установленном порядке.

– Мы готовы сотрудничать с ревизией, – добавил Мухин, – и готовы устранять выявленные недостатки в полном согласии с предписаниями.

Следом Мухин закрыл свою папку.

– Таким образом, мы желаем лишь одного, – заключил он, – чтобы порядок поддерживался без излишнего шума, который может повредить делу.

Михаил Аполлонович сидел неподвижно, слегка откинувшись на спинку кресла, и его лицо оставалось совершенно спокойным.

Я заметил, как ревизор повернулся к нему, весь обратившись в ожидание, надеясь услышать слова поддержки.

– Скажите, – заговорил Михаил Аполлонович, – какие именно жалобы поступили в последнее время?

– Жалобы различного характера, – ответил Голощапов. – О хозяйственных делах, о поставках, о состоянии некоторых учреждений.

– От кого же они исходят?

Я увидел, как Мухин на мгновение перевёл взгляд на городничего, прежде чем тот ответил:

– От жителей уезда…

– Когда начались первые обращения? Где они фиксируются? В какой книге ведётся запись?

Ефим Александрович пустился в подробные объяснения. Михаил Аполлонович внимательно слушал. А потом, когда тот закончил, задал в лоб самый неприятный вопрос из всех возможных:

– По какой же причине канцелярия работала ночью?

Начались короткое переглядывания, бывшие куда красноречивее любого ответа.

– Так… Михаил Аполлонович, работаем… Возникла необходимость ускорить обработку бумаг, – прошептал глава. – Поток обращений в последние дни, как уже говорилось, значительно возрос.

– Какие именно документы обрабатывались?

Мухин слегка кашлянул, прикрыв рот рукой. Голощапов переступил с ноги на ногу.

– Ведомости и отчёты, – ответил Мухин. – Обычные канцелярские бумаги.

Я заметил, как ревизор подался вперёд, собираясь вмешаться. Он уже открыл рот, чтобы заговорить, но я незаметно коснулся его руки под столом, сжав пальцы ровно настолько, чтобы он понял без слов.

Алексей Михайлович повёл головою, будто до этого просто неудобно сидел, и замолчал. Я почувствовал, как его рука напряглась, но все же осталась неподвижной.

– Документы какого характера? – продолжил Михаил Аполлонович, делая вид, что не заметил паузы и обмена взглядами.

Расспрос он вёл ровно, и не понять, на какую сторону строже смотрит.

– Различные отчёты учреждений, – чуть поморщившись, ответил Голощапов. – Сводные ведомости…

Михаил Аполлонович вздохнул и аккуратно сложил ладони на столешнице.

– Ясно. Благодарю вас за подробный доклад, господа, – сказал он.

Я заметил, как Голощапов мигом расслабился, да и Мухин осторожно выдохнул.

– Отчет принят к сведению, – продолжил Михаил Аполлонович. – При необходимости будут запрошены дополнительные материалы.

– Всегда готовы содействовать, – пискнул Голощапов с вежливым поклоном.

– Будем ждать дальнейших распоряжений, – добавил Мухин, повторив тот же жест с безукоризненной точностью.

Бумаги на столе зашуршали, папки закрылись одна за другой. Сборы оказались удивительно поспешными – никто не желал задерживаться ни на секунду дольше положенного.

Один за другим делегация направилась к двери, снова кланяясь. Мгновение, и чиновники сразу исчезли за порогом. Последний из чиновников прикрыл за собой дверь.

Михаил Аполлонович дождался, когда шаги за дверью утихнут. Потом поднялся из кресла, прошёлся к двери и открыл ее – но не для того, чтобы кого-то позвать, а вполне серьёзно удостоверяясь, что все ушли.

Потом он подошел к окну и, не спеша отдёрнув занавеску, посмотрел во двор. Потом прочистил горло и повернулся к нам.

– Вот теперь можно говорить спокойно, – сказал он.

Михаил Аполлонович вернулся к креслу, сел.

– Запомните прежде всего одно, Алексей, – сказал он, обращаясь к сыну по имени. – Нет уезда без недостатков.

Во взгляде ревизора мелькнуло недоумение, словно услышанное противоречило всему, к чему он готовился с момента приезда.

– Нарушения бывают везде, – вполне серьёзно продолжил Михаил Аполлонович. – Жалобы появляются всегда. Это часть управления, а не его исключение. Всякая служба несовершенна, иначе она перестала бы быть службой.

Михаил Аполлонович некоторое время помолчал, словно бы собираясь с мыслями.

