Текст книги "Империя ацтеков. Таинственные ритуалы древних"
Автор книги: Валентина Баглай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)
Хотя надежды в корне изменить судьбу, предначертанную днем рождения, в частности знаком дня, были в общем тщетны, однако в системе древнеацтекских представлений нашли отражение и попытки несколько смягчить предполагаемую несчастную жизнь. Если день рождения был несчастливым, то процедура имянаречения производилась в ближайший более благоприятный день в надежде, что дурные свойства дня можно как-то нейтрализовать. Так, в приведенном выше примере с неблагоприятным влиянием бога Эекатля в дни от «1. тростник» до «6.кремень» («6.кремниевый нож»), ребенку, родившемуся в один из названных несчастливых дней, имянаречение осуществляли в ближайший благоприятный день, которым оказывался день «7.дождь». Кроме того, судьбу можно было несколько смягчить усиленными молитвами и жертвоприношениями.
Имело место, однако, и обратное, а именно то, что благосклонности судьбы можно было лишиться из-за недостойного образа жизни. В этом отношении признавалась некоторая ответственность человека за судьбу{513}, о чем, впрочем, подробнее речь пойдет несколько ниже.
В целом жрецы и прорицатели сулили мало хорошего новорожденному, призывали к смирению, укреплению духа, говоря, что человек несет на себе знак той судьбы, с какой он появился на свет.
Имя чаще всего давали созвучным знаку дня рождения, особенно если он был благоприятным. У ацтеков, если, например, младенец рождался в день «сипактли» («аллигатор») со счастливым номером, то его называли Сипак. В некоторых случаях ребенку давали имя, тем или иным образом связанное с богом-покровителем дня его рождения. Так, мальчиков, родившихся в день «1.кремень», называли Микис, Яаотль, Сеяаотль, Некок Яаотль, Чикояаотль, Яамауитль. Все эти имена ассоциировались с богом-покровителем этого дня Тескатлипокой.
Иногда, для того чтобы улучшить судьбу, давали имя кого-нибудь из предков{514}.
Имя давали не только под влиянием характера дня календаря, но и природного явления.
Имена часто ассоциировались, как и у многих других народов мира, также с названиями животных, птиц и т. п.
Если младенец появлялся на свет в течение пяти несчастливых дней, то судьба его однозначно определялась несчастливой, независимо от того, мальчик это или девочка. Примечательно, что такие дети получали и соответствующие имена, которые в переводе с языка ацтеков означали «не имеющий никакой цены» или «бесполезный», «бесполезная»{515}.
Жрец-гадатель, к которому приносили ребенка, определял, обрисовывал не только его судьбу, но и назначал день, наиболее подходящий для «крещения», точнее наречения имени{516}. Европейские хронисты в своих отчетах и исторических трудах проводили аналогию между христианским крещением и древнемексиканским церемониалом наречения имени. Действительно, нечто общее здесь было, ибо, как и в христианстве, имянаречение здесь символизировало факт приобщения к господствующим в обществе ценностям и представлениям, прежде всего религиозным. Наиболее подробно ритуал имянаречения зафиксирован у древних ацтеков, с которым во многом перекликался и аналогичный миштекский обряд.
Говоря о ритуале «крещения» мальчиков и девочек, следует отметить, что существовало как сходство, так и отличие между ними, что объяснялось гендерным фактором. Общее заключалось в том, что основную часть церемониала осуществляла повитуха{517}. К нему тщательно готовились, и проходил он в доме родителей младенца. «Крещение» начиналось незадолго перед восходом Солнца. Для ритуала заранее готовили особые предметы, среди которых важнейший – устанавливаемая посреди двора новая лохань (корыто) с чистой, свежей водой. Все время, пока продолжался ритуал, горел внушительных размеров пальмовый факел.
