Текст книги "К нам едет… Ревизор 2 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

В зале прокатился негромкий вздох.

– «Исправления вносились в цифры и сведения о снабжении учреждений, включая больницу и аптеку…»

Шёпот усилился, но Михаил Аполлонович продолжал читать, не поднимая глаз от бумаги.

– «Оригинальные сведения заменялись исправленными копиями, после чего документы представлялись на подпись… Согласование отчётов происходило через уездную канцелярию».

– Через канцелярию?.. – переспросил кто-то изумленно.

Достопочтенное собрание тут же принялось искать кого-то взглядом. Мухин, всё это время державшийся в тени, аж весь вздрогнул.

– Значит, это не случайность… Это уже не частный случай…

Шёпот перекатывался по залу, становясь всё громче. Люди переглядывались, приближались к столу, пытаясь убедиться, что им всё это не почудилось.

Михаил Аполлонович же опустил лист и медленно поднял взгляд.

– Как это возможно? – произнёс он уже громче. – Кто имел доступ к этим документам?

Я прекрасно знал, что в документах и аптекаря, и доктора прописаны конкретные фамилии и должности. Однако этого не могли знать присутствующие. И Михаил Аполлонович, уже раз прочитавший бумаги, теперь искусно этим неведением манипулировал.

Никто ему, однако, не ответил.

– Я задал вопрос, господа. Кто участвовал в их исправлении? – продолжил он.

Несколько чиновников отвели глаза. Один из них нервно поправил галстук, так что булавка съехала набекрень, словно ему стало тяжело дышать.

– Кто подписывал представленные бумаги? – спросил Михаил Аполлонович.

Ответа снова не последовало. Чиновники, как нашкодившие школяры, мялись, так неожиданно с разных концов зала слышен был скрип ботинок о паркет. Взгляды гостей постепенно начинали сходиться в одной точке. Медленно, один за другим, они начали обращаться к Голощапову.

Голощапов стоял неподвижно ещё несколько мгновений после того, как последние слова Михаила Аполлоновича затихли в зале. Он теперь уже не казался хозяином праздника. Затем, сумев взять себя в руки, он шагнул вперёд и склонил голову.

Но только на секунду.

– Позвольте мне сказать несколько слов, – уверенно начал он.

Городской глава теперь смотрел прямо на Михаила Аполлоновича.

– Сказанное здесь стало для меня не меньшей неожиданностью, чем для всех присутствующих, – продолжил он. – Я глубоко потрясён услышанным и не могу скрыть своего возмущения. Глубочайшего возмущения, господа… и дамы.

Чиновники в зале зашевелились, не понимая, как реагировать на эти слова своего начальника.

– Все годы службы я стремился исполнять свой долг честно и по совести, – для пущей убедительности Голощапов положил ладонь на грудь. – Если же в делах уезда всё же допущены злоупотребления, то уверяю вас, милостивые государи, они произошли без моего ведома. Документы, представленные на подпись, поступают ко мне в установленном порядке, – продолжил он. – Я подписываю их, полагаясь на работу подчинённых и на достоверность сведений, прошедших надлежащие инстанции.

Последовал очередной виток перешептываний, в котором было отчетно слышно одно-единственное слово: «канцелярия».

– Служба устроена так, что один человек не может проверять каждую строку, – добавил Голощапов. – Для того и существуют канцелярии, комиссии и согласования.

Он медленно обвёл взглядом зал.

– Финансовые и отчётные дела уезда находятся в ведении гласного думы Александра Сергеевича Мухина и уездной канцелярии. Именно через эти учреждения проходят документы до того, как попадают ко мне на подпись. Если в бумагах имели место исправления, то… – на мгновение он всё же замялся, но сделал вдох и продолжил: – То я сам заинтересован в том, чтобы виновные были установлены и понесли должное наказание.

Голощапов говорил всё увереннее, словно вновь находил опору под ногами.

