Текст книги "К нам едет… Ревизор 2 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– Погода, к слову, стоит на редкость мягкая для этого времени. Путешественникам нынче благодать.

Я кивнул, понимая, что разговор намеренно переведён в безопасное русло, и не стал настаивать. Павел Порфирьевич снова поклонился, пожелал нам доброго вечера и покинул номер, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Когда его шаги стихли в коридоре, я некоторое время молчал, прислушиваясь к этой внезапно вернувшейся тишине, а затем повернулся к ревизору.

– Ну вот, Алексей Михайлович, нам уже прямо говорят, что делать в городе ревизии больше нечего.

Ревизор хмыкнул и перевёл взгляд от двери к лежащему на столе признанию аптекаря.

– Да-да… Пока что ещё кормят, но напоминают о сроке отъезда, – согласился он. Теперь мы уже с улыбкой могли вспомнить то, с чего начался приезд сюда, но всё же пока веселиться было некогда.

Мы с Алексеем Михайловичем всё ещё сидели за столом при приглушённом свете лампы, обсуждая события дня, и усталость начинала давать о себе знать, когда за дверью внезапно раздались быстрые шаги.

Шаги остановились прямо у нашей двери, и почти сразу последовал стук. Не просто вежливый – осторожный, тихий, будто пришедший боялся привлечь лишнее внимание.

Ревизор уже поднялся со стула, намереваясь открыть, но я остановил его коротким жестом и сам подошёл к двери, стараясь не скрипнуть половицей.

– Кто там? – спросил я негромко.

Ответ прозвучал поспешно:

– Это я… Татищев. Прошу впустить.

Я отворил дверь, и доктор – куда только делась его внушительная поступь! – тенью, ужиком скользнул внутрь, быстро переступив порог, после чего тут же закрыл дверь за собой, словно опасался, что за ним могут войти следом, приклеившись к спине.

Он не снял ни пальто, ни перчаток, и вся поспешность казалась настолько неестественной для этого обычно степенного человека, что напряжение в комнате сразу возросло.

– Я мигом, – прошептал он, даже не поздоровавшись как следует.

Он оглянулся на лампу и тихо добавил:

– Прошу… не зажигайте яркий свет.

Алексей Михайлович смотрел на него с явным удивлением.

– Доктор? Что случилось?

Татищев лишь быстрым шагом подошёл к окну, осторожно отодвинул занавеску и выглянул на улицу, прижавшись к стеклу так близко, будто хотел рассмотреть каждую тень под фонарём. Лампа трещала, он ещё с минуту молча наблюдал за пустынной мостовой, затем медленно опустил занавеску и только после этого повернулся к нам.

Лицо его оставалось бледным.

– Простите за поздний визит… но я не мог ждать до утра.

Ревизор шагнул к нему навстречу.

– Чем объясняется такая спешка? – спросил Алексей Михайлович. – Вы меня, признаться, удивили.

Доктор замялся, собираясь с мыслями, и ещё раз прислушался к тишине за дверью, прежде чем ответить.

– Я пришёл тайно, – признался он. – И не хотел бы, чтобы мой визит заметили.

Алексей Михайлович обменялся со мной коротким взглядом, и я понял, что он чувствует то же самое: привычный порядок вещей снова дал трещину.

Доктор, переступив туда-сюда, наконец, заговорил.

– Сегодня утром меня срочно вызвали в управу.

Татишев произнёс это так, будто сама формулировка уже содержала ответ на все возможные вопросы.

– В управу? – переспросил ревизор. – И что же?

Татищев быстро кивнул и тут же насупил бровь на нашу недогадливость.

– Разговор, понимаете ли, проходил в закрытом кабинете. Без свидетелей. Дверь заперли изнутри и меня начали расспрашивать о старых документах. О датах подписаний, журналах учёта…

Алексей Михайлович нахмурился.

– Каких именно журналах?

– Медицинских, – ответил Татишев. – Журналах приёма, выдачи лекарств, служебных записках за последние месяцы. Они спрашивали не вообще о работе больницы, а о конкретных бумагах.