Для осуществления «крещения» мальчика повитуха помещала рядом с лоханью небольшой щит и такие же лук и стрелы, по сути, игрушки. Она размещала их так, чтобы они соответствовали и указывали на четыре направления света. Рано утром, еще до восхода Солнца, все родственники и приглашенные собирались в доме родителей новорожденного. Когда Солнце поднималось на некоторую высоту, начиналась сама процедура. Во время исполнения ритуала повитуха укладывала ребенка поочередно лицом к четырем сторонам света, также поднимала его вверх к небу, произнося при этом благодарение всем основным древнеацтекским богам{518}. Мальчика она называла «орел», «ягуар», отмечая тем самым его будущее назначение быть воином. Особая роль в ритуале отводилась воде: повитуха брызгала ею изо рта, смазывала, смачивала в определенной последовательности различные части тела младенца. Давала пробовать с пальца, приговаривая при этом, что вода – высшее благо, которое люди имеют здесь, на земле. Повитуха обращалась к ребенку, торжественно заявляя, что богиня воды Чальчиуитликуэ соединяет его с родителями. Она говорила, что с помощью воды он очищается от всего «плохого», что несет с собой человеческий род «с начала мира». Во время этой церемонии ребенку официально давалось имя, то есть называлось то, что в свое время было определено жрецом в соответствии с древнемексиканским календарем. Процедура заканчивалась тем, что мальчику давали в руки стрелу и щит. Младенцам из семей простых людей иногда вручали орудия их будущей работы. Затем миниатюрное оружие, побывавшее в руках новорожденного, связывали сохраненной специально для этого его пуповиной и отдавали воинам, чтобы они унесли с собой в поход и захоронили на поле брани: это должно было способствовать тому, что из него вырастет хороший воин, боец. Младенцу прокалывали уши, жертвовали его кровь богам, а также совершали обряд, напоминающий обрезание. Правда, последнюю процедуру, в которой мало ясного, проделывали якобы главным образом с детьми правителей и знати{519}.
Во время церемонии юноши со всего городского квартала или общины, к которым принадлежала данная семья, собирались у дома родителей новорожденного. По завершении ритуала они входили в дом и принимались за угощение, которое называлось символически «пуповина мальчика». Они произносили здравицы в честь младенца, величали его «слугой», «воином Солнца». Этим и завершалась основная часть церемонии{520}.
«Крещение» девочек происходило почти так же, как и мальчиков. Отличие заключалось только в том, что по завершении ритуала младенцу вкладывали в руку крошечные орудия женского труда. Затем складывали в сосуд и закапывали вместе с пуповиной у домашнего очага{521}. Последним подчеркивалось основное предназначение женщины быть мастерицей и умелой хозяйкой.
Девочку, как и мальчика, при «крещении», как уже говорилось, окропляли водой. Окропление водой различных частей тела имело свой глубокий смысл: оно сопровождалось определенными молитвами и заклинаниями. Желая подчеркнуть то обстоятельство, что вода – первейшая, божественная «драгоценность», благодаря которой все люди живут на земле, повитуха давала ее ребенку с пальца. Для того чтобы младенец получил покровительство богини вод Чальчиуитликуэ, она капала ему на голову несколько капель. Дабы девочка «не выросла воровкой», повитуха смачивала ей пальцы; чтобы не была излишне чувственной – пах и другие части тела; чтобы хорошо росла – грудь. Все пожелания полагалось говорить тихо, поэтому их почти никто не слышал{522}.
Указания на необходимость омовения ребенка водой есть и у других народов древней Мексики, хотя не сохранилось столь детальное описание процедуры, как у ацтеков. Так, миштекская повитуха «крестила» младенца водой из некоего источника, считавшегося священным{523}. У жителей Тлашкалы, соперничающей с Теночтитланом, также был особо почитаемый источник, куда приходили омывать новорожденных, надеясь оградить их таким образом от угрозы несчастий{524}.
Хотя в описанном выше ацтекском примере важнейшая часть «крещения» протекала где-то в течение одного дня, это не значит, что так все и завершалось. Напротив, ритуал, возможно уже менее многолюдный, продолжался перед «идолом» в течение четырех дней. Сами торжества проходили в зависимости от достатка семьи в течение 10–20 дней{525}. Еще более продолжительными были они у тлашкальцев: рождение ребенка у них сопровождалось праздничными мероприятиями, религиозными обрядами и ритуалами до 50 дней{526}.