– Я служил уезду многие годы и всегда действовал ради порядка и благополучия жителей, – продолжал он. – Никогда не допускал злоупотреблений и… будьте уверены не потерплю их впредь.

Последние слова прозвучали твёрдо, почти властно. В зале воцарилось странное облегчение, будто присутствующие получили объяснение, за которое можно было ухватиться.

Внимание толпы медленно, но неотвратимо смещалось к Мухину, и тот это почувствовал раньше, чем кто-либо решился произнести хоть слово.

Гласный стоял неподалёку, держа в руке недопитое шампанское, и на его лице ещё сохранялась привычная светская улыбка, правда, теперь она казалась неподвижной и немного покосившейся, как плохо закреплённая маска. Он делал вид, будто рассматривает узор на ковре, а происходящее не имеет к нему прямого отношения.

Голощапов тоже не спешил. Вот он поправил перчатку на левой руке, вот медленно провёл взглядом по залу и только затем повернулся к Мухину. Поворот был настолько демонстративным, что несколько человек рядом с гласным невольно отступили, так что вокруг Александра Сергеевича образовалась своего рода полоса отчуждения.

– Господин гласный, – заговорил Голощапов так, будто обращался к старому знакомому, – прошу вас разъяснить присутствующим некоторые обстоятельства.

Мухин медленно поднял глаза, улыбка на его лице стала ещё тоньше.

Голощапов продолжил громче, обращаясь ко всему залу сразу.

– Насколько мне известно, – сказал он, – ведение финансовых дел уезда, контроль отчётности и взаимодействие с канцелярией находятся в сфере вашей непосредственной деятельности. Вы курируете согласование отчётов учреждений, следите за их своевременным представлением и, разумеется, имеете полное представление о порядке их прохождения.

Он перечислял обязанности почти педантично, делая короткие паузы между фразами.

– Скажите, пожалуйста, – продолжил Голощапов, – каким образом могли появиться два документа с одной печатью и различным содержанием, если их согласование проходило через канцелярию? Кто отвечал за их проверку и утверждение? И кто, в конечном счёте, курировал работу канцелярии в данном вопросе? Заметьте, господин гласный, что моей печати нет на том документе, в котором содержатся, как мы здесь сейчас понимаем, недостоверные сведения…

Пока Мухин молчал, вокруг него продолжала образовываться пустота. Люди, стоявшие рядом, отступали, освобождая пространство. Несколько чиновников переглянулись, один из них поправил манжеты и отвёл взгляд, будто внезапно вспомнил о неотложных делах в противоположном конце зала.

Мухин не ответил сразу. Гласный поставил бокал на столик рядом с собой и только потом заговорил.

– Господа… – начал он. – Полагаю возможным предположить, что имело место некоторое недоразумение, связанное с особенностями отчётной работы, которая, как вам известно, отличается значительной сложностью и требует участия многих лиц и учреждений.

Фраза вышла длинной и вязкой, как густой сироп. Я поймал себя на том, что уже знаю, куда именно ведёт эта дорога из слов. Мухин не оправдывался напрямую, а словно раскладывал перед слушателями мягкую подушку из формулировок, на которую надеялся уложить всю тяжесть вопроса.

Я же должен был проконтролировать, чтобы ничего этого у него не вышло.

От автора:

Я всю жизнь служил природе, и она дала мне второй шанс и Систему. Молодое тело, древний лес и путь, о котором я даже не мечтал. Появление нового Друида /reader/558635/5287477

Глава 21

– Следует учитывать, – продолжил Мухин увереннее, – что отчёты, поступающие в канцелярию, проходят несколько стадий рассмотрения и согласования, а потому говорить о какой-либо единоличной ответственности в подобном деле было бы, по меньшей мере, не слишком осмотрительно и справедливо.

Он сделал паузу, ожидая, что сказанное произведёт нужный эффект, но в ответ услышал лишь скрип паркета да напряженное шушуканье.

