Текст книги "Империя ацтеков. Таинственные ритуалы древних"
Автор книги: Валентина Баглай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)
По истечении этого срока жрецы делали специальное ложе из двух, положенных рядом новых циновок, посреди которых клали магические предметы – дорогие перья птицы кетсаль и драгоценный камень, а также кусок шкуры ягуара; затем на все это помещали постель из хлопковых одеял и тканей и окуривали благовониями. Только после этого следовала собственно первая ночь новобрачных. Утром собирали покрытые кровью простыни и уносили в храм.
В это же время жрецы совершали завершающую часть брачного церемониала. Они окропляли водой новобрачных, четырежды в честь бога дождя Тлалока и четырежды – в честь бога вина Ометочтли. Затем облачали их в новые одежды, при этом украшали голову новобрачной белым пером, руки и ноги специальными браслетами из разноцветных перьев, а новобрачному давали в руки курильницу, с помощью которой он окуривал жилище. После этого начиналось веселье.
Разумеется, описанный ритуал от начала до конца совершался только очень богатыми – вождями или правителями. Обычным было выполнение лишь части его; в семьях простых людей все ограничивалось получением согласия невесты{569}.
У основных древнемексиканских народов было много общего в брачном церемониале. Это касается, например, миштеков, относительно которых известно, что при определении будущих жениха и невесты жрецы ориентировались на магию чисел. Например, если ее имя в соответствии с календарным днем в переводе означало «4.цветок», а его – «4.ягуар», то они не могли жениться, так как для удачного брака требовалось, чтобы число в имени жениха было большим, чем в имени невесты{570}. От миштеков сохранилось и объяснение обычая нести невесту в дом жениха: этим как бы демонстрировалось, что ее силой выдают замуж, сама она не имеет такого желания, как и стремления иметь детей{571}. Очевидно, это было примером магического приема, имевшего целью показать семейным, родовым покровителям рода мужа, что она против своей воли нарушает пределы родовой территории (она происходит из другого рода).
В городе-государстве Тлашкала, да и во многих других местах жених стриг волосы, чем как бы отмечался переход его в положение семейного человека{572}. Женились здесь, как правило, не позже 22 лет, и наказывались презрением те, кто оставался без семьи{573}.
Семейная жизнь древнемексиканских народов строилась на идее супружеской верности. Относительно нарушения супружеской верности у них сложился специфический круг примет и суеверий, иногда странных. Так, если в доме погибали только что вылупившиеся цыплята, то считалось, что в нем совершено прелюбодеяние. Много примет связано и с мышами. Когда у нижней юбки женщины не совпадали края, это свидетельствовало якобы о том, что она нечестна. Если мыши портили, прогрызая, вещи в доме, то это означало, что кто-то из супругов неверен. Еще более красноречивая примета: если они прогрызали одежду кого-то из супругов, то он неверен. Не рекомендовалось есть пищу, которую уже грызли мыши: тот, кто игнорирует это, с одной стороны, признавал свою виновность в прелюбодеянии, с другой – мог быть заподозрен в склонности к лжесвидетельству при выяснении дел о краже. Что касается наказания за неверность, то оно (в том случае если не прощалось) сводилось главным образом к смерти (обычно забивали камнями). Разводы случались редко, но, что примечательно, у ацтеков, например, они были в ведении судей и к религиозному ритуалу отношения уже не имели{574}.
Жизнь в обществе очень просто распределяла роли между мужчинами и женщинами. Всю последующую после женитьбы или свадьбы жизнь они делили по преимуществу между тяжким ежедневным трудом, воспитанием детей и выполнением религиозных обрядов. Мужчины, кроме того, были воинами и в случае необходимости входили в ополчение или армию. В связи с военным делом, обычным для проводившего активную завоевательную политику Теночтитлана, сформировались свои религиозные идеи. Кроме получивших военно-религиозную окраску представлений о мировых Солнцах и солярном культе вообще, связанных с ним обрядов типа ритуальных боев («гладиаторские» бои с пленниками «воинов-орлов» и «воинов-ягуаров»., друг с другом и т. д.), выработался и свой круг примет, которые были хорошо известны любому воину. Например, было опасно класть ноги на камни очага, так как в этом случае человек якобы терял способность хорошо бегать и поэтому мог стать легкой добычей врагов. Тот, кто съедал подгоревшую пищу, не будет хорошо стрелять из лука. Если кто-нибудь из воинов во время еды «брал кашу руками»(?), то ему говорили, что он никогда не возьмет пленников.
