Текст книги "Черный ангел"

Автор книги: Валерий Еремеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

2

Указанную Письменным «Карелию» я обхожу десятой дорогой – слишком уж сомнительным оказался этот тип, чтобы следовать его рекомендациям. Такси довозит меня до гостиницы «Онега» с вполне милым сервисом. Здесь есть все: от проституток до вида на Онежское озеро.

Принимаю душ. Немного любуюсь северными красотами. Вспоминается из детства: «Однажды отец Онуфрий отправился Онежским озером…» Стихотворный Онуфрий вызывает в памяти другого отца, архиепископа Феодосия, и я соображаю, что нужно шевелить ластами, если я не хочу просидеть здесь до следующего Нового года. С Письменным получился прокол, поэтому надо соображать самому, чем я и занимаюсь. Продумав дальнейший план действия, спрашиваю себя, а правильно ли я сделал, что вообще остановил свой выбор на гостиницах? Кто его знает, что у этого Рамазана с головой? Вдруг он контуженный и у него не хватит терпения ждать до завтра? В «Карелии» он меня не найдет. Но чего стоить проверить другие отели, которых здесь не так уж и много? Письменный ведь знает мое имя! Может до завтра никому я не понадоблюсь, а может уже через полчаса здесь появятся люди Рамазана. Съезжать надо немедленно!

Собрав свой нехитрый багаж, я, включив абажур на стене, выхожу из номера. В середине длинного коридора напротив лестницы сидит дежурная по этажу – еще молодая женщина с очень пышными формами.

– Как вы уже уезжаете? – удивляется, видя меня при полном параде со шмотками.

– Увы, обстоятельства, порой сильнее нас, – говорю я, отдавая ей ключ от номера.

– Ключ не мне, – протестует она, – ключ оставьте внизу!

– Видите ли, – говорю я, вручая этой сдобной красавице щедрые чаевые, – я бы хотел оставить за собой этот номер еще на сутки. Пусть все остается так, как будто я никуда не уезжал.

– Эта ваше право, – соглашается дежурная, – номер вами оплачен.

– Когда вы заканчиваете смену?

– Завтра в десять. А что?

– Вот завтра, когда будете уходить, сами отдадите ключ от номера, а пока пусть он побудет у вас.

– Ага, – понимающе улыбается женщина, – вам нужно алиби для супруги?

– Вы очень догадливы. Когда вы рядом, Фрейд отдыхает.

Не знаю, слышала ли она о Фрейде, но она понимает, что это комплимент и ей это приятно. Она обещает сделать все, как я прошу.

На самом деле это мне нужно вовсе не для супруги, которой у меня еще нет, а на тот случай, если Рамазан хоть и не решит меня сразу похищать, то все равно посадит внизу в холле своего человека, чтобы тот присматривал за мной. Тот наверняка справится внизу, на месте ли я и так как ключа не будет, то получит утвердительный ответ, и будет торчать, как дятел на дереве, неизвестно сколько времени.

Спустившись по лестнице, стараясь лишний раз не светиться, выглядываю из-за угла и, дождавшись момента, когда вновь очередной приехавший клиент отвлечет внимание администратора, незамеченным выскальзываю из отеля.

Увидев мужика с сумкой, таксисты, словно по команде, изображают на небритых физиях огромные улыбки, но я, игнорируя их, сворачиваю за угол, прохожу метров триста дальше по улице и только тогда ловлю частника.

– На вокзал, на шестой скорости, командир!

– У меня нет шестой, – отвечает не понимающий юмора водила, – у меня и пятой-то нет.

– Согласен на четвертую, только побыстрее.

Вокзал мне нужен только для того, чтобы сбросить в камеру хранения багаж. После чего я узнаю, где находится краевая библиотека, и двигаю туда. Время – шестой час, надо поторопится. Здесь не тот климат, о котором можно мечтать, собираясь в отпуск.

