Текст книги "К нам едет… Ревизор 2 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Как я и предполагал, аптека была лишь дверью, через которую мы случайно заглянули внутрь, а за дверью таилась совсем другая комната, где и воплощалась реальная власть.

Я отодвинул бумаги и на несколько секунд закрыл глаза. Усталость возвращалась волнами, но я заставил себя не проваливаться в неё, не поддаваться, потому что теперь мне была нужна не интуиция и не азарт ночной вылазки, а холодный расчёт. Я должен видеть всю их стратегию. Я должен выбрать звено…

– Итак, – выдохнул я, – что мы имеем.

Я взял чистый лист и перо, начав на бумаге выстраивать привычную последовательность…

Первый вывод.

Структура управления здесь разделена, и это ощущалось так же ясно, как разница между двумя стопками документов на столе. Административная власть и финансовая власть не совпадали, и чем дольше я об этом думал, тем очевиднее становилось, что совпадать они и не должны.

Глава управлял людьми, но не деньгами.

Следующий уровень анализа возник сам собой, словно логическое продолжение предыдущего. Центры влияния пересекались, но не совпадали, а это означало не союз, а потенциальную конкуренцию. Не войну, но тихую схватку, которая пока ещё не вышла наружу.

Третий вывод.

Концентрация финансовых потоков у одного лица неизбежно приводит к росту автономной силы, и эта сила рано или поздно начинает искать для себя место не за кулисами, а рядом с официальной властью.

Борьба. Конфликт. Напряжение. Нет, это не паутина одного большого, отъевшегося паука. Это дом, в котором несущие стены медленно расходятся, пока ничего не подозревающие жильцы продолжают жить обычной жизнью.

Теперь бумаги перестали быть набором цифр и ведомственных названий, а превратились в нечто иное, почти осязаемое. На столе будто лежала карта чужой власти. Рисунок целой системы.

Так куда же бить?

Я понимал, что если ударить напрямую, то есть взять да заявиться утром в канцелярию с обвинениями, громогласно потребовать объяснений, они мгновенно забудут все разногласия и станут единым целым. Я видел это уже не раз, пусть в другой жизни, где вместо уездных чиновников были люди в костюмах и дорогих машинах.

Внешняя угроза всегда объединяет. Вчерашние соперники мгновенно станут союзниками, и вместо трещин в кладке мы получим глухую монолитную стену.

Мысль повернулась другой стороной, и вместе с этим в ней появилась холодная логика, почти утешительная в своей простоте. Внутренний конфликт – иная сила, он не объединяет, а разъединяет. Ты ждёшь подвоха, подозреваешь, оправдываешься и защищаешься.

Вот оно. Мне нужно заставить их смотреть друг на друга, искать виновного рядом. Тогда не нужно будет молодецкого удара – система и сама начнёт трещать.

Я снова наклонился к столу и начал раскладывать бумаги иначе, не по ведомствам, как прежде, а по стадиям подмены. Я теперь словно бы разбирал механизм на винтики, чтобы найти его слабое место.

Казалось, руки действовали сами по себе. Просмотрев всю череду ещё раз, я понял, что уязвимость системы не нужно долго вычислять, она уже на поверхности. На столе лежали украденные «оригиналы» с печатью городского главы, но без подписи. И рядом – тоже «оригиналы», но уже с подписью.

И в этом несоответствии было больше смысла, чем во всех цифрах вместе взятых.

Я едва заметно улыбнулся, потому что система, казавшаяся огромной и неприступной, вдруг сама показала своё слабое место. Я, наконец, оторвал взгляд от стола и смотрел в окно, но видел не нежные краски рассвета. Я знал, что будет дальше: если появятся два документа с одной печатью, но с разным содержанием, то в уезде начнётся катастрофа.

Гласный думы автоматически подставит главу, потому что печать принадлежит ему, а не архиву. Голощапов же решит, что его намеренно компрометируют – а что ещё он должен подумать, если здесь никто тебе не друг, а человек человеку волк? Каждый начнёт спасать себя, и спасение неизбежно превратится в драку.

Они начнут обвинять друг друга, и остановить это будет невозможно.