Собственно наречение имени не было единовременным актом. По сути, оно проводилось неоднократно в течение жизни. Связано это было, видимо, с изменением возрастного и социального положения человека. Как можно было убедиться только что, у ацтеков так называемое «первое имя» давали на четвертый{527}, а по некоторым сведениям на седьмой день после рождения, и ритуал «крещения», описанный выше, как раз и имеет к нему отношение. Через три месяца родители вновь приносили ребенка в храм, где ему давали, как утверждает раннеколониальный христианский источник, «имя демона», что, видимо, равнозначно получению бога-покровителя. Сыновья вождей и знати приобретали еще третье имя, обозначающее по сути чин, который они наследовали после смерти главы семьи, ранее носившего его и выполнявшего соответствующую службу в государстве{528}.
Разнообразными обрядами и ритуалами преимущественно религиозного характера отмечались и основные этапы социализации личности, совпадающие с наиболее важными периодами ее жизни. Определенные религиозно-мифологические представления, а также вытекающие из этого поведение и действия связаны с ростом, воспитанием и обучением детей.
Большую заботу вызывало у родителей обеспечение здоровья детей, состояние которого они, естественно, ставили в зависимость от благосклонности многочисленных и могущественных богов. Так, у ацтеков непосредственно с детскими болезнями были связаны небесные богини Сиуатетео, которые, как уже говорилось, пополнялись за счет душ женщин, умерших при родах. Чтобы навести порчу на детей, Сиуатетео спускались на землю, причем не все, а только молодые (точнее даже души недавно умерших женщин), которые были как раз наиболее опасные. Определенные дни года, такие как «1.орел», «1.дождь», «1.обезьяна» по древнеацтекскому календарю, считались в этом отношении особенно неблагоприятными. Все болезни, которые случались у детей в эти дни, и прежде всего слабость, связывались с богинями Сиуатетео. Родители, конечно, предпринимали меры главным образом религиозно-магического характера, для того чтобы оградить детей. Они не разрешали им в эти дни покидать дом{529}, делали богиням различные пожертвования, дабы умилостивить их{530}.
Если все же случалось, что ребенок заболевал, то родители, наряду с прочим, связывали надежды с богом здоровья Иштлилтон («Маленькое черное лицо»). В святилище, храме этого бога находились особые закрытые чаши и сосуды с лечебной или заговоренной водой. Ацтеки называли ее «черная вода». Если какой-нибудь ребенок заболевал, родители приходили в храм, брали соответствующую воду и давали ее пить ребенку, надеясь таким образом вылечить его{531}. Иногда, когда ребенок особенно опасно заболевал, родители обращались с горячими молитвами к тому или иному богу, обещая ему в случае выздоровления больного по достижении последним определенного возраста отдать на некоторое время в услужение в храм данного бога{532}.
Многочисленные поверья, приметы, суеверия были связаны у тех же ацтеков с детьми, причем они порой удивительным образом перекликаются с соответствующим слоем представлений у других народов. Так, у ацтеков, если кто-нибудь переступал через стоящего или лежащего ребенка, то тем самым обрекал его навсегда остаться маленьким. Для того чтобы этого не случилось, необходимо было совершить обратную процедуру. К этому близко и следующее суеверие. Когда два брата пили и младший пытался опередить старшего, то последний не советовал торопиться, напоминая известное поверье, что он в противном случае перестанет расти и навсегда останется маленьким. Если у ребенка выпадал зуб, то мать бросала его в норку мыши с надеждой, что скоро вырастет новый и такой же крепкий, как у этого грызуна. Родители, обрезая детям ногти, бросали их в воду некоему животному, которое якобы поедает их, а это способствует росту других крепких и здоровых ногтей. Прежде чем начать есть и пить в присутствии маленького ребенка, нужно дать ему немного еды и питья. Это делалось с той целью, чтобы у младенца не случилась икота{533}. Нельзя было облизывать камень, которым растирали зерно, так как через это якобы можно было лишиться зубов. Некоторые суеверия выглядят несколько странно. Например, детям не рекомендовалось прислоняться к столбам, так как от этого они могли якобы вырасти «лживыми»{534}.