Доктор в возмущении чуть повысил голос, но тут же опомнился и снова перешёл на шёпот.

– У меня потребовали принести журналы. Все записи за прошлые месяцы. Часть бумаг уже изъяли для проверки.

Я почувствовал, как внутри холодеет от неприятного предчувствия.

– И что же дальше? – спросил я.

Доктор отвёл взгляд и медленно проложил, каждое слово явно давалось ему с трудом:

– Мне… Господа, мне велели переписать журнал за прошлый месяц.

Слова прозвучали буднично, но их смысл стал понятен лишь спустя мгновение.

– Переписать? – переспросил ревизор. – Как – велели.

– Да, – подтвердил Татищев. – Всё так. Переписать заново. Аккуратно, без помарок. С исправленными датами и записями.

Он замолчал, давая нам время осмыслить сказанное. Алексей Михайлович медленно опустился на стул, не сводя взгляда с доктора.

– Вы полагаете, что проверяют вас лично?

– Я в этом уверен, – ответил Татищев.

– Как вы думаете, что это может означать? – спросил ревизор.

– Как же что! Как – что! Меня готовят в мальчики для битья! Меня хотят сделать ответственным за нарушения! – выпалил он. – Разговор в управе был, как они выразились, предупредительным.

Он горько усмехнулся.

– Но формулировки… формулировки были предельно ясны.

– Доктор, возьмите себя в руки, прошу. Какие именно? – уточнил я.

Иван Сергеевич, подуспокоившись, начал почти дословно воспроизводить услышанное:

– Мне сказали, что в связи с обнаруженными несоответствиями может потребоваться служебное расследование. Подчеркнули, что дело это сугубо формальное и направлено лишь на выяснение обстоятельств. Но…

Он на мгновение умолк, затем, с видимой мукой, добавил:

– После этого последовал намёк на возможный перевод. Для дальнейшей службы в отдалённой губернии.

– Временный перевод? – уточнил я.

– Именно так и было сказано, – кивнул доктор. – Временно, до окончания разбирательства.

Он посмотрел на нас обоих.

– Господа, господа! Это не шутки, я слишком хорошо понимаю смысл таких слов. Сначала будет служебное расследование, затем заключение комиссии, а после… ссылка или уголовное дело. В зависимости от того, что окажется удобнее.

Алексей Михайлович задумчиво отбил такт пальцами по столешнице.

– Вы уверены, что всё именно так?

Татищев поднял на него погасший и очень усталый взгляд.

– Я слишком хорошо знаю порядок подобных дел, Алексей Михайлович… Меня ведь делают крайним, не так ли? Потому позвольте спросить прямо, господа, может ли ревизия меня защитить?

Ревизор опустил взгляд на лежащее перед ним признание аптекаря, не спеша давать ответ. Его молчание было красноречивее любых слов, и доктор, заметив это, поспешил уточнить свою просьбу.

– Мне нужна помощь, – признался он. – И защита от последствий проверки. Без поддержки я стану удобным виновным и… вы понимаете, я уже ничего не смогу с этим сделать.

Он сделал короткую паузу и посмотрел на нас пристально, почти испытующе.

– Если я расскажу правду, – добавил он, – сможете ли вы меня защитить?

Я ответил прежде, чем Алексей Михайлович успел что-либо сказать.

– Защита возможна только при полном сотрудничестве, – объяснил я. – Частичные признания не помогут.

– Ах, добралась до меня сульба-злодейка… Пусть сотрудничество, пусть признание, я согласен! – выпалил Татищев. – Я не буду нести ответственность за чужие грехи!

Доктор заметался по комнате, размахивал руками, в этот миг забыв об осторожности. Когда он выплеснул все накопившиеся внутри эмоции, я снова заговорил:

– Тогда начнём с главного. Нам, чтобы действовать, недостаточно намёков – нужны конкретные факты. Фамилии, должности и… сам механизм работы этой схемы.

– Весь механизм… – снова замялся доктор.

– Поверьте, вам нечем будет нас удивить, я почти уверен в этом, – с лёгкой усмешкой произнёс я. – Мы и сами способны это высчитать, и, можно сказать, сделали это. Так что говорите, Иван Сергеевич, говорите.