В древнемексиканском обществе сложились и свои правила объявления войны, освещенные традициями и религиозным культом. Послы, присланные в лагерь противника для объявления войны, вручали его руководителю или вождю щит, стрелы, меч, а также специальный головной убор из перьев и ритуальную черного цвета мазь, которую обычно использовали при погребальном обряде. Этот древний обычай символизировал войну и смерть.
Представляет интерес и тщательно разработанный, известный всякой женщине ритуал, который исполнялся в период пребывания воина в военном походе. Когда это случалось, то жена не мыла лица и волос до тех пор, пока воины не возвращались. Кроме того, перед рассветом и на закате она мела дорогу у дома, чем как бы расчищала воину путь домой. Целый ряд ритуальных действий женщина совершала перед фигурками идолов в домашнем алтаре. Она зажигала в определенное время очаг, жгла фимиам, пекла особые хлебцы из маисовой муки и др. Сопровождалось все это молитвой-обращением к богу войны Уитсилопочтли как к «Господину Всех созданных Вещей, Небес, Земли, Ветра и Солнца» о благополучном возвращении воина-мужа, которого называла при этом «орлом» и «ягуаром»:
О, Господин Всех Созданных Вещей!
О, Господин Неба и Земли,
Ветра и Солнца, Воды, Ночи и Дня!
Сжалься над слугой твоим, созданием твоим,
Который идет теперь по холмам и долинам,
Служа тебе в тяжких трудах и задыхаясь.
Он – твой орел и твой ягуар!
Он трудится беспрестанно, служа тебе
В этой горестной жизни.
Я умоляю тебя, Владыка, я прошу
Отпустить ему больше дней в этом мире.
Услышь меня, о, Владыка!{575}
Одна из наиболее впечатляющих и тщательно разработанных церемоний у ацтеков, пусть и касающаяся только одного человека как главного действующего лица, связана с интронизацией нового правителя, носившего у ацтеков название тлатоани (от ацтекск. «тлатоа» – «говорить», «приказывать»). Поскольку они верили, что правитель является воплощением, земной ипостасью божества (чаще всего имелся в виду их племенной бог Уитсилопочтли), то церемония имела характер ярко выраженного религиозного ритуала и церемониала.
Обычно на четвертый день после смерти предыдущего правителя становилось официально известно имя наследника. После этого начиналась длительная процедура интронизации, утверждения тлатоани у власти, состоящая из целого ряда действий, ритуалов, мероприятий, в которых он участвовал. Интронизация – это совокупность процедур светских, военных, религиозных, посредством которых он мог продемонстрировать свои качества и способности.
Вновь избранный тлатоани поднимался в храм племенного бога Уитсилопочтли, где ему вручали одежды и украшения, соответствующие его новому статусу, и жрец смазывал его тело священным бальзамом. Одновременно жрец Уитсилопочтли обращался к новому тлатоани с напутственной речью, пожеланиями.
По завершении этой части ритуала тлатоани выражал благодарность за полученные добрые советы и затем спускался вниз, где его ждали представители высшей знати, и принимал от них знаки внимания, которые были как словесные, так и вещественные в виде преподносимых ему богатых украшений и одежд.
После этого тлатоани направлялся в специальное помещение здесь, на территории храма. Тлалоани находился в нем неотлучно в течение четырех дней. Его пребывание там опять-таки проходило по строго разработанной процедуре. В течение всего этого времени он соблюдал воздержание, пост, сопровождаемый молитвами, обращенными к богам. Он ел один раз в день, два раза в сутки (днем и ночью) совершал омовение в специальном бассейне, поэтому ритуал получил название «омовение ног». Обряд имел определенный магический смысл, скорее всего связанный с аграрным культом, поскольку тлатоани совершал одновременно жертвоприношение богу дождя Тлалоку.
В течение этих дней новый тлатоани не имел права спать, поэтому находившаяся при нем охрана тормошила его (могла даже покалывать острыми колючками агавы), если видела, что он готов уснуть. Такие действия имели несколько наивное объяснение: бодрствование означало, что в будущем тлатоани должен быть бдительным, всегда бодрствовать на посту, следя за своей страной и подданными.