По сути, у меня в руках был детонатор, способный взорвать всю их осторожную систему. И первый заряд уже лежал передо мной – оригинал, который должен был исчезнуть в печи, но вместо этого оказался на столе.

Я смотрел на небо и представлял утро официальной ревизии, момент, когда главе принесут на подпись чистовую версию отчёта, и одновременно появится этот лист с той же печатью, но без подписи. В этой картине не оставалось места для сомнений: столкновение станет неизбежным, и каждый будет уверен, что его предали.

Тишину комнаты внезапно нарушил шорох ткани. Я поднял глаза и увидел, как ревизор резко сел на кровати. Несколько секунд он смотрел на меня, не вполне понимая, утро уже или всё ещё ночь, затем провёл тыльной стороной ладони по лбу рукой и, хрипло прочищая горло, спросил почти шепотом:

– Как вы вошли?

Я ответил уклончиво, не поднимая глаз от бумаг:

– Так ведь я тоже здесь живу.

Алексей Михайлович тяжело выдохнул.

– Я почти не спал, – признался он.

Ревизор кивнул на снятые сапоги с налипшей уличной грязью. Я же продолжал перебирать листы, медленно переворачивая их кончиками пальцев.

Алексей окончательно пришёл в себя, выпрямился, словно вспомнив о службе, и пересел за стол напротив меня, аккуратно придвинув к себе стул. В его движениях ещё оставалась сонная неуклюжесть.

– Я вчера, как мы с вами договаривались, был у городского главы, – начал он, сцепив пальцы на столе. – Голощапов принял меня чрезвычайно любезно. Безупречно любезно… даже чересчур.

Я поднял взгляд лишь на мгновение и снова опустил его к бумагам, давая понять, что слушаю и не перебиваю. Ревизор продолжил говорить, подбирая слова осторожно и почти задумчиво.

Он рассказал, как Голощапов долго расспрашивал его о дороге, о службе в столице, о здоровье отца, Лютова-старшего, словно речь шла о давнем знакомом. Интересовался, каким экипажем лучше встретить будущий приезд, где удобнее разместить гостей, кого следует пригласить на обед.

– Он говорил о приёмах и визитах, – продолжал Алексей Михайлович. – О приезде важного лица. И ни одного – ни одного! – вопроса о проверке и о документах он не задал. Ни единого намёка на ревизию не прозвучало…

Поначалу Алексей Михайлович говорил так, будто сам хотел оправдать главу. Он повторил несколько выражений Голощапова почти дословно и даже попробовал усмехнуться, однако улыбка вышла натянутой. Чем больше он проговаривал подробности, тем явственнее я слышал, что весь разговор главы вращался вокруг одного – сделать из ревизора не проверяющего, а дорогого гостя.

Я молчал, пока он не замялся, и тогда задал вопрос.

– Так зачем же Ефим Александрович звал вас?

– Он… – начал Алексей Михайлович и снова замолчал, потом произнёс осторожно: – Я думаю, что это намек на то, чтобы я вел себя скромнее и помнил о приезде отца, которому не понравится моя инициативность…

Я буквально ощущал, как за несколько дней, что прошли с попойки в бане, Алексей Михайлович повзрослел. И теперь уже не велся на такие примитивные уловки.

– Вы все правильно поняли, Алексей Михайлович, – озвучил я похвалу, которую ревизор, судя по всему, ждал. – И это их настроение мы учтём.

– Ну а как вы управились, Сергей Иванович? – взволнованно спросил он, глядя на бумаги на столе.

Я развернул бумаги так, чтобы Алексею Михайловичу все было видно. Слева снова положил те листы, что мы добыли ночью, с живыми цифрами, а справа – официальные отчёты с ровными строками и правильными суммами, где всё выглядело гладко, как на витрине. Посередине же положил тетрадь Мухина.

Настало время объяснить ревизору, что я выяснил.

– Вот моя добыча. Сначала посмотрите сюда, – начал я рассказ.

Глава 5

Алексей Михайлович внимательно слушал, пока я рассказывал, что случилось за ночь. Утаивать я ничего не стал, ведь мы с ревизором были в одной команде, а значит, знать он должен был ровно столько, сколько знал я.