Алексей Михайлович кивнул, поддерживая мои слова.

Доктор медленно снял перчатки, сложил их на край стола и сел, тяжело опустившись на стул.

– Перед проверками отчёты всегда приводят в нужный вид, – признался он. – Это делается заранее….

Татищев боязливо поднял глаза и убедился, что мы слушаем внимательно, после чего продолжил увереннее:

– Сначала собираются отчёты всех учреждений. Больница, склады, богадельня, аптечные ведомости – всё свозится в одно место.

Алексей Михайлович заерзал на стуле от нетерпения.

– Куда же? В управу? – уточнил ревизор.

– Не сразу, – покачал головой доктор. – Сначала их проверяют люди гласного Мухина. Исправляют неточности, приводят цифры в соответствие. Данные корректируются до передачи бумаг на подпись.

Сейчас, по сути, Татищев подтверждал слова аптекаря, изложенные в его объяснении. Та схема, на которую я вышел несколько дней назад умозрительно, вычерчивая стрелки на бумаге, теперь обретала под собой фактические доказательства, от которых уже нельзя было так просто отмахнуться.

– Цифры приводятся в соответствие с ожидаемыми результатами, – продолжал Таоищев. – Всегда заранее известно, какие отчёты должны быть представлены наверх.

– Кто же отдаёт распоряжения на исправления? – спросил я.

Татищев не стал юлить, твердо решив идти до конца.

– Через канцелярию, – ответил он. – Распоряжения приходят оттуда… Мухин. Это его рук дело.

На лице Алексея Михайловича мелькнуло понимание масштаба происходящего.

– Канцелярия координирует действия разных учреждений? – уточнил ревизор.

– Именно так, – подтвердил доктор. – Бумаги собираются, сверяются и возвращаются с указаниями, что следует исправить и коим образом оформить отчёты.

Ревизор обменялся со мной коротким взглядом.

Далее Татищев говорил уже без прежней осторожности, будто сам факт того, что мы сидели втроём за столом гостиничного номера, в стороне от чужих ушей, позволял ему на время забыть о привычной уездной сдержанности. Он сидел, опираясь ладонями о край стола, и говорил тихо, но уверенно.

– Видите ли, господа, все распоряжения, касающиеся учреждений уезда, так или иначе проходят через канцелярию. Без согласования там ничего не делается. Ни закупка, ни отчёт, ни смета.

– Вы хотите сказать, что без канцелярии невозможно утвердить ни один отчёт? – поинтересовался ревизор.

– Совершенно невозможно, – подтвердил Татищев. – Все бумаги возвращаются туда на согласование. Всегда.

– А какие именно учреждения проходят через эту цепочку?

Татищев слегка вздохнул, заранее понимая, что этот вопрос неизбежен, и начал перечислять, загибая пальцы.

– Больница, разумеется. Затем склады уездного продовольствия. Работы по мосту через реку. Дорожные подряды, чем Иван Феддорович ведает у нас… Всё это требует отчётов и смет, а затем согласования. Все отчёты сначала составляются на местах, затем отправляются в канцелярию для проверки и утверждения.

Алексей Михайлович, не выдержав откровений, поднялся и заходил по комнате с сцепленными за спиной руками.

– И ведь верно, что речь идёт не о каком-то одном нарушении…

– Речь идёт о системе, – договорил за него я.

Его сейчас, судя по лицу, особенно уязвило, что именно это он пытался доказать Михаилу Аполлоновичу – а тот не поверил. Я же пододвинул к доктору лист бумаги и чернильницу, стоявшие на столе.

– Полагаю, ваш рассказ следует зафиксировать письменно, господин доктор, – сказал я. – От того, что мы с вами втроём всё знаем, дело не сдвинется. Письменные показания необходимы прежде всего для вашей же защиты. Устный разговор легко забывается или искажается, а бумага остаётся.

Татищев колебался.

– Защиты? – переспросил он.

– Именно так, – подтвердил ревизор. – Если дело примет ход, ваши слова должны существовать в виде документа. И тогда с вами практически гарантированно ничего не произойдёт.