По завершении четырех дней тлатоани покидал свое убежище и в сопровождении пышной процессии из знати направлялся во дворец. По пути, однако, он подвергался новому испытанию: его всячески «порицали», «хулили», награждали тумаками. Так испытывали его терпение, качество характера, крайне необходимое для тлатоани. Примечательно, что он не должен был поднимать глаз, не оглядываться на обидчика, чтобы позднее не иметь повода мстить.
После этого наступала еще одна часть ритуала – облачение нового тлатоани. На него надевали специальные одежды и украшения: на голову помещали золотую диадему, украшенную нефритом, священным камнем, особо почитаемым у центральноамериканских народов, символизирующим своим зеленым цветом цвет воды и растительности, то есть плодородие; кусочек нефрита вдевали в специальное отверстие в носовом хряще; в уши вдевали серьги из золота, также украшенные нефритом; на ноги и руки – золотые браслеты с бубенчиками; надевали обувь, сделанную из шкуры ягуара, украшенный золотом плащ из волокон агавы (обычно тлатоани носил дорогую одежду из хлопка, однако здесь ритуал требовал облачаться в плащ, изготовленный из материала, используемого обычно бедняками).
Во время этой церемонии облачения нового тлатоани произносились речи (по некоторым данным, их было восемь), в которых отражалась вся философия жизни и управления древнеацтекским обществом. Их произносили верховный жрец, старейшина знати и старейшина судей. Это были речи-наставления, речи-поучения. Кроме того, произносились верноподданнические речи от имени общинников и граждан Теночтитлана, столицы государства. На все происходящее новый тлатоани реагировал благосклонно.
Затем правителя усаживали на специальное возвышение, называвшееся «трон правителя» или «трон орла и ягуара». Знатные брали его на плечи и несли на вершину храмовой пирамиды, где ставили рядом с изображением бога Уитсилопочтли. Затем вручали тлатоани острую кость ягуара, с помощью которой он, проколов икры и уши, жертвовал божеству свою кровь. Когда эта часть ритуала завершалась, они переносили его к «Камню Солнца».. Здесь новый правитель ацтеков опять-таки совершал ритуальное самоистязание, а также приносил в жертву (обезглавливая) перепелов. Затем он зажигал фимиам и окуривал им пространство во всех четырех направлениях света. В процедуру входило и посещение особой темной комнаты, помещения, где содержался идол богини Сиуакоатль, а также многих других богов. Здесь он опять жертвовал свою кровь и после этого окуривал все помещение и святилище фимиамом{576}.
По завершении этих важнейших частей ритуала тлатоани становился в собственном смысле слова священной особой, хотя, если следовать за данными некоторых источников, и после этого ритуал интронизации не заканчивался. По одним сообщениям, новый тлатоани находился при храме в течение 80 дней, по другим – даже до двух лет. Неким завершением многодневного ритуала был праздник, для проведения которого астрологи выбирали специальный день с благоприятным знаком. На нем присутствовали вожди подконтрольных городов и районов, а также гости из независимых территорий и государств.
Свое восхождение на престол новый тлатоани обязательно должен был отметить успешным военным походом, часть богатой добычи которого жертвовалась богам. Особенно это касалось бога Уитсилопочтли, поскольку, вступая на престол, новый тлатоани особо клялся в том, что будет способствовать процветанию этого храма. Так религиозная идеология прямо смыкалась с тактическими и стратегическими военно-политическими делами и проблемами общества{577}.
Все представленные выше обряды и ритуалы являлись не только религиозными, но и отмечали основные этапы социализации, становления личности. Этим фактически заканчивался процесс включения человека в жизнь общества, и весь оставшийся отрезок жизни он, усвоивший ее правила, обязан был выполнять. Семья, община, город, государство, боги – всем им в той или иной степени он обязан был соответствовать, в противном случае безжалостно отторгался.