Другой вопрос, что услышанное ревизору совершенно не нравилось. Но теперь он не причитал и не говорил ничего лишнего насчёт того, как именно я получил на руки эту документацию. И верно, на войне любые способы хороши.

Когда я закончил свой тяжелый рассказ, ревизор лишь медленно кивнул, на щеках его вновь проступил румянец.

– Я впечатлен, Сергей Иванович, право, впечатлен вашей предприимчивостью. Это… невероятно! Но у меня к вам есть вопрос – не получится ли так, что господин Мухин, едва придя в себя, встанет на наш след? – спросил Алексей Михайлович.

– Ничего нельзя исключать, – честно ответил я. – Но я для этого сделал всё возможное, ничего по себе не оставил.

Ревизор теперь внимательно изучал бумаги, лично удостоверяясь в том, что я ему только что озвучил. Сомнений у Алексея Михайловича не было никаких.

– Вы понимаете, Сергей Иванович, что это, ни много ни мало, динамит в наших руках… Ревизия должна начаться официально! – заключил он горячо.

Пока он скользил глазами по цифрам и по печатям, черты лица снова приобретали служебную собранность.

– Следует действовать осторожнее, – добавил я, не позволяя ему сорваться в привычное желание действовать резко.

– То есть… – уточнил Алексей Михайлович.

– По шагам, – ответил я и начал раскладывать ему схему, как я ее видел. – Сначала вы запросите финансовые документы в установленном порядке, как положено по службе. Параллельно начнут поступать жалобы, потому что ведь в уезде давно бытуют вещи, которые не спрячешь одной бумажкой, и люди охотно говорят о них, когда понимают, что их могут услышать. Архив начнёт выдавать противоречивые бумаги, потому что там уже переписывают следы, а переписывая, всегда ошибаются, даже если очень стараться. И тогда появятся расхождения в цифрах, не единичные, а такие, что их невозможно будет объяснить простым недосмотром.

Ревизор всё ещё не отрывался от бумаг, но слушал меня внимательно. Я видел, как на его лице появляется облегчение – его радовал такой ясный порядок действий.

– А потом? – спросил он.

– А потом будет главный удар, – сказал я. – Будут обнаружены два документа с печатью Голощапова. С одинаковой печатью, но с абсолютно разным содержанием.

Алексей Михайлович медленно поднял глаза, в них мелькнуло понимание.

– И что тогда будет? – спросил ревизор.

Я собрал листы в аккуратную стопку и выровнял края.

– Гласный решит, что глава пытается его сдать, а глава решит, что его подставляют и делают крайним. И Ефим Александрович, и Александр Сергеевич примутся спасать себя раньше, чем успеют договориться друг с дружкой.

Я ухмыльнулся, представляя, что тогда начнётся. Боюсь, даже Гоголь не смог бы этого описать!

– Но… они ведь могут объясниться между собой? – возразил Алексей Михайлович.

– Могли бы, – кивнул я. – Если бы знали, с какой стороны ждать удара. Но когда человек боится, что его уже предали… он действует без всякой подготовки и начинает ошибаться.

Ревизор уловил мою мысль.

– Тогда это будет уже не просто ревизия…

– Нет, – согласился я. – Это будет столкновение сил.

Я аккуратно сложил документы, выровнял их ещё раз и придвинул к краю стола, подводя черту под долгим разговором.

– Разведка завершена, – объявил я. – Картина власти понятна, уязвимость найдена. Вот теперь начинается операция.

* * *

В комнате, наконец, стало совсем светло. Я не ложился спать и чувствовал это каждой мышцей, будто тело стало деревянным. Но мысли, напротив, оставались слишком ясными, чтобы тратить время на отдых.

Алексей Михайлович сидел у окна в домашнем халате, надетом поверх вчерашней рубахи, и эта небрежность выглядела непривычно для человека его воспитания.

Руки ревизора лежали на подоконнике неподвижно, однако пальцы отстукивали какой-то ритм. Я наблюдал за ним из-за стола и поймал себя на странной мысли, что эта комната вдруг словно бы стала тесной для тех решений, которые нам предстояло принять.