– В таком случае я теперь же изложу…

Поправил рукав и взяв перо, доктор несколько раз проверил его кончик на краю чернильницы.

– Что именно вы считаете необходимым указать? – спросил он, не поднимая головы.

– Прежде всего порядок исправления отчётных документов, – ответил я. – Затем роль канцелярии в согласовании бумаг и участие гласного думы в этих действиях.

Татищев начал писать. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом пера по бумаге. Прошло несколько минут, прежде чем он отложил перо и осторожно перечитал написанное вслух. Затем он вывел подпись, поставил дату.

– Прошу, – сказал он и передал лист ревизору.

Тот принял бумагу, а Татищев поднялся из-за стола, выпрямился и снова надел перчатки, спеша вернуть себе привычный облик человека, не имеющего отношения к происходящему.

– Господа, прошу считать мой визит частным и не разглашать его.

– Разумеется, – заверил я. – Ваше участие останется между нами до тех пор, пока обстоятельства не потребуют иного.

Он благодарно кивнул, на мгновение задержался у двери. Только убедившись, что коридор пуст, он вышел. Я видел, как он старается и не может расправить плечи.

Когда дверь закрылась, ревизор положил лист с признанием Татищева на стол, рядом с признанием аптекаря.

– Ситуация изменилась, Сергей Иванович…

От автора:

Я попал в 1942 год вместе с объектом по изучению БПЛА. Война, леса, враги вокруг – и только беспилотники из 2025 помогают мне выжить

/reader/517746/4891074

Глава 16

Дверь за доктором закрылась, оставив нас с ревизором наедине с бумагами на столе и ощущением, что разговор неизбежно должен перейти от слов к решениям. Алексей Михайлович, справляясь с напряжением, кашлянул в кулак.

– Доказательства сильные, – сказал он. – Слишком сильные, чтобы их можно было просто не заметить… и всё же я боюсь, что и этого окажется недостаточно.

Я понимал, к чему ревизор ведёт – Лютов-старший был уж больно ретив. Но слушал внимательно.

– Моему отцу известно, что в уезде далеко не всё в порядке, – продолжал он. – Но… именно поэтому я опасаюсь, что он не станет менять своего решения.

Алексей Михайлович как-то виновато вздохнул.

– Тем более что бал уже завтра.

Спорить было не с чем. В этом времени странно переплетались светская жизнь и служба, потому торжество легко здесь может стать частью работы государственной машины. Самым важным винтиком, а то и рукояткой.

– После бала изменить выводы будет почти невозможно, – заверил ревизор. – Это станет публичной точкой завершения ревизии. Да вы и сами знаете, Сергей Иванович…

Я кивнул, соглашаясь с его словами, и на мгновение задержал взгляд на бумагах, лежавших перед нами. Следовало понять, каким образом эти листы смогут противостоять целому уезду, уже готовому объявить себя благополучным и примерным, чтобы только продолжать свои тёмные делишки.

– Вы правы, Алексей Михайлович, – сказал я. – Спорить с Михаилом Аполлоновичем напрямую бесполезно. Его нельзя убеждать словами, нам нужно заставить вашего отца увидеть все это собственными глазами.

– Увидеть… что именно?

Я задумался, подбирая слова так, чтобы они звучали естественно и не слишком резко для этого времени, где даже очевидные вещи принято облекать в осторожные формулировки.

– Нужно сделать так, чтобы Михаил Аполлонович сам понял, – пояснил я, – что бездействие и желание оставить всё как есть приведут к последствиям куда более тяжёлым, чем уездный скандал.

Алексей Михайлович продолжал смотреть на меня, во взгляде застыл немой вопрос: «как?».

– Нужно, значит, сделать так, чтобы он сам пришёл к этому выводу, – развернул я.

– Но как же тогда действовать, Сергей Иванович?

Конечно, нужен был план. А если не сам план, то уверенность в том, что он есть. И пусть он пока ещё не был до конца готов даже у меня в голове, я тут же кивнул.