– Нарушения, Алексей, бывают везде. Они появляются постоянно и столь же постоянно исправляются. Так устроена служба. Сами по себе недостатки не составляют бедствия, – продолжал он. – Бедствие начинается тогда, когда о них начинают говорить слишком громко.

Михаил Аполлонович медленно поднял взгляд, проверяя, правильно ли поняты его слова.

– Шум, – продолжил он, обозначая главный предмет разговора. – Вот что представляет опасность. Жалоба в уезде остаётся делом уезда. Жалоба, о которой заговорили в губернии, становится делом губернии. Жалоба, о которой пишут в министерстве, превращается в скандал. Скандал же бьёт не по виновным, а по власти, а удар по власти – это последнее, чего желает центр.

Я, конечно, уже слышал такое не раз, вот только не в этом времени. Но теперь внимал так внимательно, словно сам был необученным школяром. Для меня в этой речи важно было всё.

– Запомните, – продолжил Михаил Аполлонович, – государству нужен не идеальный порядок. Государству нужен порядок управляемый и спокойный. Так что, Алексей, прежде всего, прекратите резкие действия. Уезд не должен ощущать давления. Никаких поспешных шагов, которые могли бы быть истолкованы как чрезвычайные меры, предпринимать нам не должно.

Ревизор слушал молча, каждое новое слово отца буквально отнимало у него ту уверенность, с которой он входил в этот кабинет.

– Далее, – сказал Михаил Аполлонович, – проверку не расширять. Новых направлений не открывать, число учреждений не увеличивать. Работайте в пределах уже намеченного круга. И ещё одно, – добавил он после короткой паузы. – Исключить всякую демонстративность. Не создавайте поводов для разговоров и не усиливайте внимания общества. Работайте спокойно. Вот и все…

Михаил Аполлонович коротко кивнул сыну на дверь, показывая, что разговор завершён.

От автора:

Поехал к друзьям на дачу, и очнулся на полу в полутёмной комнате. Люди вокруг величеством называют. Ну, здравствуй, император Александр, будем знакомы.

/reader/343966/3156370

Глава 13

Утром следующего дня, пока ревизор еще спал, я вышел из гостиницы, чтобы немного размяться с помощью прогулки. А заодно заглянуть в трактир неподалеку, где мне накануне рекомендовали попробовать, как здесь говорили, яишенку – я надеялся в итоге обнаружить пристойного вида омлет.

Выйдя из гостиницы, я остановился на крыльце, вдыхая сырой воздух. Во дворе суетился дворник, сгребая мокрые листья к деревянной тачке, и, заметив меня, он поклонился с почтительной поспешностью, к которой я всё ещё не мог привыкнуть.

– Рано изволите выходить, сударь, – сказал он, не поднимая головы. – Говорят, ревизия-то у нас благополучно прошла.

Я замер, не сразу понимая смысл услышанного.

– Кто говорит? – спросил я.

– Да все говорят, – ответил он с готовностью. – С самого утра толкуют, что всё улажено и скоро проверку закончат.

Мужик вернулся к своей работе, не ожидая продолжения разговора.

Я не стал продолжать разговор и вышел с внутреннего двора гостиницы. Пошёл вниз по улице, и чем дальше шёл, тем отчётливее чувствовал, как это же известие словно витает в воздухе.

У дверей трактира стоял, поправляя сбрую лошади, извозчик, и он тоже, заметив меня, охотно заговорил:

– Слыхали, сударь? Проверка благополучно идёт. Сказывают, всё улажено.

Он произнёс те же слова, почти в той же последовательности, что и дворник. Я ничего не ответил и зашел в трактир. Хозяин, увидев меня, поспешно поклонился.

– Чайку изволите? – спросил он. – У нас нынче спокойно, как у Господа на ладони. Говорят, окончание проверки ожидается со дня на день.

Я медленно снял перчатки, стараясь не выдать своего удивления.

– Кто это говорит? – спросил я.

– Да откуда ж мне знать, – пожал он плечами. – Все говорят.

И снова те же слова – будто весь город полнился странным эхом.

Когда я вышел обратно на улицу, неся омлет в глиняной миске, то еще несколько раз слышал подобные суждения по пути обратно. Проходя мимо тумбы с объявлениями, благодаря которой я узнал о цирке всего лишь пару дней назад, я издалека заметил небольшую толпу. И все собравшиеся что-то читали там друг у друга из-за плеча.