Многие из приведенных примеров демонстрируют универсальность веры в симпатическую (или контагиозную) магию по терминологии Дж. Фрэзера, которая основана на законе соприкосновения, воздействия или заражения. Данная древнейшая система представлений исходит из того, что вещи, единожды находившиеся в соприкосновении, должны, даже будучи разъеденными, остаются в симпатическом отношении. Что бы ни произошло с одной из них, то должно произойти и с другой (например между человеком и частями его тела – ногти, волосы и т. п.). Так же можно видеть проявление и гомеопатической (имитативной) магии по его же терминологии. Основанная на принципе подобия, она предполагает веру в то, что следствие похоже на причину.
Взросление ребенка, особенно в семье рядовых общинников, было ранним. Уже с 6–7 лет они обладали элементарными трудовыми навыками и начинали постигать занятия своих родителей. Это было, так сказать, домашнее воспитание. Кроме того, существовала и государственная, общественная программа обучения как мальчиков, так и девочек в одной из двух специальных школ – так называемых мужских и женских телпочкалли («дом юношей») и калмекак («ряд домов»). С пребыванием детей в этих заведениях также сложились свои традиции, обряды, поверья.
О времени, когда начиналось такое воспитание и обучение, среди сохранившихся данных единодушия, согласия нет. По одним сообщениям, это случалось между 6 и 9 годами, согласно другим – лет с 15 (по крайней мере мальчиков). Но, скорее всего, в том и в другом случае речь идет о двух разных по времени событиях – в первом случае родители через определенный обряд провозглашали принадлежность ребенка к той или иной школе, а во втором – о непосредственном вступлении мальчика или юноши на обучение в ней.
В первом случае родители устраивали пир и приглашали главу храмовой школы, будущих наставников из этого заведения (соответственно мужского или женского). Во время торжества родители и приглашенные обменивались речами, в которых наряду с прочим излагались традиционные древнеацтекские религиозно-идеологические представления, и прежде всего идея необходимости смирения перед судьбой, предначертанной богами. Родители должны были вручить этим наставникам подарки (одежды, цветы и пр.) в знак признательности, уважения к ним, а также закрепления связи ребенка с данным храмом. После этого глава храмовой школы брал в руки ребенка и подтверждал, что последний будет отныне подчинен храму до тех пор, пока не станет взрослым (то есть женится). В ознаменование этого ребенку прокалывали нижнюю губу и вставляли губное украшение из дорогого камня{535}.
Когда же были торжества по случаю определения девочки в телпочкалли, то описанный выше ритуал совершался при участии воспитательницы из женского телпочкалли.
Непосредственное же вступление в это заведение случалось значительно позже, причем мальчики и девочки находились не только в разных телпочкалли, мужском и женском соответственно, но и с разного возраста. Так, по сообщению источников, юноши находились там 18–20 лет{536}, а девочки – 12–13 лет{537}. Обычный срок пребывания в таких школах – один год{538}.
Телпочкалли («дом юношей») – тип школ, которые во множестве существовали при храмах местных, общинных, а также центральных (их было по 10–15 в «каждой округе»){539}.
Главное телпочкалли было при храме общенационального бога ацтеков Уитсилопочтли в г. Теночтитлапе-Мехико{540}. Хотя название этого типа школ и переводится обычно как «дом юношей», правильнее, видимо, будет понимать смысл перевода как «дом молодежи», так как них обучались и девочки и мальчики – каждые в своем. В телпочкалли проводилось обучение главным образом детей простолюдинов и тех детей знати, которые не отличались большими способностями, интеллектуальным талантом. Их наставниками выступали жрецы (у девочек – также и жрицы), опытные воины.
Мальчики или юноши, попавшие в телпочкалли, должны были освоить основы воинского искусства (их обучали этому старые и опытные воины), эпическую и религиозную традицию, но чаще в самых общих формах, какие необходимы для того, чтобы разбираться и следовать основным обрядам, а также идеалам этого общества. Во время пребывания в телпочкалли они участвовали и в решении хозяйственных задач того храма, при котором эта школа находилась. Из сочетания таких занятий, обязанностей и складывалась жизнь в телпочкалли.
Юноши, оказавшись в телпочкалли, выполняли прежде всего определенные поручения по храму. Они поддерживали огонь, следили за чистотой, ходили в горы за хворостом и дровами для очага телпочкалли, расчищали и строили оросительные каналы, обрабатывали храмовые поля, занимались строительством, в том числе и обработкой камня. В их обязанности входил сбор пожертвований, и если получали их недостаточно, то могли идти в поле и брать то, в чем нуждались, так как жили, в том числе, за счет подаяния{541}.