– Мысли на этот счёт у меня есть…

И следом я набросал ревизору контур своей задумки. Алексей Михайлович, выслушав, уставился на меня широко раскрытыми глазами.

– Думаете, такое может получиться? – выпалил он.

– Конечно, – заверил я так, словно и сам ни секунды не сомневался.

Хотя силы нам противостояли серьёзные, и думать о каких-либо гарантиях я уже не мог.

Ревизор же, поверив мне, неожиданно улыбнулся, и улыбка эта показалась мне почти мальчишеской, неуместной в таком разговоре.

– Признаюсь, я не ожидал от вас столь решительных слов, – поделился он. – Вы умеете внушать уверенность.

Я покачал головой и не дал этой лёгкой нотке радости укорениться.

– Радоваться рано, Алексей Михайлович. Сначала необходимо подготовить почву.

Ревизор снова посерьёзнел.

– Что требуется?

– Ваша задача – достать карту уездного города. Нам нужно видеть его целиком. Вы сможете это сделать?

– Да, думаю, смогу.

С этими словами Алексей Михайлович сразу поднялся из-за стола, словно опасался, что промедление может испортить всю задумку. Он взял со стула сюртук, быстро надел его и, уже подходя к двери, обернулся.

– Ждите!

Когда за Алексеем Михайловичем закрылась дверь и шаги его затихли в коридоре, я, оставшись в комнате один, крепко задумался.

Карта мне была нужна хотя бы потому, что убеждать Михаила Аполлоновича словами было совершенно бессмысленно. Его следовало провести по городу так, чтобы сам уезд заговорил вместо нас, а улицы, учреждения и люди сложились в единую цепочку творящегося здесь беспредела.

Пока ревизор добывал карту, я решил провести время с пользой. Подвинул к себе чистый лист, взял перо и на мгновение задержал его над бумагой, чувствуя лёгкое раздражение от необходимости макать перо в чернильницу, стряхивать лишнюю каплю и следить за тем, чтобы не размазать чернила рукавом. Хотелось оставлять строчку за строчкой, не отставая от скорости мысли, но такой роскоши я был лишен.

Сначала я написал крупно, почти посередине листа: «Канцелярия». Чуть в стороне вывел второе слово – «Управа». Чернила ложились на бумагу густо и медленно. И я почувствовал на себе: в этом времени даже мысль вынуждена двигаться размереннее, потому что скорость письма диктует темп размышления.

Ниже я аккуратно вывел новые строки: «Больница», «Аптека», «Дорожное обеспечение», «Склады», «Лавки и рынок».

Я намеренно разбивал всё по узлам города, тем точкам, где деньги превращались в решения, а решения – в отчёты.

Чем дольше я смотрел на эти слова, тем яснее видел перед собой карту живого организма, в котором каждая из этих точек соединялась с другой невидимыми нитями.

Затем я начал вписывать рядом имена и должности – роли, которые они играли в происходящем. Постепенно цепочка начинала выстраиваться сама собой.

Комната оставалась тихой, лишь изредка из коридора доносились приглушённые шаги и далёкие голоса прислуги. Но эта обычная гостиничная жизнь казалась далёкой и условной по сравнению с тем, что раскрывалось на листе бумаги передо мной.

Стоит признать: без моего вмешательства ревизор не смог бы так глубоко копнуть. Мысль не вызвала во мне ни гордости, ни удовлетворения, это было просто напоминание, насколько хрупким остаётся всё, что мы здесь начали. И как многое теперь зависит от того, сумеем ли мы превратить этот лист бумаги в настоящее доказательство.

Чем яснее становился рисунок, тем более яро ощущение подспудной тревоги вытесняло первоначальное удовлетворение от проделанной работы. Система явно существовала здесь не первый год и успела стать частью повседневной жизни уезда.

Бумага быстро покрывалась стрелками, кружками, прямоугольниками и условными пометками, которые в этом времени выглядели бы странно для любого постороннего наблюдателя. Однако для меня они были самым удобным способом удержать в голове сложную конструкцию, не позволяя ей расползтись в беспорядок. Может быть, я научился этому у компьютера и его майнд-карт, но компьютер создали и обучили всему именно люди, и теперь свои уложенные в схему выводы я доверял бумаге, нисколько не сомневаясь, что всё верно.