– Документы каждый раз проходят через различные учреждения. Сведения, поступившие из учреждений уезда, должны ведь быть приведены к единому виду. Это работа коллективная, и она не может быть сведена к действиям одного лица, сколь бы значительной ни была его должность.

Все эти фразы звучали гладко, в них не было ни одного слова, за которое можно было бы уцепиться.

– Позвольте также заметить, – добавил он, слегка подняв ладонь, будто просил о терпении, – что, пока составляются отчёты, неизбежно возникают уточнения сведений. Цифры проверяются, сведения сопоставляются, а документы, разумеется, приводятся к окончательному виду, дабы устранить возможные неточности.

Гласные явно рассчитывал, что именно эта формулировка станет спасительным якорем.

– Исправление неточностей и доработка есть обычная практика всякого деловодительства и не может сама по себе… – продолжал он вещать.

Я подождал ещё минуту, когда он перешёл к «… не есть системное злоупотребление», и перевёл взгляд на Голощапова. Нельзя было не заметить, что тот не спешит отвечать, хотя все без исключения ждали именно его слов. Он стоял неподвижно и смотрел на гласного так внимательно, будто его впервые видел. Наконец, Голощапов издал несколько разочарованный вдох:

– Кто вносил исправления?

– Исправления… как я уже имел честь пояснить, – начал Мухин поспешно, – отчёты проходят через несколько стадий рассмотрения, и в их подготовке участвует комиссия, в которую входят представители различных учреждений…

– Кто же вносил исправления? – повторил Голощапов.

Мухин, как ни держался, всё же вздрогнул.

– В подобных случаях, – проговорил гласный медленнее, – правки могут вноситься канцелярскими служащими по итогам сверки сведений, полученных из разных источников…

– Пусть. Но кто отвечал за согласование? – перебил Голощапов.

До этого момента никто в зале не осмеливался прерывать гласного. Несколько человек у стены переглянулись, и я понял, что они тоже заметили этот перелом.

– Согласование… осуществлялось в установленном порядке, – сказал Мухин. Говорил он всё то же, вот только в голосе теперь проявилась усталость, – с участием комиссии и при посредстве канцелярии…

Было заметно, что эта усталость скоро превратится в самую настоящую обречённость загнанного оленя.

– Кто контролировал канцелярию? – последовал новый вопрос.

Теперь Голощапов говорил быстрее, не оставляя промежутков для длинных объяснений.

– Канцелярия находится в ведении… – начал Мухин и замялся. – Ведётся… в общем порядке…

– Кто! Кто ставил печать до меня? – проскрежетал Голощапов.

Мухин чуть попятился, но позади уже стояли люди, и отступать было некуда.

– Подписи ставились… по установленной процедуре, после проверки… – бормотал он.

Испарина проступила на его лбу. Мухин осекся, открыл рот, но больше ничего не смог сказать. Тогда гласный попытался хотя бы улыбнуться, но улыбка вышла чужой и неуместной, будто у сельского дурачка.

Я оглядел зал и понял, что все присутствующие уже сделали свои выводы. Длинная речь гласного, ещё недавно звучавшая уверенно и обстоятельно, рассыпалась под короткими, словно выстрел, вопросами главы. Он стоял посреди зала, окружённый вниманием десятков людей. Именно Александр Сергеевич Мухин был ими теперь выбран в жертву… я это очень отчётливо понимал.

Голощапов отвел взгляд от гласного, тот уже перестал быть для него неким самостоятельным собеседником.

– Господа, – заговорил глава, обращаясь ко всем сразу, – если какие-либо исправления в документах действительно имели место, то они происходили на уровне канцелярии без моего ведома. Документы поступали ко мне после прохождения всех проверок, предусмотренных служебным распорядком. Я полагал возможным доверять этому порядку, как доверял ему и прежде. Подпись моя ставилась на основании представленных сведений и заключений. Я не имел ровно никаких оснований сомневаться в их достоверности.

Голощапов уверенно вскинул подбородок.