Читальный зал, в котором выдают периодические издания, полон народу. Это самое загруженное время. В основном – это молодые люди, студенты. Очередь возле стола заказов такая, что за это время можно было успеть выспаться стоя. Стоять и ждать – у меня просто нет времени. Итак я потерял драгоценные минуты, пока мне оформляли разовый читательский билет.

Стараясь не очень толкаться, чтобы не прослыть законченным невежей, но, в то же время, с нажимом протискиваюсь к началу очереди.

– Я здесь стоял, но отлучился. Живот что-то схватило, – говорю я изумленным библиофилам, и пока они делают квадратные от удивления глаза, пытаясь вспомнить, так ли это на самом деле, выпаливаю библиотекарше: – У вас есть подшивки местных газет?

– Разумеется, – отвечает сухая усатая вобла в очках.

– Чудесно. Тащите мне три самые читаемые за девяносто третий и… – я задумываюсь, – пожалуй, за девяносто второй год.

– За девяносто второй, девяносто третий, – повторяет она, – их надо поднимать из хранилища. Это минут сорок!

– Ничего, я подожду, – соглашаюсь я.

– Мы работаем только до двадцати часов, а сдать взятую литературу надо до без пятнадцати. У вас не останется времени на работу!

Я смотрю на часы: сейчас пятнадцать минут седьмого, газеты будут искать пусть даже до семи и у меня останется три четверти часа.

– У меня целый вагон времени для работы. Я закончил с отличием курсы по скоростному чтению старых газет. Принимайте заказ!

3

Нагруженный пачками газет, я иду по залу в поисках свободного местечка. Из-за этого вороха макулатуры, собравшего на себе почти десятилетнюю пыль, мне хочется чихать как от нюхательного табака.

Начинаю сразу с девяносто третьего, с мая месяца. Мне требуется десять минут, чтобы в одном из сентябрьских номеров наткнуться на большой заголовок «Человек, которого подозревали в том, что он кастрировал рэкетира, сгорел?».

В небольшой заметке рассказывалось, что останки подозреваемого в убийстве двух человек, которые сами относились к рэкетирской группировке некоего Татарина, недавно вышедшего из тюрьмы, где он отбывал срок за умышленное убийство, гражданина Л, были найдены среди обгоревших развалин его собственного дома. Уточнялось, что этот самый Л, одному перерезал горло опасной бритвой, второго, при помощи того же орудия, кастрировал, после чего бросил на пустыре связанного, с кляпом во рту. Когда его нашли, тот уже скончался от шока и потери крови. Несмотря на то, что заголовок заметки заканчивался вопросительным знаком, ее автор, казалось, не сомневался в том, что погибший был именно гражданин Л, а не кто другой.

Я не сомневаюсь, что это тот случай, который мне нужен. Во-первых, убийцу называют просто Л, а Письменный называл Рамазану фамилию Лаптев, во-вторых, три трупа, которым Л, по меткому выражению Александра Евгеньевича, выкроил белую обувь, в-третьих, пожар и, в четвертых, упоминающийся Татарин. Уверен, что это Рамазан и есть, ведь именно ему пришлось отдуваться за то, что его люди профукали большую сумму денег. Интересно, как бы он отреагировал, если бы узнал, что его деньги пошли на проведение восстановительных работ православного монастыря.

Странный он, этот Лаптев – сначала мочит всех подряд, потом меняет имя, уходит в религию, а все деньги, которые ухитрился добыть с риском для жизни, отдает в фонд церкви. Дальше проводит долгие годы в молитвах и наставлении заблудших на пусть веры в Бога, серьезно увлекается богословием, как вдруг опять принимается терзать человеческую плоть, словно взбесившийся хищник. Ладно, допустим, прокурор пошел под нож или, вернее, под меч по той же самой причине, что и эти трое. Лаптев огласил ему приговор еще тогда, просто Перминов получил отсрочку. Но зачем обворовывать архиепископа? Разве так бывает, что одной рукой человек дает, щедро, бескорыстно дает, а другой ворует?