Наконец, я отклонился от листа, прищурился и, подводя итог предыдущим размышлениям, провёл по нему горизонтальную линию, а затем вторую, разделив схему на три уровня.

Нижний уровень я отвёл учреждениям, где деньги превращались в фиктивные расходы. Это невольно вызвало неприятную усмешку, потому что сама формулировка казалась почти современной и слишком уж знакомой.

Чуть выше я обозначил средний уровень – канцелярию, где расходы превращались в документы. Перо на мгновение замерло над этим словом, я инстинктивно чувствовал, что именно здесь сосредоточен центр всей конструкции.

Самым верхним я отметил уровень уже не учреждений и не мест – а подписей, которые превращали бумагу в закон и снимали всякие вопросы, если их никто не задавал вовремя.

Я чуть отодвинулся от стола, чтобы увидеть лист целиком. Снизу вверх схема выглядела пугающе простой, почти наивной в своей логике. Аптека списывала лекарства, больница подтверждала их расход, дорожные работы списывали ремонт, склады подтверждали выдачу материалов. Каждая из этих строк казалась настолько обыденной, что любой отчёт на их основе выглядел бы безупречно.

Дальше в дело вступала канцелярия, и именно здесь, в этих кабинетах с тяжёлыми столами, чернильницами и бесконечными ведомостями, цифры переписывались, сводились и превращались в отчёты. Затем те поднимались выше, пока не оказывались на столе у Голощапова, чья подпись ставила окончательную точку.

– Слишком просто, чтобы сразу заметить… – прошептал я.

Но простая система всегда самая надёжная. Это надо признать.

Я отложил перо и медленно выдохнул.

– Теперь у вас есть имена, господа, – хмыкнул я.

Я придвинул лист ближе и внимательно проследил взглядом весь путь денег. Чем дольше я смотрел на эту цепочку, тем яснее понимал, как каждое решение на бумаге неизбежно становилось реальной проблемой в городе.

Очевидно было и то, что на каждом этапе сумма барышей незаметно увеличивалась…

Аптека списывала лекарства, и часть их исчезала неизвестно куда. Дорожные службы исправно «ремонтировали» улицы на бумаге, тогда как на деле мостовые латались кое-как, или же за них не брались вовсе. Склады выдавали материалы исключительно по ведомостям, а не в реальности…

Все эти строки выглядели настолько убедительно, что их невозможно было бы опровергнуть тому, кто не пожил здесь немного. Не ходил по улицам, не смотрел в глаза людям. Не видел их бед.

– Сначала исчезают копейки, потом рубли, а в конце – целый уезд, – выдохнул я.

Казённые средства исправно выделялись, но до города попросту не доходили.

Я ещё раз посмотрел на верхнюю часть листа, куда сходились все стрелки. Окончательная подпись действительно принадлежала Голощапову.

Я провёл взглядом по стрелкам, соединяющим цифры, отчёты и подписи, и понял, что передо мной вовсе не вершина пирамиды, а лишь её видимая часть.

– Нет, господин городской глава, вы здесь не главный…

Формально, несомненно, именно Голощапов был ответственным лицом, и вся тяжесть закона лежала на его плечах. Однако прибыли за несоответствие получал совсем другой человек. Если довести стрелки до конца, они укажут на него.

– Один отвечает за подпись, другой за цифры…

Голощапов, хоть и занимал своё место по праву, был человеком, далёким от финансовых тонкостей. В этом не было ни злого умысла, ни хитрости – лишь обычная человеческая слабость, которой кто-то очень умело воспользовался. Подписывая бумаги, глава, вернее всего, частенько и не знал, что они подменены.

И, возможно, вся система держалась на том, что подпись и реальность никогда не встречались.

Я провёл пальцем по последней линии схемы и почувствовал, как внутри появляется тяжёлое понимание неизбежности происходящего. Если Михаил Аполлонович сегодня закроет ревизию, эта система станет неприкосновенной, покуда тот, кто сидит на самом её верху, не решит иначе.