Представления о посмертной судьбе
и погребальный обряд древних мексиканцев
Огромную роль в жизни и благополучном развитии современного общества играет знание и адекватное представление и отражение (в том числе и в средствах массовой информации) традиций народов мира. Средства массовой информации, добросовестно выполняющие свои обязанности, делают мир «тесным» – даже живущие далеко друг от друга народы благодаря этому становятся ближе. Напротив, непрофессионализм, однобокость, сознательная погоня за сенсациями нередко воспитывают у людей (особенно в обывательском сознании) невежество и как возможное следствие агрессивное неприятие чужой культуры. И хотя это напрямую не порождает политических и военных конфликтов, некорректная работа современных средств информации может создать для этого благоприятную почву.
Адекватность информационного потока в культурном процессе важна также (и даже прежде всего) с точки зрения науки. Неверно отраженная информация порождает ошибки, которые как «компьютерный вирус» проникают в систему современных знаний, и исправить подобные искажения и ошибки часто бывает нелегко. Неверная информация, используемая в учебном процессе, умножает ошибки и тем самым снижает значимость его позитивной научной составляющей.
Подобного рода неадекватность особенно заметна профессионалу, в частности специалисту в области культуры, если речь заходит о ней. Благоприятную почву для такого рода фантазий дает такая дисциплина, как «Этнография», преподаваемая в том числе студентам вузов культуры и искусств. Как специалисту в области истории, культуры и искусства индейских народов доколониальной Мексики нередко приходится встречаться с подобными случаями, тем более что богатейшая и в высшей степени самобытная культура коренных этносов Центральной Мексики предоставляет этому благоприятную возможность.
В одной из недавних передач Российского телевидения, посвященных традициям народов мира, в интригующей форме был представлен так называемый «Праздник мертвых», ежегодно отмечаемый жителями современной Мексики. Совершенно безосновательно там утверждалось, что праздник возник под влиянием европейского по истокам, известного североамериканского «Праздника всех святых» (другое его название – хелоуин).
На самом деле «Праздник мертвых» (день поминовения умерших в его католическом варианте) имеет глубокие традиционные корни. Более того, этот праздник называют самым мексиканским из всех праздников в Мексике. Заметим, это противоречит утверждению о том, что «Праздник мертвых» восходит к хелоуину. В самом деле, во время этого праздника христианский аскетизм и скорбь, ассоциирующиеся с обычаями поминовения умерших, совершенно затмеваются его доколониальными истоками и порождают абсолютно неожиданные настроения и атмосферу. С. Эйзенштейн, имевший возможность воочию наблюдать его, отмечал, что во время праздника люди «объедаются черепами, сделанными из сахара, и шоколадом в форме гробиков и развлекаются игрушками в виде скелета».
Это странное поведение людей имеет глубокие языческие корни, которые живы в традициях мексиканских народов, несмотря на пятьсот лет, прошедших со времени начала испанской колонизации и христианского миссионерства. Основой такого поведения была центральная идея, религиозно-идеологический постулат, согласно которому жизнь и смерть стоят рядом и фактически переходят друг в друга – смерть порождает жизнь, а та, в свою очередь, уступает дорогу смерти.
Реализация этой центральной идеи оформлялась с помощью основной системы мировоззрения древности – религии и проявлялась в ее специфических ритуалах. Она же пустила глубочайшие корни в доколониальном искусстве Мексики, которое невозможно понять и оценить, не зная сути данной идеи.
Наиболее ярким и всеобъемлющим проявлением идеи жизни и смерти было уже проанализированное нами представление о мировых эпохах (Солнцах) у ацтеков. Мир, согласно ему, переживал периодические, вселенского характера катастрофы, предотвратить которые (а значит спасти и людей, живущих на земле) можно только «подкармливая Солнце» (божество) кровью людей. Как учила их религиозная традиция, когда-то боги себя принесли в жертву, чтобы появилось и Солнце, и в конце концов жизнь, и человек на земле. Поведение людей, таким образом, должно быть подобным поведению богов: как и последние, они должны жертвовать самым дорогим, что у них было, жизнью, дабы не прекратилась жизнь Солнца, а значит и жизнь всего живого на земле.
Подобный взгляд на диалектику жизни и смерти породил в массовом сознании жителей доколониальных цивилизаций Мексики стоическое, невозмутимое и терпимое отношение к смерти, оно, в свою очередь, диктовало особенности их более частной ритуальной практики. К примеру, родители могли отдать своих детей для принесения в жертву богине воды и богу дождя – и чем горше плакали несчастные, тем больше, в соответствии с магическими представлениями, ожидалось влаги, необходимой для посевов.