– Документы проходили через канцелярию, а контроль за их подготовкой и согласованием осуществляется, как мы знаем и установили, гласным думы.

Головы снова повернулись в сторону Мухина.

– Каков подлец… – послышался ропот.

Толпа принимала назначенную жертву.

Голощапов, словно бы ничего отдельного не услышав в этом гуле, поднял руку, призывая к тишине.

– Я, со своей стороны, столь же заинтересован в полном и беспристрастном выяснении обстоятельств, как и всякий честный служащий Империи. Виновные, кем бы они ни оказались, должны быть установлены и понести надлежащее наказание.

Голощапов нашел глазами полицмейстера, который никак не выделялся и стоял у стены, заложив руки за спину. Шустров внимательно следил за происходящим, но не вмешивался, он давно привык действовать только по указу начальства.

– Господин полицейский, – Голощапов обратился к Иннокентию Карповичу, – прошу вас принять надлежащие меры до выяснения всех обстоятельств. Прошу обеспечить присутствие господина Мухина для дачи объяснений в установленном порядке.

Тот немедленно склонил голову в почтительном поклоне.

– Будет исполнено, ваше превосходительство, – ответил он и сделал едва заметный жест рукой.

Этого жеста, как вскоре стало ясно, вполне хватило. Из-за спин гостей выступили двое городовых, отвечавших за безопасность на балу. Гости невольно расступались, освобождая им путь, при этом стараясь не встречаться глазами ни с городовыми, ни с Мухиным.

Когда городовые остановились рядом с гласным, бедняга даже не сразу понял, что они здесь по его душу.

– Господа, позвольте… – начал он через несколько секунд, когда его уж подхватили под локоть. – Вероятно, произошло недоразумение, которое может быть разъяснено без подобных мер…

Его голос дрогнул. Городовые молча стояли по обе стороны от гласного, не прикасаясь к нему.

– Господа, – заговорил Голощапов, – полагаю, мы стали свидетелями признания. Злоупотребления имели место, виновное лицо установлено и необходимые меры уже приняты.

Последовал короткий кивок, городовые взяли Александра Сергеевича под руки и повели прочь из зала. Городской глава наблюдал за происходящим с торжественностью.

– Расследование, разумеется, будет продолжено так, как того требует закон, – пообещал он, – однако считаю своим долгом заверить присутствующих, что порядок в уезде неукоснительно поддерживается и впредь будет поддерживаться столь же строго.

Он слегка развёл руками, как бы подводя итог неприятной, но уже завершённой части вечера.

Часть гостей теперь засуетились с облегчением, принимая предложенную возможность вернуться к привычному ходу праздника. Но взгляды метались, голоса были тихими – былую безмятежность не так-то просто теперь было очистить от гнёта тревоги и настороженности.

Кто-то осторожно захлопал первым, и лишь затем по залу прокатилась тихая волна хлопков.

Люди хлопали сдержанно, боясь слишком громким звуком разрушить хрупкую уверенность, которую им только что подарили словами о восстановлении порядка.

Чиновная толпа хотела поверить, что всё уже закончилось, что тревога осталась позади и можно снова вернуться к танцам, шампанскому и пустым разговорам. Люди начали оживляться и то и дело обмениваться репликами.

К Алексею Михайловичу почти сразу подошёл пожилой статский советник, за которым подтянулись ещё двое чиновников.

– Позвольте поздравить вас, Алексей Михайлович, – слышал я из речи. – Не всякий способен столь разумно и взвешенно завершить это щекотливое поручение. Уезд, без сомнения, останется вам благодарен за то, что сумели отличить случайные несоответствия от действительных злоупотреблений. Зорко, зорко дела ведёте!

Ревизор на мгновение растерялся, не находя ответа, и лишь кивнул с неловкой сдержанностью. Чиновники же, воодушевлённые его молчаливым согласием, заговорили далее.

– Ваш батюшка может гордиться вами, – сказал третий, улыбаясь. – Столь деликатное дело завершено без лишнего шума, как и подобает настоящему государственному служащему.