Я уже перестал вчитываться в свои знаки и смотрел по-над листом, когда воздух перед глазами едва заметно дрогнул, как это уже случалось прежде в самые напряжённые моменты. Бумага оставалась на столе, чернильница – там же, где и прежде, однако поверх всего этого, прямо перед взглядом возникло, холодное и чёткое поле текста.

ШТАМП: СРОЧНО

ПРАВОВАЯ ФИКСАЦИЯ

Основание: Учреждение для управления губерний 1775 года.

Свод законов Российской империи, том XV – Устав о службе гражданской.

Подпись итогового ревизионного журнала признаёт проверку завершённой и состояние учреждений уезда приведённым в порядок на момент окончания следствия.

Нарушения, не зафиксированные в установленный срок, признаются не существовавшими на момент проверки.

Ответственность должностных лиц ограничивается рамками внесённых в журналы сведений.

Повторное открытие дела возможно только при наличии новых доказательств, не относящихся к уже завершённому производству.

Прецеденты пересмотра завершённых ревизий отсутствуют.

ОГРАНИЧЕНИЕ СИСТЕМЫ

Возможность воздействия в рамках действующего правового поля: отсутствует.

Вероятность изменения итогов завершённого дела: ничтожна.

Юридический механизм признан исчерпанным.

Поле текста оставалось перед глазами всего несколько мгновений, но смысл его успел улечься в голове с пугающей ясностью. Система была замкнута и защищена бумагами и подписями. Никакой доклад не смог бы её разрушить, потому что любой доклад можно оспорить, отложить или просто-напросто утопить в переписке.

Но ведь…

Я ещё с минуту сидел, растирая виски пальцами. Прецеденты отсутствуют, возможности исчерпаны. Прежде система не ошибалась. Но что если и это – намёк? Впервые пришло осознание – а что если я попал сюда для того, чтобы… создать прецедент?

За дверью послышались быстрые шаги, и она почти сразу распахнулась. Алексей Михайлович вошёл в комнату, держа в руках аккуратно свёрнутый лист, и положил его на стол.

– Пришлось поискать, – сказал он, переводя дыхание. – Но всё же нашёл. Заплатил за неё немалые деньги, да ещё и с условием возврата. Взял у слуги, а тот одолжил у хозяина гостиницы. Как только воспользуемся, нужно будет вернуть.

Я кивнул, не задумываясь.

– Разумеется, вернём.

Ревизор только теперь заметил, что стол передо мной покрыт исписанными листами, и остановился, глядя на них с неподдельным удивлением.

– Ого… – вырвалось у него. – Это вы всё за время моего отсутствия?

– Садитесь, Алексей Михайлович. Пора показать, как здесь исчезают деньги. Начнём с аптеки.

Алексей Михайлович сел напротив меня и наклонился к столу так близко, что край его сюртука коснулся разложенных листов. Я намеренно выбрал самый понятный пример.

– Представьте, – начал я спокойно, – что в уезд поступает партия хинина. По документам – полностью. Знакомая ситуация?

– Угу… – он кивнул, внимательно следя за движением моего пальца по листу.

Конечно, мы об этом уже говорили, и он думал, что не услышит ничего нового. Ну, посмотрим.

– Аптека отчитывается о получении, – продолжил я. – Больница подтверждает потребность, канцелярия фиксирует выдачу.

Я сделал короткую паузу и перевёл взгляд на ревизора, позволяя ему самому достроить логическую цепочку. Однако он молчал, и тогда я медленно провёл линию дальше.

– А затем происходит подмена. Часть лекарства исчезает сразу после поступления, но в бумагах-то оно продолжает существовать. Затем появляется отчёт о расходе, больница подтверждает, что лекарство выдано больным, а управа получает сводный отчёт, что средства израсходованы по назначению.

Я слегка постучал кончиком пера по листу и добавил:

– На бумаге люди лечатся. В реальности же – умирают без лекарства.

– И мы… – начал Алексей Михайлович и не договорил.