Все это так нелогично и глупо, что в голове не укладывается. Трудно, очень трудно, когда действия преступника не ложатся в нормальные логические рамки. Такое впечатление, что это два различных человека. А может это вовсе и не отец Михаил? Чушь. Письменный его опознал! Но я бы не удивился, если бы Карелиных оказалось двое, если бы у батюшки оказался брат-близнец. Короче, подробности хочу, дорогие товарищи, подробности! Кого убил Лаптев, когда получил свой первый срок, при чем здесь Перминов, которого девять лет назад уже здесь не было. Он уже служил во Пскове.

Я просматриваю брехаловку дальше, переключаюсь на две другие, но там все тоже самое, про останки гражданина Л на пожарище, про то, что он уже сидел за убийство и про то, как он разделался с двумя рэкетирами. С одной статейкой мне, правда, везет больше чем с другими. Вернее не с самой статьей, в которой содержатся уже упомянутые факты, а с ее заголовком: «Суд Линча». Это уже кое-что. Это мотив. Суд Линча, насколько мне известно, применялся на Диком Западе в условиях, когда произвести нормальное судилище было по каким-то причинам затруднительно или вообще невозможно. Иными словами – это самосуд. Значит, Л, а то что это Дмитрий Лаптев, он же Михаил Карелин, теперь понятно даже идиоту, просто решил их таким образом наказать. За что? Пред тем как вернуть газеты, я записываю фамилии и имена авторов этих статей, а также дежурные телефоны редакций.

Выйдя из душного зала, в не менее душное фойе, я тут же завладеваю мобильником и прокручиваю записанные телефоны, без особой на то надежды, ибо прошло уже почти десять лет, эти люди могли давно поменять место работы или место жительства или, вообще, говоря по-русски, врезать дуба. Кроме того, имена корреспондентов вполне могут оказаться их журналистскими псевдонимами. И все-таки с одним человеком мне везет, хотя именно на него я почти не надеялся, уж больно имя у него казалось выдуманное: Романов Николай – слишком знаменитое имя, чтобы быть настоящим. И, тем не менее, этот человек существует и работает в той же редакции, как и девять лет тому назад. Мало того, что Романова зовут Николай, у него еще и отчество оказывается Александрович!

Дежурная по редакции девушка даже сдуру говорит мне его адрес и домашний телефон, хотя, наверное, не имеет право это делать. Во всяком случае, будь на месте Романова, и узнав, что какая-то дурочка-снегурочка раздает мой адрес первому прозвучавшему в телефоне голосу, заставил бы ее сожрать в сухомятку городской телефонный справочник.

Я и так вычислил бы, где обитает этот человек, но поскольку эта мадамочка сэкономила мне время, спасибо ей огромное.

4

Николай Романов обитает явно не в Зимнем дворце. Его жилищу, равно как и другим окрестным домам, название «трущебы» подходит куда более, чем «палаты». Внешний вид Романовской конурки вполне соответствует наружному. Сам хозяин меня впускает, даже не спросив, кто я и что мне нужно в такую пору. Апатия и равнодушие сквозят в каждом его движении.

– Николай Александрович?

– Да, – кивает он непричесанной головой.

Одного взгляда на помещение и на того, кто в нем живет, достаточно, чтобы определить, что передо мной старый холостяк, который, после потери жены (умерла или бросила), стал стремительно спиваться, опускаясь по общественной лестнице с одной ступени на другую. Конечно, он пока еще держится, ходит на работу, что-то там пишет, пытается напрягаться, но на его припухшем, землистого цвета лице уже оставила следы своих когтистых лап бездна одиночества и алкоголизма.

Одно меня радует – то что здесь тепло, а то еще немного и мои уши почернели бы на морозе.

– У меня есть к вам серьезный разговор, Николай Александрович.

– Проходите в комнату, – приглашает хозяин, – можете не разуваться.

По правде говоря, ввиду особой «стерильности» пола, я и не собирался.