Я подошёл ближе и увидел лист, аккуратно прикреплённый медными кнопками, с большой круглой печатью внизу, чётко отпечатанной густыми чернилами. Сам текст был выведен ровным канцелярским почерком, без единой помарки.

Я чуть слышно прочёл первые строки:

– По окончании ревизионного обозрения учреждений уезда…

Стоявший рядом мужик, придерживая меховую шапку, уважительно кивнул.

– Вот и слава Богу, – сказал он вполголоса. – Всё благополучно обошлось. Глядишь, теперь порядок будет, заживем…

Я продолжил читать, уже про себя. В объявлении говорилось о спокойствии и порядке, о благодарности усердным служащим, о благополучном ходе проверки и о намерении отметить это событие торжественным балом в доме городского главы.

Так вот откуда кругами расходилось эхо…

– Ну, раз бал будет, – сказал кто-то за моей спиной. – Значит, всё точно улажено.

Я медленно опустил взгляд к печати внизу листа, чувствуя, как внутри поднимается знакомое чувство несоответствия, которое я уже испытывал утром на улице. Слухи, услышанные у гостиницы, слова извозчика и хозяина трактира, всё сложилось в одну цепочку.

Ревизия ещё не была завершена, а город уже праздновал её окончание, надеясь, что «теперь заживем».

– Хорошо оно придумано-то, – пробормотал рядом, вздыхая то ли с досадой, а то ли с надеждой, старик в поношенном тулупе. – Народ успокоится, а там и проблемы позабудутся…

Я вернулся в гостиницу быстрее, чем собирался. Мысль, успевшая сложиться в трактире, не давала покоя и настойчиво требовала быть произнесённой вслух.

В коридоре пахло чаем, хлебом и подгоревшими дровами из кухни, где кухарка уже хлопотала над завтраком для постояльцев, а сквозь приоткрытые окна тянуло сырой прохладой сентябрьского утра.

Алексей Михайлович уже сидел за столом у окна. На столе перед ним стояли чашка и тарелка с хлебом. Он поднял глаза и приветливо улыбнулся.

– Доброго утра, Сергей Иванович, а я уж думал, куда вы запропастились с самого рассвета.

Я поставил на стол омлет, что принёс из трактира, от горшочка поднимался лёгкий пар, пахло маслом и зеленью.

– У меня для вас, Алексей Михайлович, есть новость, – сказал я, ощущая напряжение, предвещавшее неприятный разговор.

Ревизор вздохнул и, прежде чем взять вилку, покачал головой с мягкой и усталой улыбкой.

– Ох, Сергей Иванович, может быть, хотя бы с утра мы обойдёмся без самых неприятных новостей, – сказал он почти шутливо, но, заметив моё выражение лица, сразу же посерьёзнел. – Что случилось?

Я сел напротив.

– Сегодня утром, во время прогулки, я услышал разговор, который касается нашей ревизии.

Ревизор взял чашку и сделал небольшой глоток, собираясь с мыслями.

– Так?

– Говорили о том, – продолжил я, – что ревизия официально завершена.

Ревизор медленно поставил чашку на блюдце и посмотрел на меня с недоверием, в котором пока ещё читалось желание не верить услышанному.

– Может быть, они просто не знают, – сказал он, пожимая плечами. – Мало ли, какие слухи могут распространять дворники или трактирщики. Кто-то сказал, они и рады повторить.

– Я тоже сначала подумал, что это лишь разговоры, но потом обнаружил нечто более определённое. Городская управа распорядилась объявить бал – и не просто так, а в честь благополучного окончания ревизии.

Хотя я старался сообщить это ровно, последние слова буквально прозвенели, наполненные досадой и гневом. Вилка замерла в руке Алексей Михайловича, так и не коснувшись омлета.

– Бал?.. – переспросил он.

Я кивнул и продолжил:

– И, судя по всему, именно на этом бале Михаил Аполлонович намерен объявить о том, что дело сделано.

Несколько секунд ревизор сидел неподвижно, после чего медленно отодвинул тарелку с омлетом.

– У меня, признаться, пропал аппетит, – сказал он. – Если это правда, то выходит, что решение принято без меня. Ну не может же такого быть… Отец ведь сказал лишь вести себя аккуратнее и не поднимать лишнего шума, но не было слов о том, чтоб ревизию не останавливать.

Алексей Михайлович поднялся из-за стола и прошёлся по комнате, явно пытаясь найти более удобное объяснение происходящему.