Порождением этой же идеи был и ритуальный каннибализм, практиковавшийся в цивилизациях доколумбовой Мексики, особенно у ацтеков. В соответствии с особенностями древнего религиозного сознания вкушение части тела принесенного в жертву (особенно если несчастным был смелый вражеский воин) означало приобщение к тем его свойствам, которые представлялись значимыми для участников ритуального каннибальского пиршества. Правда, в доколониальный период во многих случаях во время ритуальной трапезы вместо настоящей человеческой плоти поедали изготовленные (на основе прежде всего кукурузной муки) «головы», «руки», «ноги» и т. д. Подобные заменители настоящей человеческой плоти были также частью богатых подношений, которые ежедневно жертвовали на алтари многочисленным божествам разного ранга. Раннеколониальные авторы, описывавшие традиции народов доколумбовой Мексики, многократно упоминали об этой практике. В свете только что отмеченного становятся понятными необычные составляющие анализируемого «Праздника мертвых» – сладости, маски и различная другая атрибутика, наполненная инфернальной символикой.
С учетом всего сказанного выше следует заключить, что важно быть осторожными в обращении с той информацией, которую может преподнести нам богатый информационный поток современного мира.
Ацтеки представляли себе человеческую жизнь, напоминающей движение в гору и спуск с нее. В детстве человек стоит у ее подножия, к середине жизни достигает вершины, а к концу жизни вновь оказывается у основания – символа конца жизни (рис. 49). Жизнь человеческую они также представляли как поток, который в конце концов уносит всех в мир иной (рис. 50).
Рис. 49. Изображение периодов человеческой жизни (детство, зрелость, старость) в ацтекской пиктографической рукописи в виде человека, поднимающегося в гору и спускающегося с нее («Ватиканский кодекс 3738А («Кодекс Риос»)»)
Рис. 50. Страница из ритуального раздела ацтекской пиктографической рукописи, В верхней части представлены знаки дней («1.тростник», «2.ягуар», «3.орел», «4. гриф», «5.движение») и боги-покровители каждого из них. Внизу традиционное изображение богини воды Чальчиуитликуэ, связанной с этими днями года ритуального календаря.
Фигурки людей, уносимые водным потоком (составляющим сверкающий шлейф богини), отражают, как об этом сообщает сопровождающий рисунок испанский текст, в форме аллегории передают представления древних ацтеков о том, что хотя люди в этом мире могут быть и бедными, и богатыми, и свободными, и рабами, однако в конце концов все они умирают, как если бы их унесли мощные воды.
Изображение богини любопытно и тем, что дает представление об инструментарии древнеацтекских прях: в левой руке она держит веретено, в правой – чесало. («Ватиканский кодекс 3738А («Кодекс Риос»)»)
Одно из расхожих мнений, касающихся древних мексиканцев, заключается в том, что они якобы не боялись смерти. Конечно, предельно суровая, беспощадная борьба за существование, которая была и внутри общества, и вне его, когда дело касалось вопросов выживания, сказывалась и на формировании определенного типа мировоззрения, и вытекающего из него поведения. Вместе с тем это не снимает вопроса о том, каковы же были воззрения древних мексиканцев на проблемы смерти.
Как и во многих других случаях, древнемексиканская религиозно-мифологическая система представлений не дает и на этот вопрос однозначного ответа. Некоторые, менее цивилизованные народы древней Мексики, например отоми, думали, что «вместе с прекращением жизни тела завершалось и существование души»{578}. Однако представители более высоких культур региона выработали представления о посмертном существовании души и даже ее бессмертии. Подавляющая часть древнемексиканских народов считали, что душа не умирала, но, через рот покидая тело, уходила в иные посмертные сферы{579}.
Один из важнейших моментов в системе рассматриваемых идей заключается в том, что посмертное местопребывание души определялось характером смерти, а не каким-нибудь другим фактором. Именно это настойчиво проводится в дошедших до нее религиозно-мифологических сюжетах. Однако, как увидим ниже, все оказывается не столь однозначно в системе представлений древних мексиканцев о смерти и посмертном существовании души.