Я невольно перевёл взгляд на Михаила Аполлоновича. В отличие от большинства гостей, он не участвовал в оживлённых разговорах. Видно, пользуясь поднявшимся движением, начатым подчиненными Шустрова, он вышел из-за стола под белой скатертью и теперь чуть поодаль, внимательно наблюдая за происходящим.

За ревизором, окружённым чиновниками, за Голощаповым, принимавшим поздравления с сдержанным достоинством.

Я же думал о своем.

Я смотрел теперь на Голощапова, на его взгляд карточного игрока и осанку шулера и понимал, что это человек совсем иного порядка. Глава оказался куда более опытным и хитрым, чем я предполагал. Всё, что происходило сегодня вечером, выглядело заранее выстроенной линией обороны, и роль растерянного чиновника, которую он так убедительно играл прежде, оказалась тщательно подобранной маской.

Гости же улыбались, для большинства из них происходящее уже обрело удобную форму завершённой истории, в которой виновный найден, порядок восстановлен, а значит, дальнейшие вопросы излишни. Мухин оказался идеальной жертвой – достаточно заметный и глубоко замешанный, чтобы на него можно было возложить всю тяжесть вины.

Голощапов буквально искрил удовлетворением, которое не скрывали ни манеры, ни выдержка. Он был убеждён в собственной победе. Мой взгляд скользнул по убранству зала – по тяжёлым шторам и люстрам с множеством свечей, по позолоте карнизов и мебели, которой не постыдился бы и столичный княжеский особняк.

Чиновничье жалованье не объясняло подобной роскоши, как ни старайся подбирать оправдания.

Голощапов же был уверен в отсутствии прямых улик. Как и в том, что всё необходимое уже убрано, исправлено и приведено в надлежащий вид, а значит, всё гладко, не подковырнёшь. Он чувствует себя вне опасности и считает игру завершённой. Для него этот вечер, спустя несколько минут волнений, снова стал финалом, торжественным закреплением нужного результата.

– Мы собрались здесь по случаю, который должен был стать радостным и торжественным для всех нас. Прошу не позволять случившемуся омрачить наше собрание более, чем это необходимо, – снова взял слово он, – тем более что принятые меры позволяют нам считать вопрос… поставленным на надлежащий ход.

Он повёл рукой и повернулся к Михаилу Аполлоновичу с прежней почтительной учтивостью, будто между ними не происходило ничего необычного.

– Ваше превосходительство, прошу не задерживать господ и продолжить начатую церемонию.

Я же снова поднял руку, привлекая внимание.

– Позвольте заметить… не все жители уезда, полагаю, согласились бы с услышанным.

Голощапов повернулся.

– Простите… Боюсь, я не расслышал. Вы, любезный сударь, желали что-то добавить?

Его преувеличенная, показная вежливость по отношению ко мне была почти ругательством.

– Я лишь позволил себе усомниться в том, что вопрос о беспорядках в уезде может считаться исчерпанным. Полагаю, что ответственность за случившееся не ограничивается одним лицом.

Один из чиновников торопливо прошептал что-то соседу и, извинившись перед дамой, поспешил к выходу. Ещё один гость потянулся к лакею и попросил подать карету – от волнения слишком громким шепотом, напрасно адеясь, что его решение покинуть бал останется незамеченным.

– Сударь, – процедил тем временем глава, – смею надеяться, вы отдаёте себе отчёт в серьёзности подобных слов. Речь шла о завершении ревизии и восстановлении порядка, что и подтверждено соответствующими бумагами.

– Бумаги могут свидетельствовать о многом, – ответил я, – но не всегда о полной картине происходящего. В уезде имели место нарушения, затрагивающие не одно учреждение и не одного чиновника, и потому выводы, на мой взгляд, преждевременны. Можно даже сказать, поспешны.

В этот момент Голощапов понял. Раздражение проступило на лице городского главы быстрее, чем он успел его скрыть.