– Документы можно переписать, – продолжил я. – Свидетелей можно запугать. Но то, что человек увидел своими глазами, отрицать невозможно.

Ревизор скрестил руки на груди.

– Понятно… Так к чему же карта?

Я развернул принесённый им лист, расправил на столе и прижал ладонями по краям, чтобы бумага перестала сворачиваться.

– Придержите-ка. Вот гостиница, где мы остановились, – я указал на нужное место. – А вот дом городского главы. Именно там завтра будет бал.

Я провёл кончиком пера от гостиницы к усадьбе Голощапова, но не по самой короткой линии, а по той, что изгибалась, делала крюк и проходила через места, чьи названия уже стояли в моей схеме.

Алексей Михайлович следил за движением пера, пока линия не завершилась у дома городского главы.

– Вы сможете обеспечить такой маршрут, когда мы повезём вашего батюшку? – уточнил я.

Ревизор снова посмотрел на карту, на отмеченные мной улицы, и в его взгляде мелькнуло понимание того, где проляжет дорога.

– Я сделаю всё возможное, – пообещал он.

Я кивнул и аккуратно положил перо рядом с чернильницей.

– Тогда, Алексей Михайлович, не буду вас задерживать. Поговорите со своим отцом уже сейчас и склоните его к тому, чтобы он поехал на бал именно вместе с нами.

– Какой же довод порекомендуете привести, чтобы он согласился?

– Скажите, то, что он и сам хотел бы услышать – что всё поняли и готовы подписать документы. Скажите, что не будет лишнего шума и вы готовы поставить точку в ревизии.

Алексей Михайлович кивнул, словно намеревался запомнить это и воспроизвести дословно.

– А вы, стало быть, со мною не отправитесь?

– Нет, – ответил я. – Я долго сидел в комнате, пойду, пожалуй, пока пройдусь. Прогулки, Алексей Михайлович, крайне полезны для здоровья. Быть может, в известных точках мы с вами и встретимся.

Он удивлённо приподнял брови, но ничего не сказал.

Глава 17

К вечеру город заметно переменился, и стоило нам выйти из гостиницы на крыльцо, как стало ясно, что уезд, забыв каждодневные горести, буквально живёт ожиданием праздника. По мостовой одна за другой катились кареты высоких гостей.

Алексей Михайлович стоял рядом со мной молча и, несмотря на вечернюю прохладу, всё время теребил перчатки, будто не находил им места, но надевать не надевал. Он только что вернулся от Михаила Аполлоновича, которого мы, собственно, ждали на крыльце.

– Отец склонен закрыть ревизию, – прошептал ревизор, не глядя на меня.

Я кивнул, наблюдая, как мимо проезжает очередной экипаж.

– Прогулка и ему пойдёт на пользу. Следуйте маршруту, Алексей Михайлович.

– Дай бог, чтобы всё у нас таки получилось… – так же тихо ответил тот.

В этот момент двери гостиницы распахнулись, и на крыльцо вышел Михаил Аполлонович. Он был одет с безупречной аккуратностью, в новом сюртуке и светлом жилете. По его довольному выражению лица я видел, что он ожидал приятное светское мероприятие, а не на решающий разговор.

– Господа, не заставляйте даму ждать, – сказал он с лёгкой улыбкой. – В уезде сегодня, кажется, праздник, и было бы неловко опоздать.

Михаил Аполлонович оглядел улицу с явным удовольствием, словно наслаждался оживлением города.

– Надо признать, поездка вышла весьма полезной, – добавил он. – Порядок в уезде налицо.

Алексей Михайлович потупил взгляд, щеки его раскрасились румянцем, а я лишь кивнул, не вступая в спор.

– Карета готова, – сказал я.

Михаил Аполлонович удовлетворённо кивнул и направился к экипажу первым, продолжая что-то говорить о гостях, музыке и танцах. Его лёгкий тон звучал особенно странно на фоне напряжения, которое мы с ревизором старались не показывать.

Когда он отвернулся, Алексей Михайлович на мгновение встретился со мной взглядом, как мне показалось, обреченным.

Я же едва заметно подмигнул ему в ответ.