Ревизор ещё несколько мгновений смотрел на пустую улицу, где редкий прохожий шёл, прижимая воротник рукой к горлу от утреннего холода, а затем медленно повернулся ко мне.

– А если мы ошиблись, Сергей Иванович? Представьте, а ну как это это всё просто случайность… а мы теперь запускаем то, что и сами не сможем остановить.

Я понимал, что ревизор теперь думает и говорит о людях и их судьбах в той цепочке последствий, которая неизбежно потянется за каждым решением власти.

– Мы можем ошибиться, – не стал отрицать я. – Такое бывает. Но есть вещи, в которых мы явно не ошибаемся, – добавил я и перечислил их. – Документы уничтожаются по ночам. Архив переписывается. Печать городничего используется без контроля, а оригиналы исчезают раньше любой проверки.

– Это ещё можно объяснить… – начал ревизор и сам же остановился, понимая, что просто-напросто ищет оправдание. – Вы правы, Сергей Иванович, вы правы… Ведь сколько людей страдает, не одна Анастасия Григорьевна…

Алексей Михайлович, очевидно, мучительно, но неизбежно приходил к мысли, что бездействие – тоже решение, только хуже любого другого.

Ревизор не искал больше самого спокойного и безопасного пути. Он поднялся из-за окна и подошёл к столу, где лежали бумаги, коснулся их, подвигал, будто окончательно решаясь.

– Значит, начинаем сегодня, – заключил он.

Завтрак прошёл почти безмолвно и занял не больше нескольких минут, хотя хозяин гостиницы, как и вчера, проявил усердие. Нам подали на стол всё, что только нашлось на кухне: тёмный хлеб, ломти холодной телятины, кувшин с молоком и маленький чайник с крепким чаем.

Мы ели и почти не смотрели друг на друга, потому что все необходимое уже было проговорено, а впереди ждала работа, которую нельзя было отложить более ни на час.

Когда тарелки унесли и дверь тихо закрылась, в комнате установилась рабочая тишина. На столе была уже приготовлена чернильница, несколько перьев, аккуратная стопка гербовой бумаги с тиснением и папки с материалами ревизии.

Алексей Михайлович сел за стол и долго смотрел на чистый лист, не касаясь пера. Он уже отправлял общий запрос, а теперь следовало конкретизировать его, сделать его более точечным.

Система умеет жить и под ревизией, если та идёт по обычному маршруту и превращается в привычную обязанность, такую же, как отчёты или переписка. Опасность возникала тогда, когда проверка переставал быть общей, а била по конкретным больным местам.

Осознавая, что он теперь, словно боец на ринге, наносит удар, Алексей Михайлович, наконец, взял перо, смахнул с него лишнюю каплю чернил и склонился над бумагой с гербовым тиснением. Строки ложились ровно, и Алексей Михайлович писал не отвлекаясь. Выразил всё так, что в запросе не было и намёка на наши подозрения, только выверенная канцелярская вежливость, которой учили каждого чиновника с первых лет службы.

Наконец, пора было перейти к следующему пункту. Перо на мгновение зависло над бумагой, а затем Алексей Михайлович вывел аккуратными буквами: ведомости ремонта моста…

Далее – запросы отчётов городской лавки и ведомости закупки лекарств для больницы.

Закончив, Алексей Михайлович поставил точку и отложил перо. Ревизор взял лист обеими руками и перечитал написанное один раз, затем второй, потом третий. Я видел, как его взгляд скользит по строкам, проверяя каждую формулировку.

– Безупречно со стороны служебной логики, – заверил он. – Ни одного обвинения. Только просьба предоставить сведения. Самое большее, что они тут могут увидеть – чрезмерное усердие.

Наконец, Алексей Михайлович снова взял перо. Чернила на кончике пера собрались тяжёлой каплей и едва заметно дрогнули. Ревизор выправил это и вывел подпись, аккуратную и чёткую.

Я взял со стола подписанный запрос, осторожно, чтобы не смазать ещё влажные чернила, и отложил его в сторону, как вещь уже готовую и не требующую внимания.