– Вы обвиняете уездное управление в злоупотреблениях? – спросил он резко.

– Я говорю лишь о необходимости полного разбирательства, – ответил я, не отводя взгляда. – И о том, что вина не может быть возложена на одного человека без тщательного исследования обстоятельств.

В иной обстановке подобные слова неизбежно закончились бы вызовом на дуэль. Я ясно видел, как несколько офицеров в стороне обменялись быстрыми взглядами, ожидая именно такого исхода. Но Голощапов лишь повернулся к Шустрову.

– Господин полицмейстер, перед вами человек, позволивший себе клеветнические высказывания и нарушение общественного порядка в присутствии уважаемого собрания. Прошу принять меры.

Тот заметно побледнел.

– Я требую немедленно задержать этого господина до выяснения обстоятельств.

Приказ прозвучал отчётливо и громко, но вслед за ним не последовало тяжёлых шагов городовых. Хотя десятки людей ждали именно этого мгновения.

Наши с Шустровым взгляды встретились на долю секунды. Иннокентий Карпович прекрасно помнил о имеющемся на него компромате и не решался сделать первый шаг. Я пока что сполна выполнял свою часть договора, и он, похоже, намеревался исполнять свою.

– Господин полицмейстер, – раздраженно зашипел Голощапов, – я, кажется, выразился достаточно ясно.

Глава сыска по-прежнему не двигался.

– Без сомнения, ваше высокоблагородие, – осторожно ответил он. – Однако обстоятельства требуют точности.

– Точности? – брови Голощапова поползли вверх. – Я требую исполнения моего распоряжения.

Однако в этот момент раздался голос, сразу пресёкший перепалку.

– Спокойнее, Ефим Александрович, – сказал Михаил Аполлонович. – Полагаю, будет разумнее сначала выслушать Сергея Ивановича, прежде чем прибегать к столь решительным мерам.

В ответ на его слова в зале вновь поднялся гул. Кто-то одобрительно кивнул, но рядом уже раздавались раздражённые шепотки.

– Бал превращают в скандал…

– Это недопустимо…

– Раз уж речь идёт о чести, пусть говорит…

Голощапов повернулся к Михаилу Аполлоновичу.

– Михаил Аполлонович, позволю себе заметить, что речь идёт о клевете в присутствии уважаемого собрания.

– Именно потому и следует установить истину, – спокойно ответил отец ревизора. – Если обвинения безосновательны, это будет доказано. Если же нет, то торопливость лишь повредит делу.

Михаил Аполлонович далее обращался уже ко мне.

– Сударь, вы заявили о сомнениях. Полагаю, вы и на сей раз не будете голословны и готовы подтвердить их фактами?

В этот момент за высокими окнами зала раздался стук колёс по мостовой – такой звонкий и неожиданный, что заставил несколько человек у окон невольно обернуться.

Судя по звукам, карета остановилась у парадного крыльца. Лакей у дверей, до того неподвижно стоявший у стены, бросил быстрый взгляд на распорядителя бала, словно ожидая указаний.

Взгляд Голощапова на долю секунды тоже скользнул в сторону окон.

– Разве ещё кого-то ждали? – послышался шепот.

Конечно, появление новых гостей не было предусмотрено. Я же с едва уловимой улыбкой перевёл взгляд на вход в зал.

Гости один за другим начали оборачиваться вслед за мной. Возникло напряжённое ожидание.

Двери распахнулись…

В зал вошла молодая женщина в тёмном платье без лишних украшений. Несколько дам ахнули почти одновременно, мужчины вытянулись по струнке.

– Настасья Григорьевна… – произнёс кто-то, не здороваясь, а лишь обозначая.

Я видел, как Голощапов аж открыл рот, будто ему не хватало воздуха. На лбу городского главы тотчас заблестел рот.

Анастасия же остановилась у входа, оглядела зал и вошла, не дожидаясь приглашения.