Как бы то ни было, древние ацтеки, соответствующие представления которых известны наиболее полно, полагали, что души умерших людей делились в основном на две группы – «хорошие», которые шли к Солнцу, и «плохие», которые «оставались на земле». В последнем случае души направлялись в «различные места»: предполагалось, что души детей шли в одну область, умерших от старости и болезней – в другую, скончавшихся «внезапно и быстро» – в третью, умерших от «ран» и «заразных болезней» – в четвертую и т. д.{580}.
Первой важнейшей и наилучшей сферой местопребывания души покойного был «Дом Солнца». На небо, к божественному Солнцу направлялись души умерших вождей{581}, погибших воинов{582}, а также принесенных в жертву богам, в том числе и врагов{583}. Они направлялись в тот «Дом Солнца», который располагался в восточной части неба, для того чтобы стать свитой бога Солнца{584}. «Дому Солнца» предназначались и души женщин, умерших при родах, особенно первых. Души этих женщин, как уже говорилось, становились богинями, которые известны в древнеацтекском пантеоне как Сиуапипилтин{585}. Однако в то время, как души воинов располагались на востоке, Сиуапипилтин пребывали в западной части или стороне неба{586}. Как уже говорилось, всякая роженица считалась воином, идущим на битву: если женщина выдерживала свою битву успешно и появлялся ребенок, то ей доставалась слава материнства, если же умирала, то такая кончина приравнивалась к благородной смерти воина в бою или при жертвоприношении. Поэтому умершую роженицу называли «храбрая женщина».. В целом же представление о том, что к Солнцу шли души перечисленных выше покойников, строились на уже хорошо известной идее, что их кровь служила пищей Солнцу, которое, в свою очередь, освещало и обогревало людей пятого мирового периода, озабоченных проблемой предотвращения его гибели.
Изображая жизнь этих душ при Солнце, древние ацтеки говорили, что утром, когда Солнце всходило, души погибших воинов восторженно приветствовали его, имитируя бои друг с другом, издавая воинственные кличи, ударяя мечами о щиты. При этом те из солдат, которые имели в щитах повреждения, могли смотреть сквозь них на Солнце, те же, у кого отсутствовали подобные боевые повреждения в щитах, были лишены такой возможности{587}. Так, довольно необычно, но вместе с тем с наивной простотой и прямотой, а именно наличием или отсутствием повреждений в щите определялась степень боевых заслуг и ратных дел воинов.
Души мужчин сопровождали Солнце таким торжественным кортежем до зенита, где их уже ожидали Сиуапипилтин. Оставив Солнце на попечение последних, души воинов оказывались свободными до следующего дня до очередного восхода Солнца{588}. Поскольку «на небе была роща» и «лес из различных деревьев», цветов, то души воинов отправлялись кормиться нектаром; на небо поступали и обильные жертвоприношения, которые делали им люди, живущие на земле. Словом, души погибших воинов пребывали в состоянии полного удовольствия и не знали печали и забот{589}.
Между тем души женщин сопровождали Солнце от зенита до заката. Они несли его на носилках, украшенных разноцветными перьями птиц, услаждали взор и слух те, что имитировали, как и воины, битву, бой. Когда кортеж достигал места захода Солнца, то они несли его дальше в «преисподнюю», с тем чтобы оно осветило ее. Отсюда, у ацтеков было представление о том, что, когда наступала ночь, Солнце начинало светить в преисподней и тогда «пробуждались» и «поднимались от сна» мертвые, души которых в ней обитали. Что касается душ женщин, то они, освободившись до следующего дня, ночью спускались на землю и могли в это время причинить людям, особенно детям, зло.
Души новорожденных и детей, не достигших разумного возраста, отправлялись, согласно древнеацтекским представлениям, в «Дом Тонакатекутли», дом верховной божественной пары, в Тамоанчан («место нашего происхождения»){590}, область, где имели свое начало боги и где были возрождены из пепла люди, составившие население пятого Солнца, или мирового периода. Там души питались молоком, которое капало с ветвей священного дерева, называвшегося Чичиуакуако («дерево-кормилица»). Иконография его, согласно древнеацтекским представлениям, отражена на одной из страниц пиктографического кодекса{591} (рис. 51).