Единственная комната Романова завалена самыми разнообразными вещами. Предметы гардероба, немытые тарелки и чашки, книги с оторванными обложками, старые журналы навалены в самых разнообразных местах. Возле батареи, в треснутом керамическом горшке, доживает свои последние дни неизвестное мне растение, со сморщенными и желтыми, как лицо президента компании «Samsung», листьями.

Единственное место, где, пожалуй, нет пыли – это клавиши пишущей машинки, стоящей на столе, по той причине, что Романов иногда к ним прикасается, когда строчит свои заметки. В углу на тумбочке работает небольшой черно-белый телевизор, экран которого демонстрирует агента национальной безопасности Николаева, в кроличьем ритме удовлетворяющего очередную покоренную им девицу.

Хозяин указывает мне на стул, но я предпочитаю приземлиться на диване, так как ему доверяю больше, чем чахоточным ножкам стула.

– О чем вы хотели поговорить?

– Это вы написали заметку в вашей газете «Суд Линча»?

Романов ныряет в самые отдаленные закоулки своих извилин, но по глазам вижу – без посторонней помощи он оттуда не вынырнет.

Я бросаю ему спасательный жилет, в виде уточнения времени и некоторых уже известных мне обстоятельств. Не без натуги, но он вспоминает, о чем идет речь.

– Да, конечно, был такой случай в истории нашего города, – соглашается он. – А что вас конкретно интересует?

– Абсолютно все, что не попало тогда в газеты. Например, кого и за что убил Дмитрий Лаптев, когда получил свой первый срок. Почему, наконец, вы назвали заметку «Суд Линча», ведь само ее содержание не раскрывает заголовка. Значит, назвали вы ее так подсознательно, исходя из уже известного вам. И не только вам, но и вашему редактору, который не счел нужным скорректировать заголовок.

– Вы кто? – наконец, догадывается поинтересоваться Романов.

– Это не важно. Скажем, я дальний родственник одного из участников тех событий, который хочет узнать правду, и забудем об этом. Важно другое: вы отвечаете на мои вопросы, а я плачу вам тысячу рублей.

– А если я вам не скажу? – вдруг заявляет эта трухлятина.

«Если ты мне не скажешь, – думаю, – я прищемлю тебе голову дверью от шкафа, и буду давить, пока ты не заговоришь. Не поможет: придется прищемить другое место».

– А какой вам смысл что-то утаивать? – говорю я вслух. – То, что случилось, не подпадает под определение «государственная тайна»? В то время, об этом знали многие и кроме вас. Теперь хочу знать я. И плачу за это. Что вы теряете, разве что у вас под кроватью спрятан станок, на котором вы печатаете деньги?

– Две тысячи! – заявляет Романов.

– Полторы, – парирую я, – полторы!

– Ладно, – соглашается собеседник, – полторы.

Я отчитываю ему три новенькие, пахнущие типографией фиолетовые бумажки и навостряю уши.

Надо отдать должное Романову, рассказчиком, вопреки всему, он оказался очень хорошим. Когда он закончил, у меня даже сложилось впечатление, будто бы я сам присутствовал при этом.

Глава XI

1

Давным-давно, почти двадцать лет назад жили-были в городе Петрозаводске брат и сестра: Наталья и Дмитрий Лаптевы. Родители у них умерли. Брат был на пять лет старше сестры и, на момент начала повествования, ему исполнилось двадцать лет. От армии у него была отсрочка, потому что кроме него у Натальи никого из родственников не было. Работал Дима в порту водителем грузовика. Летом восемьдесят второго года, оставив ненадолго сестричку дома, он махнул в Ленинград, поступать на заочное отделение политехнического института. В институт он поступил и домой возвращался радостный. Скорее всего, это было самый последний раз, когда он вообще чему-либо радовался. Как только новоявленный студент-заочник подошел к дому – его счастье кончилось.

Его встретила пустая квартира, хотя он и давал сестре телеграмму о приезде. Соседи сообщили, что Наташа в больнице, но, пряча глаза, посоветовали ему почему-то сначала сходить в милицию.