Жрецы обучали юношей общепринятым нормам морали и прежде всего уважительному отношению к старшему поколению, скромности, сдержанности. Юноши, пребывавшие в телпочкалли, появляясь на публике, не смели поднимать глаз. Пьянство среди них считалось страшным преступлением и в некоторых случаях наказывалось смертью{542}.
Обучение правилам религиозной жизни проходило через выполнение определенных ритуалов, главным образом вечером, поскольку днем они были заняты хозяйственными делами или военными тренировками. Незадолго перед заходом Солнца юноши шли домой, где, умывшись, очистившись от дневной пыли и грязи, раскрашивали тело специальной краской и надевали свои украшения. На заходе Солнца они собирались в телпочкалли, где «до полуночи» принимали участие в совместных ритуальных танцах{543}, занимаясь самоистязанием, прокалывали до крови мягкие части тела, а капавшую кровь уже известным нам способом жертвовали божеству. Незадолго до полуночи они вновь мылись. Юноши из телпочкалли г. Теночтитлана проделывали это в определенном месте озера Тескоко, которое получило по понятным причинам название «кровавая вода», «окровавленная вода»{544}. После этого юноши отправлялись спать в телпочкалли. Взрослые юноши могли тайно отправиться к любовницам, но это не поощрялось и даже иногда наказывалось. Кстати, хотя основная часть жизни юношей в этот период проходила в телпочкалли, питались они в основном у себя дома{545}.
Свои телпочкалли имели и девочки. По одним данным, они, в отличие от юношей, жили дома, являясь в храмовую школу только на определенное время, по другим – находились в ней круглые сутки{546}. Известно описание такого рода женского заведения при храме Уитсилопочтли в г. Теночтитлане-Мехико.
Девочки назывались «девами покаяния» или «сестрами Уитсилопочтли», и их жизнь была столь же регламентирована, как и юношей. Девочки убирали храм, готовили пищу для жрецов и для «идола»{547}. Пища для идола конечно же считалась ритуальной. Например, она могла состоять (в духе направленности древнеацтекского культа) из маленьких булочек в виде человеческих рук и ног, но также из особых медовых коврижек и жаркого; все это в конце концов поедали жрецы.
Под контролем и присмотром специальных наставниц девочки занимались ткачеством, таким образом частично удовлетворяя потребности храма в изделиях этого вида ремесла и одновременно осваивая его, а также некоторые другие ремесла (например плетение).
Девочкам, так же как и юношам, давались основные сведения по традиционной истории, религии, много времени, главным образом вечером, отводилось ритуалу. Как и юноши, они принимали участие в обрядовых танцах, пении религиозных гимнов, исполнении ритуальных самоистязаний (извлеченной из различных частей тела кровью они смазывали лицо, по окончании ритуала ее смывали).
Соблюдение правил жизни в телпочкалли было обязательным. В противном случае виновницу ожидало наказание, иногда самое суровое. Не является удивительным, что нередко в определении должного и недостойного выполнения этих правил наставницы руководствовались столь обычными здесь приметами. Так, если мышь что-нибудь портила, прогрызала в храме, то считалось, что в телпочкалли, вероятно, совершено что-то нехорошее, неподобающее. Самым большим преступлением считалась связь юноши и девушки в период их пребывания в телпочкалли: если она раскрывалась, то виновных предавали смерти. Одежду девочки носили белую, без украшений. Волосы при поступлении в телпочкалли стригли («чтобы отличаться от наставниц и жрецов, которые носили длинные»), но потом постепенно отпускали{548}.
Главным образом после года пребывания в храмовой школе девочки покидали телпочкалли навсегда, могли выходить замуж{549}.
Хотя некоторые раннеколониальные авторы, сообщающие информацию о данных школах, пытаются проводить параллель между телпочкалли и христианскими монастырями, в действительности такой аналогии между этими общественными институтами нет.