– Бал, – повторил он, даже вскинув руку, чтобы помочь полёту мысли. – Бал ведь может быть просто традицией, знаком гостеприимства. В губерниях любят устраивать приёмы в честь приезжих чиновников. Это ведь обычай, а не распоряжение. Да-да! Вполне возможно, что мы просто придаём этому слишком большое значение.

За этой рассудительной интонацией ревизора пряталась тревога. Поиск был почти лихорадочным.

– Увы, Алексей Михайлович, – возразил я, – ситуация именно такова, как я вам только что описал.

Он остановился у окна, но прежде, чем успел ответить, в дверь постучали.

– Что ж это такое, с утра уже проходной двор… – запричитал Алексей Михайлович и добавил громче: – Войдите.

В комнату вошёл гостиничный мальчик в чистом переднике и с папкой под мышкой, поклонился и протянул бумаги.

– Из управы, ваше благородие. Просили передать без задержки.

Алексей Михайлович взял папку и мальчик исчез за дверью.

Мы молча развернули папку на столе, и я сразу понял по плотности бумаги и аккуратности переплёта, что перед нами не черновики и не служебные заметки, а документ, уже прошедший через несколько рук и приготовленный к последнему шагу.

Ревизор открыл первый лист, затем второй, и я увидел, как выражение его лица меняется, хотя он пока ещё ничего не говорил. Алексей Михайлович остановился и прочёл вслух строку, на которой задержался взгляд:

– Серьёзных нарушений не выявлено…

Он повторил эти слова ещё раз, шёпотом. Я видел, что ревизор всё ещё пытается найти в документе не то чтобы правду, а хотя бы какую-то примету того, что он не окончателен, что ещё есть какие-то шаги или ступени… Однако форма бумаги и порядок изложенных пунктов не оставляли сомнений, что перед нами лежал проект итогового акта.

Расследование ещё продолжалось, но итог уже был написан.

Документ был составлен заранее, а значит, уезд уверен в финале. Губерния ожидает этого финала, и столица, вероятно, уже готова его принять.

Алексей Михайлович поднял голову и посмотрел на меня грустными, потухшими глазами.

– Выходит… моя подпись – последняя формальность.

Он снова перелистнул бумаги, и из папки выпал отдельный листок меньшего формата, сложенный пополам и втиснутый между страницами. Алексей Михайлович схватил его и, едва взглянув на почерк, заметно побледнел.

Ревизор расправил лист и прочёл сначала про себя, затем и вслух, чтобы я тоже понимал, о чем идет речь:

– Пора завершать проверку спокойно и без скандалов.

Он запнулся, не отрывая взгляда от бумаги.

– Это… почерк моего отца, – пояснил Алексей Михайлович.

Ревизор положил письмо на стол и некоторое время сидел неподвижно.

– Здесь сказано, что мне следует ознакомиться с итоговыми отчётами перед подписью, – как-то уж совсем нерешительно произнёс он.

Я понимал, что для Алексея Михайловича в одной точке сейчас сошлись сразу две силы, каждой из которых хватило бы уже сполна. С одной стороны – готовый итоговый акт, уже написанный чужими руками, с другой – письмо отца, обращённое, безусловно, именно к нему и не оставлявшее возможности для отказа.

Накануне в кабинете главы он был почти что мягок. Теперь же пошли намёки и аргументы покрепче, посильнее.

Алексей Михайлович медленно поднялся из-за стола и подошёл к окну, но смотреть на улицу он не стал, остановившись вполоборота, словно не решаясь окончательно отвернуться от бумаг.

– Если я подпишу, – прошептал он, – всё закончится. Карьера будет сохранена, губерния останется довольна, а отец сочтёт, что я поступил разумно.

Он внушительно пожал плечами и продолжил так же, шёпотом:

– Если же не подпишу… значит, я пойду против начальства.

Он обернулся и добавил, поежившись:

– И против своего отца.

Ревизор долго не садился, хотя стул стоял рядом. Алексей Михайлович ходил по комнате без определённого направления, иногда останавливался у окна, потом возвращался к столу.

– Вы понимаете, Сергей Иванович, что значит ослушаться?

Вопрос прозвучал резко и внезапно. Я не ответил, чувствуя, что ему сейчас важнее выговорить собственные мысли.

Он сделал несколько шагов и снова остановился.

– Это ведь не выговор и не взыскание, Сергей Иванович. Это даже не служебное замечание.

Алексей Михайлович повернулся ко мне.

– В нашей службе опаснее всего не преступление, а скандал, как и говорил мой батюшка. Преступление можно расследовать, объяснить, оформить бумагами. Скандал же остаётся в памяти!