Как оказалось, Наташа была сильно избита, а потом и изнасилована двумя своими сверстниками. Ее вообще чудом удалось спасти. Имена насильников были известны доподлинно: Игорь Гусев и Олег Механошин, так же как имена свидетелей. Один из преступников, Гусев, учился в той же школе, что и девушка, в параллельном классе. Ему и принадлежала идея насчет изнасилования. Однако Дмитрий с изумлением узнал, что они не только не задержаны, но против них даже не заведено уголовного дела.

– Ну, что, Лаптев, будешь подавать заявление? – спросил его участковый.

Вяло так спросил, всем своим видом показывая, насколько ему неохота принимать такое заявление и вообще во что-либо вникать. Это было понятно. Олег Механошин был сынком одного из партийных боссов, и портить с ним отношение никому не хотелось.

Почему Механошин подружился с пареньком из простой многодетной семьи Гусевых, росшим без отца, с матерью, работающей уборщицей, не совсем было понятно. Может быть, он своим еще не созревшим до конца чутьем понимал, что грубый увалень Гусев выгодно оттеняет его собственную персону. А может, ему доставляло удовольствие играть роль этакого покровителя, угощая своего приятеля деликатесами, о которых тот, до знакомства с ним, и мечтать не мог. Гусев донашивал за ним и вещи: джинсы, кроссовки и прочие импортные тряпки. С другой стороны большие кулаки Гусева в любой момент были готовы обрушиться на того, кто посмеет хоть косо глянуть его корефана Олега.

– Ты сам подумай, – уговаривал Лаптева участковый, – но зачем тебе со всем этим связываться? Ты бы лучше без всякого заявления сам сходил к Механошиным. Поговорил бы, так, мол, и так: сестра в больнице. А у них такие возможности. Они и лекарства редкие достать могут и лучших врачей обеспечить. Ну и что, что они начальство? Тоже ведь не звери, а люди. Они тебя поймут, они помогут.

– А я схожу, – вдруг зло пообещал Лаптев, – вот сейчас заявление напишу и схожу.

Участковый только расстроено качал головой.

Впрочем, тогда их встреча не состоялась: после того, как все произошло, Механошины в полном составе укатили на юга, чтобы дать сыночку оправиться от потрясения.

С Игорем Гусевым оказалось не чуть не лучше. Мать Гусева заперла сына в квартире и ни за что не хотела открывать дверь, а когда Лаптев начал расходиться, вызвала милицию. Его выпустили только на следующее утро, пообещав, что при повторении подобного эксцесса посадят на пятнадцать суток и сообщат на работу. Дмитрию не оставалось ничего другого как пытаться установит справедливость цивилизованным путем.

Цивилизованный путь, однако, пробуксовывал. Заявление хоть и приняли, но все следственные мероприятия, допросы свидетелей и фигурантов, проводились так медленно, что казалось, это затянется на годы. Понятное дело, что ни о каком институте уже и речи быть не могло. Лаптев даже на установочную сессию не поехал. Сестру между тем, как только выписали из травматологии, сразу положили в психиатрическую больницу, потому что после всей этой истории у нее начались сильные психические расстройства и постоянные головные боли.

Сдвиг произошел только под конец года, когда умер один из самых больших коллекционеров медалей, орденов, званий и титулов – генеральный секретарь Брежнев. Новый генсек свою партийную и руководящую карьеру начинал именно в этих местах и всегда был к ним неравнодушен. Поэтому в срочном порядке стали подтягивать хвосты, наводить порядки в отчетностях во всех сферах жизни, в том числе и правоохранительной. Надо было соблюдать минимум приличий, и Гусева с Механошиным все-таки поместили в следственный изолятор. Через неделю был назначен суд. А как же: все должно быть по закону, раз есть заявление и проводятся следственные мероприятия, значит, все должно кончится судом.