– Прекрасно, Алексей Михайлович, но этого мало.

– Как же так? – нахмурился он.

– На эту бумагу ответят формально, пуская в ход привычное оружие: затягивая сроки, перегружая бумагами и прячась за инструкциями и формулировками.

Лютов немного поник, но я продолжил:

– Да, система – это крепость. Но всё меняется, когда появляются жалобы жителей.

– Жалобы… – повторил Алексей Михайлович.

– Да, самое время начать расшатывать стулья, на которых сидят гласный и глава. Жалобы не позволят им действовать вдумчиво. Нам пора, – сказал я, поднимаясь. – Увы, но жалобы в России сами себя не напишут.

Алексей Михайлович, явно недоумевая, всё же не спорил. Доверился мне и лишь молча надел мундир и поправил воротник.

– Пойдемте, Сергей Иванович.

Мы вышли из гостиницы. Улица только просыпалась, из редких дворов тянуло дымом печей, а по дороге медленно волоклась телега с сеном. Люди шли, не поднимая глаз.

– Жалоба должна быть очевидной, – сказал я, не глядя на ревизора. – Такой, которую уже не спрячешь.

Алексей Михайлович шёл рядом, придерживая перчатки в руке, и слушал внимательно.

– Очевидной? – переспросил он.

– Такой, которую невозможно игнорировать и объяснить одними лишь хитрыми формулировками, – ответил я.

– Поэтому мы идём к мосту? Я правильно понимаю?

– Правильно, Алексей Михайлович, – подтвердил я его догадку.

Мост был виден издалека, и как и всегда, сначала выглядел вполне прилично: свежие доски настила, светлые перила, аккуратные подпорки. Если смотреть издали, можно было бы поверить отчётам о недавнем ремонте.

Но чем ближе мы подходили, тем быстрее исчезала эта аккуратность. Я намеренно замедлил шаг и остановился у края настила. Доски под ногами сразу отозвались глухим скрипом, который нельзя было спутать ни с чем. Я почувствовал, как одна из них едва заметно подалась под весом, и остановился, чтобы посмотреть внимательнее.

Светлое дерево оказалось потемневшим у краёв, в трещинах уже собиралась влага, а между досками виднелась вода. Перила выглядели крепкими лишь на первый взгляд: в нескольких местах они заметно шатались, и когда ревизор опёрся на них ладонью, дерево едва слышно скрипнуло.

Алексей Михайлович ничего не сказал, но я заметил, как он убрал руку. Та самая пробоина, в которую мы не так давно угодили на повозке, была аккуратно спрятана, и снаружи могло показаться, что всё и вправду починено, цело.

В этот момент позади нас раздался скрип колёс, и мы обернулись. Крестьянская телега остановилась у въезда на мост, и возница не спешил двигаться дальше. Мужик, вздохнув, слез на землю, взял поводья покрепче и осторожно подвёл лошадь к настилу. Колёса медленно коснулись досок, и он задержал телегу, слушая, как мост отзывается на вес.

Ревизор хмуро смотрел на крестьянина и молчал.

Когда телега всё же тронулась вперёд, я сделал несколько шагов по мосту и остановился у середины, будто просто любуясь рекой. От водной глади тянуло влагой.

– Славный мост, – сказал я, оборачиваясь к вознице, словно случайный прохожий, которому просто захотелось завести разговор. – Вот господину ревизору показываю сие. Давно ли починили?

Крестьянин придержал лошадь и посмотрел на нас с осторожным интересом, ещё не подозревая, что этот разговор я завёл не от праздности, а для дела.

Люди, что ходили через мост туда-сюда, уже почти привычно петляя и обходя «кризисные места» в покрытии (пусть их не было видно, народ давно пересчитал их и запомнил) сначала держались поодаль, прислушивались к разговору. Но когда поняли, что сам господин ревизор пришел на мост посмотреть, осторожная тишина треснула. Громко, как на ледоходе.

Мужик на телеге, в сермяжном армяке, заявил, что мост почём зря чинят уже второй год подряд и конца этому ремонту не видно.