Рис. 51. Души детей, вскармливаемые молоком, сочащимся с ветвей священного дерева («Ватиканский кодекс 3738А («Кодекс Риос»)»)
Души тех, кого убивала молния, утопленников{592}, всех тех, кто умирал в связи с водой или сопутствующими ей явлениями и обстоятельствами (например от подагры, водянки){593}, отправлялись в Тлалокан, область бога дождя Тлалока{594}.
Тлалокан определяется как «земной рай», где всегда лето, где в изобилии растут маис, тыквы, томаты и т. п.{595}. Жизнь в Тлалокане можно считать счастливой: души людей пребывают в радости и беззаботности, они играют друг с другом и с прекрасными бабочками, поют песни и гимны. Одна из прекрасных фресок, относящихся к Теотиуакану, знаменитой культуре древней Мексики классического периода, отражает в удивительно светлой манере это представление о посмертном существовании души в Тлалокане{596}.
Души всех остальных, умерших естественной смертью или погибших при каких-то иных обстоятельствах, направлялись, согласно древнеацтекским представлениям, в Миктлан, область бога смерти Миктлантекутли{597}. Древнеацтекский Миктлан, считавшийся наихудшим из всех посмертных миров, имел девять сфер, или преисподних, где души последовательно проходили испытание. Согласно одной из ацтекских пиктографических рукописей, в которой показаны эти испытания, душам нужно было пересечь широкую реку, которая называлась Чиконауапан («девятая река»?), пройти между двух гор, которые периодически сдвигались, перейти гору, покрытую острыми, как бритва ножами, преодолеть чрезвычайно сильный «ветер из ножей», который получил свое название оттого, что «нес камни и кусочки ножей»{598}, подвергнуться испытанию кремниевыми ножами, летящими стрелами, преодолеть место, где сердца пожирают койоты (волки), наконец, пройти через узкий проход между двумя камнями (рис. 52). По другой версии представлений об испытаниях души в Миктлане, они должны были пройти отрезки пути, охраняемые змеей, ящерицей, преодолеть «восемь голых степей» и «восемь гор».
Рис. 52. Круги испытания души в древнеацтекском подземном мире мертвых (сверху вниз: река (душу перевозит собака), сдвигающиеся горы, гора, покрытая острыми кремниевыми ножами, необычайно сильный ветер (передается с помощью завитков, заканчивающихся кремниевыми ножами), кремниевые ножи, летящие стрелы, койот, пожирающий сердце, узкий проход между двумя камнями (скалами): девятый, последний круг (не отраженный на рисунке) был конечным пунктом пребывания души («Ватиканский кодекс 373SA («Кодекс Риос»)»)
Вынеся все эти тяжкие, опасные испытания и мытарства в течение четырех лет, души попадали в девятую, последнюю область, которая называлась Чиконаумиктлан, «Девятое место мертвых», где и завершали свой путь: «мертвые гибли и исчезали», ибо это было «место мрака, где нет ни света, ни окон», и нельзя «ни выйти, ни возвратиться оттуда». В свете всего сказанного понятно, почему в связи с Миктланом в древнеацтекских религиозно-мифологических представлениях встречаются определения типа «наш общий дом», «общее место, где мы пропадаем навсегда»., область «без выхода», «место, куда все уходят», «где находятся останки» лишенных плоти{599}.
Поскольку подземный мир мертвых, как следует из его названия, находился под землей, то возникал вопрос о том, где же находился вход в него. Выше уже говорилось, что у древнемексиканских народов почитались пещеры, которые рассматривались в том числе и как вход в подземный мир. Так считали, например, тотонаки, народ, населявший восточные районы Мексики и частично подчинявшийся ацтекам{600}. В некоторых случаях нахождение входа в преисподнюю связывали со вполне определенным географическим районом. Например, по представлениям сапотеков, такой вход находился на территории их позднего религиозного центра Уооба (Лиобаа – «центр спуска»){601}. Неудивительно, что именно здесь было место погребения сапотекских вождей. Наконец, один из наиболее значительных в культурном отношении народов древней Мексики, миштеки, сообщали, что высокогорные пещеры были «воротами в рай», в мир мертвых, который они называли Сандайя (Андайя, «место мертвых»){602}. Именно поэтому они нередко хоронили там умерших, чтобы тем самым облегчить последним путь в мир вечности{603}.