Приговор удивил всех. Ясно было, что и так по отношению к двум малолетним насильникам он будет достаточно мягким, ожидали, что судьи найдут массу смягчающих обстоятельств, но такого большинство из присутствующих не ожидало. Постановление суда гласило, что ввиду того, что акт насильственного склонения к половой близости не доказан (это не смотря на несколько очевидных свидетельств) и виду заявления подсудимых о том, что все происходило исключительно добровольно (с каких это пор непризнания виновного, автоматически его оправдывает), то дело по факту изнасилования Наталии Федоровны Лаптевой прекратить, Олега Механошина оправдать, из-под стражи освободить прямо в зале суда. Что же до его дружка Гусева, то и он был признан виновным, но не в изнасиловании, а нанесении побоев Лаптевой и приговорен к году лишения свободы с отсрочкой приговора до окончания школы. Почему-то никто не задал вопрос, если все происходило добровольно, то почему Гусеву понадобилось избивать жертву?

Для Лаптева такое решение было не только проигрышем дела, но и позорной оплеухой, поскольку порочило его сестру. Так, пока судья читал последние строки, кто из болельщиков Механошина вполголоса произнес: «Смотреть лучше надо было за своей курвой, чтобы ноги, где попало, не раздвигала». Судья это тоже услышал, сделал паузу, но потом как ни в чем не бывало, продолжил читать дальше.

Когда дружков выпускали из-под стражи, то Механошин задержался напротив того места, где сидел Лаптев и скорчил презрительную гримасу, мол: «Ну что, козел, скушал?». Кто знает, пройди он тогда мимо, может все и обошлось, может и удержался бы тогда Дмитрий и не совершил уже задуманное.

Но Механошин не прошел мимо. Его прямо распирало от чувства безнаказанности. Он чувствовал себя героем и не скрывал этого. В тот момент все взоры были прикованы к нему, кто смотрел c подобострастным восхищением, кто с презрением и никто не заметил, как Лаптев сунул руку, держащую спичечный коробок, под полу пиджака в районе пояса и сделал им резкое, короткое движение вверх. Зашипела, загораясь, сера на головках спичек, туго примотанных к стволу самопала. Выбросив коробок, Дмитрий выхватил оружие и быстро поднял его на уровень груди Механошина. В этот момент прозвучал выстрел. Олег был убит на месте – большой стальной шарик пробил ему сердце. Наверное, он так и не понял, что же произошло на самом деле, и умер с презрительной усмешкой в адрес брата девушки, которой так никогда и не суждено было вернуться к нормальной жизни.

Поначалу все находились в таком шоке, что Дмитрий, выбросив ставший ненужным ствол, не спеша, прошел через пороховое облако, вышел из зала, спустился на первый этаж и только на выходе был настигнут и задержан бросившимся за ним нарядом милиции.

Через месяц в этом же зале состоялся суд уже над ним самим. Дмитрий рассказал, как он из стальной болванки на токарном станке в автомастерских выточил ствол самопала и взял с собой, так как предполагал пустить его в ход, если суд вынесет оправдательный приговор. Так оно и случилось. Тот же самый судья, что и в прошлый раз, зачитал ему приговор. За умышленное убийство с отягчающими обстоятельствами (изготовление и хранение огнестрельного оружия, неуважение к советскому правосудию – посмел стрелять в зале суда!) его приговорили к высшей мере наказания – расстрелу. Верховная комиссия по рассмотрению просьб о помилование заменила расстрел пятнадцатью годами лишения свободы. Адвокат Лаптева оказался человеком принципиальным, честным и напористым, и через полгода ему удалось несколько изменить формулировку обвинения и статью, сбросив своему подзащитному еще пять лет со срока. Десять оставшихся Лаптев отпыхтел полностью, от звонка до звонка.

Пока он сидел, его сестра умерла в больнице от кровоизлияния в мозг.