– Да что там чинят, – отозвалась женщина в платке, останавливаясь, – весной у меня брат на телеге ехал, так колесо прямо в щель и ушло. Лошадь перепугалась, едва людей не покалечило. Только бог и отвёл.

– А к ночи, батюшка, и вовсе никто сюда не суётся, – вмешался старик с длинной седой бородой, опираясь на кривую палку. – Темно, доски скрипят, вода подмывает. Страшно ехать, словно через пропасть какую, а не через мост.

Вокруг нас начало медленно сгущаться скопившееся недовольство, годами лежавшее под вязким слоем привычного бессилия. В голосах слышалась усталость. Люди давно перестали ждать, что их кто-нибудь услышит.

– Вы уж за нас запишите, – сказал кто-то из толпы, – раз уж господин ревизор здесь, пусть знает, как мы живём.

Да, вот ведь проблема – грамотных среди этих людей не оказалось. Потому мне самому пришлось составлять жалобу. Но потом, когда текст был записан, я прочитал его вслух и аккуратно вписал вниз столбиком имена и фамилии тех, кто был согласен в случае чего подтвердить свои слова.

Лист оказался заполнен десятками фамилий, в три столбца, когда я передал его Алексею Михайловичу. Ревизор взял бумагу обеими руками и стал перечитывать строки одну за другой вслух.

Едва он произносил фамилию, человек кивал. Дойдя до конца, он медленно сложил его и поднял на меня взгляд.

– Дальше куда? – спросил он.

– В больницу, – ответил я.

Алексей Михайлович снова кивнул, обойдясь без уточнений, и мы двинулись по улице, ежась от тянувшего с реки холодного ветра. Я заметил, что ревизор идёт быстрее, чем прежде, в его шаге появилась торопливость, словно он боялся упустить нить, которая, наконец, стала видимой.

Здание уездной больницы показалось из-за поворота. Каменные стены потемнели от сырости, штукатурка местами осыпалась, а узкие окна смотрели на улицу мутными стеклами, через которые едва пробивался тусклый лучик.

В приёмной больницы оказалось тесно. Несколько деревянных лавок вдоль стены были сплошь заняты пациентами, которые сидели плечом к плечу.

Я остановился у стены, не торопясь идти дальше, и ревизор, к моему удовлетворению, сделал то же самое. Мы молча наблюдали, как люди входят и выходят из соседней комнаты, как фельдшер, усталый и раздражённый, отвечает на вопросы, бегает с бумагами и пузырьками, стараясь не встречаться взглядом с ожидающими.

Первый разговор словно бы завязался сам собой. Женщина средних лет, бледная и утомлённая, наклонилась к фельдшеру и шепнула смущенно:

– Батюшка, ну скажите же, когда будут лекарства? Мне велено было прийти ещё неделю назад.

Фельдшер вздохнул и ответил уклончиво:

– Ждите следующий срок, матушка. Как привезут, так и выдадим.

– Да вы уж в третий раз так говорите, – прошептала она с отчаянием. – Сколько ж можно ждать…

– Извините, голубушка, но помочь ничем не богу, – ответил фельдшер.

Мужчина пошёл дальше по коридору, но я не дал ему далеко уйти.

– Простите, – вмешался я, – а часто приходится ждать поставки?

Фельдшер поднял на меня усталый взгляд, явно собираясь отмахнуться, но я держался спокойно и уважительно, не давая повода для раздражения.

– Бывает, – сказал он неохотно. – Дело казённое, поставки не всегда вовремя.

– Не всегда? – переспросил я. – Или постоянно?

Он замялся, и в этот момент к разговору подключился молодой человек, несший коробку с пузырьками.

– Да что уж там скрывать, – пробормотал он, – ждём мы их да ждём.

Фельдшер бросил на него быстрый взгляд, но было поздно – слово уже прозвучало.

– То есть лекарства приходят нерегулярно? – уточнил я.

– По бумагам-то оно всё на месте, – ответил помощник с горькой усмешкой. – Да только в шкафах от того не прибавляется.

Я почувствовал, как ревизор рядом со мной выпрямился.