– Простите за вмешательство, господа, – начала она. – Но речь идёт о моём доме и моём имени.

Глава 22

Музыка не звучала и никто не танцевал, ведь бал уже успел превратиться из искристого праздника в ожидание развязки. Потому слова Анастасии прозвучали так, будто были сказаны под казенными сводами канцелярии, а не среди свечей, бокалов и зеркал.

Филиппова решительным шагом, держа спину прямо, но при этом словно вовсе забыв про чины и приличия, прошла чуть дальше в зал, встав так, чтобы её могли видеть и слышать все без исключения.

Это и был мой «козырь в рукаве».

Девушка же теперь, не ища поддержки и сочувствия, прожигала взглядом городского главу.

– Ефим Александрович, – процедила она, – вот уж несколько месяцев подряд мою семью принуждают передать наше имение в распоряжение управы.

Я заметил, как пожилой господин в отставном мундире невольно поправил орденскую ленту на груди. Многие присутствующие здесь хорошо знали госпожу Филиппову, а ещё куда лучше – её отца.

– Решения приходят одно за другим, – продолжала Анастасия. – Все бумаги, несмотря на подлое своё содержание, уж конечно, оформлены надлежащим вам образом, подписи на них поставлены, и каждый новый документ лишь узаконивает этот… бардак. Моё поместье готовят к передаче управе под видом административной необходимости.

Госпожа Филиппова перевела дыхание и незаметно сжала руку в кулак. Появившись здесь сегодня, эта скромная девушка, конечно, нервничала. Но я знал, что ею двигало – и знал, что она не сдастся.

– Моя мать, да будет известно этому благородному собранию, не выдержала этого давления и скончалась минувшей весной.

Несколько человек опустили глаза, будто им стало неловко смотреть на девчонку. Да, многие знали ее отца, уважали, но увы – ни у кого из присутствующих не хватило мужества вставить хоть слово против наглых и захватнических действий Голощапова, которого, к тому же, считали ещё и дядюшкой Филипповой.

Однако сочувствие ещё не означало доверия, и это ощущалось отчетливо.

– Когда мама отказала господину городскому главе, – поведала она, – всё это и началось.

Это было первое прямое обвинение, прозвучавшее из ее уст. Несколько гладко причёсанных голов резко повернулись к Голощапову, хотя сам он пока молчал.

– Дмитрий, мой меньшой брат, тяжело болен, – продолжала Анастасия дрогнувшим голосом. – Ему необходимо лечение в столице, однако разрешение на выезд не выдают, выплаты нашей семье по смерти моего батюшки приостановлены до окончательного решения имущественного вопроса.

Люди слушали внимательно, но в их взглядах всё ещё читалось растерянность. Голощапова здесь боялись.

– В бумагах это звучит так, и может даже казаться верным. На деле же вы схватили нас клещами и разрушаете мою семью, – выпалила госпожа Филиппова в сердцах.

Она замолчала, и по залу тут же растекся гул голосов. Часть как будто бы сочувствовала, но были и те, кто выражал раздражение от того, что праздник оказался нарушен чужой трагедией. Люди переглядывались и едва заметно пожимали плечами, признавая её горе. Но даже те, кто сочувствовал девчонке, всё ещё боялись поднять голос в присутствии высшей власти.

Однако постепенно гул стал нарастать, превращаясь в тревожное шелестение сотен тихих реплик. Правда, ни одной разобрать целиком не выходило, но легко угадывалось общее настроение – ожидание ответа городского главы.

Голощапов с безупречной точностью повернулся не к незваной гостье, а к Михаилу Аполлоновичу, реакции которого, разумеется, опасался.

– Ваше превосходительство, – залепетал он, – позвольте прежде всего выразить моё глубочайшее почтение и сожаление, что столь печальное обстоятельство нарушило сегодняшний вечер.

Одной этой фразой глава мигом изменил тон разговора, потому что обратился не к обвинительнице, а к старшему по чину.