А осенью одна тысяча девятьсот девяносто третьего года в автомобиле «ВАЗ-2109», который был зарегистрирован на имя жителя города Петрозаводск Игоря Гусева, был найден труп его приятеля Петра Сидоренко, которому перерезали горло. Несколько часов спустя на пустыре за городом был найден и сам Гусев – мертвый, с вырезанными гениталиями. Оба официально были безработными, но на самом деле промышляли вымогательством денег с предпринимателей. По факту двойного убийства в тот же день было возбуждено уголовное дело. Отрабатывая версии, кто-то вспомнил, что несколько месяцев назад из тюрьмы освободился Дмитрий Лаптев, который мог захотеть свести счеты с Гусевым. В пользу этой версии говорил и способ убийства. Сидоренко же, скорее всего, просто попал под раздачу, оказавшись ненужным свидетелем. Но пока местные шерлок-холмсы строили свои версии, дом, в котором жил Лаптев, уже горел синем пламенем. Официальная версия пожарников сводилась к тому, что произошел взрыв баллона с газом. Пламя было настолько сильным, что только по нескольким фрагментам костей определили, что здесь погиб человек. Кости были признаны останками Лаптева.

Это все, что смог рассказать мне Романов. От себя могу добавить, что видимо Гусев и Сидоренко везли с собой крупную сумму денег, когда Лаптев совершил нападение, которая досталась ему в качестве трофея и, которую он позже пожертвовал монастырю. Татарин – он же Ренат Ильясович Рамазанов, под которым ходили Сидоренко и Гусев, сразу организовал поиски денег. Один из бандитов, которого Письменный назвал в телефонном разговоре с Татарином Купоросом, сделал тот же вывод, что и менты, и заявился на хату Лаптева. Купорос пришел один – урок с Гусевым и Сидоренко его ничему не научил, за что он и поплатился, сгорев в адском пламени, а его обуглившееся тело было принято за тело Лаптева. Позже кореша Купороса свалили на покойного и убийство Лаптева и пропажу денег.

Дальше, яснее ясного, Лаптеву удалось скрыться из города. Человек он уже бывалый, к тому же прошедший хорошую тюремную школу. Он знал, что надо было делать в подобной ситуации. Ему удается уехать в другой город и сделать себе документы на другое имя. Особо не раздумывая, он берет себе фамилию Карелин, как единственную память о родине. Но как жить дальше? Цель, ради которой он пошел в тюрьму, которой он жил все десять лет, которой бредил холодными тюремными ночами, выполнена. Те, из-за которых погиб его единственный родной человек, уже мертвы. Он остался совсем один. Он поселяется в монастыре, решает стать монахом. Настоятель обители, возможно, желая пристроить свою некрасивую сестру, убеждает Карелина отказаться от монашества и стать священнослужителем, мол, для этого поприща он подходит куда лучше.

В общем-то пока все логично. Но смерть Перминова в эту логику уже не вписывается.

– Вы не помните, Николай Александрович, фамилию судьи? – спрашиваю я, когда рассказчик, умолкнув, стал раскуривать сигарету без фильтра.

– Нет, – отвечает тот, – не помню. Знаю только, что вскоре он перешел служить то ли в милицию, то ли в прокуратуру. Словом, вскоре после суда над Лаптевым, он сменил род занятий.

Мой вопрос про имя судьи из разряда лишних. Я и так знаю, кто был этот человек, который сначала оправдал двух малолетних подонков, а потом попытался подвести под вышку брата их жертвы. А теперь скажите, что бы случилось с этаким вот судьей в древнем Вавилонском государстве? Правильно! С него бы сняли шкуру и натянули на кресло, на котором бы вершил судопроизводство новоназначенный судья. У нас не Вавилон (о чем иной раз приходится и пожалеть) и вряд ли кто-нибудь пожелал бы восседать на такого рода стульчике, поэтому, когда убийца ободрал Перминова, он его самого же и посадил на собственную шкуру.