– По бумагам приходят, как вы говорите, регулярно? – переспросил Алексей Михайлович.

– Нам так и говорят. Что всё распределено и отпущено… Только вот людям что сказать? Или нам бумаги к ним прикладывать?

Я прекрасно понимал, что медицинский персонал здесь уже устал врать – это ведь раз за разом объясняли пациентам, что лекарств нет. А меня и ревизора, по всей видимости, приняли за таких вот пациентов, разве только одетых приличнее.

Я понял, что настал момент изменить тон разговора.

– Позвольте представиться, – сказал я. – Мы помощники ревизии, и господин ревизор находится здесь.

Эти слова изменили атмосферу почти мгновенно. Фельдшер вздрогнул, мужичок с ящиком пузырьков перестал суетиться. Та женщина с платком на голове, что справлялась по лекарствам и слышала наш разговор, посмотрела на нас так, словно мы прямо сейчас либо спасём её, либо покараем.

– Мы, господа, не ищем виновных, – продолжил я. – Нам нужны факты.

Фельдшер помолчал, затем медленно кивнул.

– Факты дать я могу, – сказал он. – Их предостаточно. Заявки наши отправляются регулярно. Ответы приходят исправно. А лекарства… – он развёл руками. – Их всё нет.

Раздражение и усталость всех этих людей буквально наэлектризовали воздух. Молчать никто уже не хотел, но и как говорить, они пока не знали…

В этот момент одна из дверей в коридоре скрипнула, и на пороге появился человек лет пятидесяти в тёмном сюртуке. Он остановился на мгновение, оглядел собравшихся и сразу понял, что разговор идёт необычный.

– Что здесь происходит? – спросил незнакомец.

От автора:

Классическое попдание в магическое средневековье. Орки, эльфы, гномы. Развитие поселения от маленького баронства до великой империи людей. /work/109215

Глава 6

– Господин доктор, это господин ревизор и его писарь.

Доктор перевёл взгляд на Алексея Михайловича, затем на меня и коротко поклонился.

– Чем могу служить? – поинтересовался он.

– Мы собираем сведения о снабжении уездной больницы, – ответил ревизор. – Нам достоверно известно о задержках поставок лекарств.

Доктор от неожиданности аж вздрогнул.

– Заявки мы, поверьте, отправляем исправно, – ответил он. – Каждую четверть, как предписано. Подписи, печати, ведомости – всё в порядке.

– А поставки? – спросил я.

– Поставки приходят… иногда, конечно, не в полном объёме, но тут ведь такое дело, то погода, то неприятности какие…

Доктор запнулся и долго думал, прежде чем ответить. Он-то прекрасно понимал, что за каждое слово будет нести ответственность перед начальством в лице Татищева, который не только горожан у себя принимал, но и заведовал больницей.

Поэтому, чувствуя, что молчание затягивается, торопясь, добавил, что никаких жалоб ни у кого нет.

– Нет, значит, – сказал Алексей Михайлович и переглянулся со мной.

– Полагаю, что подробности нам следует уточнить в частном порядке, господин ревизор? – подсказал я ему.

– Да-да, в частном порядке, могу ли я просить у вас об этом? – уточнил ревизор.

– Что же, если это необходимо. Пройдемте ко мне, – пригласил доктор ревизора, делая вид, что всё это не слишком ему интересно и только отвлекает.

Моего присутствия в кабинете доктора, судя по всему, не предполагалось, но Алексей Михайлович настоял – приостановился и дал понять, что мы идём туда вдвоем.

Мы зашли в обшарпанный кабинетик.

– Дело в том, – начал ревизор, как только дверь за нами закрылась. – Что люди в вашей больнице жалуются на отсутствие лекарств. И многие, скажу сразу, изъявили желание направить общую жалобу.

Конечно, о жалобе пока не было никакой речи, но начал ревизор правильно.

– Жалобу? – переспросил доктор, приподняв бровь.

– Обращение, – поправил я. – С изложением фактов. И на вашем месте я бы присоединился к этому обращению вместе с другим персоналом. Факты отсутствия лекарств налицо, и такое обращение могло бы опередить проверочную ведомость, которую господин ревизор, вне всякого сомнения составит, выявив нарушения.