– Я искренне скорблю о тяжёлой утрате этой барышни, поскольку ее отец был моим братом, – продолжил Голощапов, слегка повернувшись к залу, но всё ещё не глядя на Настасью Григорьевну. – Подобные несчастья способны омрачить даже самое здравое суждение и заставить видеть угрозу там, где её нет.

Он говорил участливо, без видимых изображая, что трагедия Анастасии – это и его личная драма. Меня он обмануть не мог бы, но не предпочитали ли другие здесь сами закрыть глаза?

– К сожалению, – добавил Голощапов с лёгким вздохом, – семейные имущественные вопросы, особенно если долго не получают должного внимания, нередко оказываются сложны и запутанны, особенно когда речь идёт о значительных владениях и обязательствах перед казной.

Несколько гостей едва заметно кивнули, и я понял: эффект от внезапного появления Настасьи уже сходит на нет, никто не хочет погружаться в эту драму.

– Управление же землями, – продолжал глава, уже обращаясь ко всем присутствующим, – требует соблюдения установленного порядка, иначе нас ждёт немыслимый кавардак. Любое решение принимается исключительно в рамках закона и по предписанной процедуре. Однако, – он поднял палец, – позволю себе заметить, что подобные вопросы решаются посредством надлежащего обращения в управу, а не посредством публичных заявлений на балу в присутствии столь уважаемых гостей и высшей власти.

В зале послышались первые одобрительные возгласы, настроение людей, даже тех, кто изначально проявлял к Филипповой сочувствие, начало склоняться в сторону Голощапова.

– Сударыня, – сказал он наконец, впервые повернувшись к девушке, – если у вас имеются основания для столь серьёзных утверждений, прошу вас представить доказательства. Потому что, как вы метко выразились ранее – это бардак, а бардака в своем ведомстве я не допущу.

Я слушал, пока не вмешиваясь – ловко Голощапов примерял на себя лавры Цицерона.

– Я… – начала Настя и запнулась, после чего попыталась продолжить, – все бумаги… они приходили… одна за другою…

Она говорила уже не так уверенно, как прежде.

– Эти распоряжения… визиты…

Она так и не сумела найти возражение, как ни старалась.

– Видите ли, господа, – мягко вставил кто-то из окружения главы за моей спиной, – бедная девушка слишком взволнована.

Несколько дам сочувственно покачали головами, а один господин вздохнул, словно ситуация стала ему окончательно ясна.

Настя попыталась сказать что-то ещё, однако слова не складывались в связную речь, и её прежняя решимость таяла на глазах у всего зала.

Облегчение расползалось по залу, как тепло от камина, когда огонь уже разгорелся и можно, наконец, перестать думать о холоде. Люди начали двигаться, сперва осторожно, проверяя, позволительно ли нарушить тишину. Но затем все увереннее, и вскоре в воздухе зазвучали привычные светские фразы вполголоса.

– Право, довольно на сегодня треволнений, – услышал я позади себя усталый мужской голос. – Вечер ведь не для судебных разбирательств.

– Совершенно верно, – откликнулась дама рядом, закатывая глаза. – Бедная девушка взволнована, и её можно было бы понять, но это не повод омрачать торжество.

Один из чиновников обратился к распорядителю бала:

– Полагаю, мы могли бы продолжить церемонию, – сказал он негромко. – Его превосходительство проделал столь долгий путь, и не следует лишать гостей обещанного вечера.

У входа несколько дам окружили Анастасию Григорьевну, тихо уговаривая её отойти. Я видел, как её до этого встречали в городе, и про себя даже удивился, что теперь они решили с ней заговорить – ведь раньше страх оказаться таким же изгоем не позволял им и этого. Увы, это было не милосердие или расположение, а лишь желание поскорее покончить с неловкой сценой.

– Сударыня, прошу вас, – говорила одна из них, – вы излишне волнуетесь, пройдёмте в сторону, вам необходимо успокоиться. Не раздобыть ли вам кофею?