Покинув Николая Романова, я выхожу на морозную улицу. Несмотря на то, что за считанные часы, что я нахожусь в этом месте, мне повезло многое узнать, нельзя сказать, чтобы я испытывал чувство глубокого удовлетворения. С одной стороны, все вроде встало на свои места, с другой еще больше запуталось. Так совершенно понятно, почему был убит Механошин, а его приятель даже кастрирован, можно даже понять, хотя это и не так просто, почему расчленили Перминова, но на кой убийце понадобилось мастерить из мертвеца чашу для питья? Мало мастерить – пить из нее! Делайте со мной, что сочтете нужным, но я твердо уверен, что человек, который решил посвятить жизнь служению Богу, который отдал все свои деньги церкви, так поступать не станет. Если он хотел отомстить Перминову, почему он еще тогда, выйдя из тюрьмы на волю, не попытался его разыскать? Это было бы совсем нетрудно сделать. Потому что он твердо решил поставить точку на своем прошлом.

Допустим, Лаптев-Карелин случайно, из газет или еще каким-то образом, узнал, что продажный судья теперь рядом, он вдруг сорвался, забыл про заповедь «Не убий», пошел и зарезал бывшего судью. Это было бы еще понятно, но чтобы он вот так сразу превратился в подобие людоеда из племени Мумба-Юмба? Слабо верится. С ума сходят не враз. Если бы у Карелина начало срывать крышу, наверное, это было бы заметно. А между тем, те, с кем беседовал Альварес, очень тепло отзывались о Карелине как о нормальном, высоко-моральном и рассудительном человеке.

Но нормальный человек, даже если он не верит ни в бога, ни в черта, так не поступит. Нормальный человек, даже мстя другому, не станет убивать невиновного вахтера-охранника. Для этого нужно иметь отклонения в самой основе!

Еще один вопрос и тоже далеко не праздный, а по своей актуальности даже превосходящий предыдущий – что мне делать теперь?

Все, что мог, я узнать, узнал и очень быстро, теперь с чистой совестью могу валить домой. Однако Александр Евгеньевич Письменный и его друзья уголовники знают мое имя и, стало быть, смогут узнать, откуда я прикатил: ну что им стоит посмотреть в гостинице, заполненный мною формуляр, где есть и мой домашний адрес? Могут пострадать и люди из той цепочки, по которой я пришел к Письменному, в том числе и родственник Жулина. Кто знает, что за отморозки работают на Татарина.

Я не могу поручиться, что через пару дней после отъезда, у меня на пороге не появяться крутые братки с автоматами. Не по своей вине, а по случайности, но я здесь наследил. Теперь надо убирать, если я хочу и дальше жить спокойно. Оборотень Письменный не советовал Татарину ставить в известность большой круг лиц. Скорее всего, он так и поступит. Лишние в доле ему не нужны. Значит, против меня будут максимум три-четыре человека: Татарин с одним или парочкой доверенных лиц и сам Александр Евгеньевич. Уборка, стало быть, будет хоть и трудной, но отнюдь не безнадежным мероприятием. Решено, спектакль с Письменным будем доигрывать до конца. Пока не знаю как. Как не знаю, где я буду проводить ночь.

В гостиницу возвращаться нежелательно: вряд ли Рамазан окажется настолько терпеливым, что будет ждать, когда завтра после обеда я приду в офис Письменного. Уверен, что меня попытаются найти раньше. Уже пытаются. Прозвонить другие гостиницы и узнать, нет ли там Сергея Лыскова, ничего не стоит. Надо подыскать другое место.

Мне приходит на ум идея. Может кто-то и скажет, что я любитель все усложнять, может так оно и есть, но в данный момент ничего другого я придумать не в состоянии. Я возвращаюсь к двери Романова и нажимаю на звонок. Как и в прошлый раз, мне приходится ждать, когда Николай Александрович соизволит открыть дверь.

– Это вы? – говорит он, безо всякого удивления в голосе. – Хотите, чтобы я еще что-нибудь вам рассказал?

– Я просто решил, что ваш увлекательный рассказ не был оценен мною по достоинству. Скажем прямо, я пожадничал. Спешу исправиться. Я принес вам дополнительную премию.

– Шутите.

– Вот доказательства, – говорю я, вручая ему еще одну пятисотрублевую купюру.

– Спасибо, коли так, – говорит он, засовывая деньги в задний карман не глаженых брюк.