– Несомненно, – подтвердил Алексей Михайлович.

Да, я блефовал, причем на тоненького, оказывая, как сказали бы в 21-м веке, психологическое давление на доктора. Но если называть вещи своими именами – сейчас я попросту предлагал этому мужчине выгодную сделку. Он признает наличие проблемы, даже не столько признает, а по собственной инициативе высветит её ещё до проверки. И тем самым избежит ответственности…

Доктор смотрел на меня расширившимися глазами. Ему уже было всё понятно, но слишком страшно.

– Вы понимаете ли, против кого это будет обращение? – растерянно прошептал он.

– Против администрации уезда, – кивнул я, не став делать из этого никакого секрета.

– Я… могу говорить прямо, господа? – спросил доктор внезапно севшим голосом.

– Все сказанное вами останется в этом кабинете, если вы не пожелаете обратного, – заверил Алексей Михайлович.

Доктор вздохнул, не решаясь заговорить сразу. Он подошел к своему столу, налил себе воды в стакан из графина и выпил одним глотком.

– Нам здесь работать, – сказал он, обретя голос. – Людей лечить, мы не чиновники.

– Именно поэтому вам и нужно говорить, – заявил я. – Речь сейчас не о чиновниках, не о каких-то там неверных бумагах, а именно что о больных, которые сидят здесь и ждут лекарств, которых нет. И если вы будете заниматься подлогом и прикрывать чиновников далее, то должны понять: вы делаете это за счет простых людей. И перед законом будете ответственны именно вы, господин доктор.

– Почему же… – совсем растерялся тот.

Кажется, наобещали ему другого.

– Потому что при вашей позиции к ним не может быть совершенно никаких вопросов – вы ведь заверяете, что с поставкой лекарств никаких проблем нет? – глядя прямо на него, пояснил я. – А они скажут, что как же так, проблемы-то, оказывается, есть – а это вы всё скрывали. Если вам людей не жалко, то, возможно, вы пожалеете себя и своих близких?

Доктор покраснел, побледнел и, наконец, кивнул. Мы заняли стол, я развернул бумагу, и перо в моей руке заскрипело по листу.

Когда я закончил, Алексей Михайлович перечитал содержимое обращения. Доктор взял перо и поставил подпись. За ним подошёл фельдшер, потом и остальной персонал. Все они внимательно читали бумагу и кивали: да, регулярная нехватка, да, нам нечем лечить людей. И ставили подпись, а кто-то даже и улыбался при этом, словно этот лист, постепенно заполнявшийся подписями – уже победа, уже луч солнца.

И медицинский персонал, и обычный пациент прекрасно осознавал, что хуже точно не будет, а вот лучше – лучше может стать.

После больницы, убрав лист в папку, а папку – под сюртук, я нарочно свернул не к гостинице, как ожидал Алексей Михайлович, а в сторону рынка. Рынок – это и есть город. Я понимал, что если заговорит торговля, значит, заговорит весь уезд.

– Куда мы идём? – спросил ревизор, ускоряя шаг, чтобы не отставать.

– Смотреть, как живут люди, – ответил я, заходя в широкий проход под вывесками. – На рынок идем, Алексей Михайлович.

Улица полнилась гулом голосов, скрипом телег и запахами, которые невозможно было спутать ни с чем. После сырости больничных коридоров рынок показался почти оглушительным, словно город вдруг решил показать своё настоящее лицо.

Ряды лавок тянулись вдоль площади, над прилавками поскрипывали на цепях или гвоздях вывески с потемневшими буквами, а между ними двигалась толпа, в которой смешивались крестьяне, мещане, солдаты в шинелях и купцы в длинных сюртуках. Тут и там спорили о цене и торговались так громко, будто торговля была разновидностью состязания.

Я замедлил шаг и остановился под одной из вывесок. Прилавок был завален мешками, бочками и корзинами, а приказчик – молодой, но уже раздражённый тягостями этой жизни, быстро отвешивал товар, почти не поднимая глаз на покупателей.