Установлено, что женщины-«монахини» не поступали туда навсегда, наряду с тем что среди них действительно могли быть старые женщины. Пребывание женщин при храмах (именно они выполняли обязанности наставниц) было временным (чаще это 1–3 года) и диктовалось разными причинами – болезнью, нуждой, желанием «быть хорошими» (очевидно достичь религиозного благочестия или чистоты морального облика), стремлением вымолить у богов потомство и др.
Несколько иным было положение жрецов. Кроме того что их социальный состав не был однородным (простолюдины могли занимать лишь нижние этажи этого сословия), среди них существовало своего рода черное и белое жречество{550}.
Жрецы первой группы не женились, соблюдая целибат (потому и наказывались жестоко, если уличались в связях с женщинами). Об этих жрецах сообщается, что они никогда не обрезали волос и не причесывались, имели неопрятный внешний вид. Их считали если не своего рода юродивыми, то во всяком случае как бы избранными богами, отмеченными ими.
Представители второй группы жрецов (кстати, они были в большинстве) следили за собой, имели семьи и ничем не напоминали первых. Они жили в семьях и приходили в храмы только для выполнения обрядов. Но и черное и белое жречество участвовало в обучении молодого поколения.
В целом обучение за время пребывания в телпочкалли давало минимум знаний и навыков. Для юношей, в частности, уровень подготовки в этом заведении да и социальное происхождение не давали возможности занять значительное положение в светской, военной или религиозной сферах жизни и управления{551}.
Иное дело другой вид школ – так называемые калмекак («ряд домов»), которые существовали при храме Кетсалькоатля, великого бога и культурного героя древнемексиканских народов. В калмекак проходили обучение дети из более состоятельных семей, знати, причем имели место как мужские, так и женские заведения подобного рода. Юноши, вышедшие оттуда, могли рассчитывать на высокие светские, военные и жреческие должности, ибо обучение там было гораздо более серьезным и продолжительным. Дети там обычно находились с раннего детства и до того времени, пока не наступала пора жениться{552}.
Как и в случае с телпочкалли, факт поступления, например, мальчика для обучения в калмекак родители отмечали специальным пиром, угощением. На него обязательно приглашались жрецы из калмекак, а также старейшины общины, к которой принадлежали родители ребенка. На пиру произносились длинные речи, главный смысл которых состоял в том, что мальчик будет служить богу Кетсалькоатлю. По завершении угощения родители несли мальчика в калмекак. С собой они брали подарки – куски индейской ткани (накидки), золотые бусы, драгоценные перья и камни. Все это нужно было положить перед статуей Кетсалькоатля, покровителя калмекак, в качестве пожертвования.
По прибытии в калмекак тело и лицо ребенка раскрашивали специальной ритуальной краской и надевали на него особые деревянные четки. Если мальчик был из менее состоятельной семьи, то ему на шею вместо четок вешали тонкую хлопковую нить. После этого ребенку прокалывали уши, извлекали кровь и жертвовали ее идолу Кетсалькоатля.
Если ребенок был еще мал, родители, пройдя весь этот ритуал, возвращались с ним домой, однако четки родители снимали и оставляли в калмекак, так как верили, что поскольку отчасти душа мальчика находится в них, то он тем самым как бы остается привязанным к этому заведению{553}. Дома мальчик оставался до возраста, подходящего к вступлению в калмекак (обычно это 7–8 лет){554}.
Как и в телпочкалли, воспитанники калмекак делали разную, в том числе и тяжелую работу. Однако главная цель пребывания мальчика, юноши в калмекак состояла в том, чтобы подготовить его к деятельности, которая соответствовала бы его склонностям. Например, если юноше хотелось быть воином, ему давали выполнение таких поручений, чтобы он привыкал к суровой и опасной солдатской жизни. Те же, кто проявлял склонность к жреческой службе, больше занимались религией, имели специальные помещения и учителей-жрецов, обучавших их{555}.
В калмекак больше внимания уделялось индивидуальному ритуалу. Ежедневно около 11 часов вечера ученики-послушники уединялись «в горах», «на холмах» и «реках» для выполнения полагавшегося обряда. Возвращались они также поодиночке, возвещая о себе с помощью звуков трубы, сделанной из панциря морской раковины. В калмекак особенно часто использовался пост как одна из наиболее распространенных форм религиозного воздержания. Пищу, причем вполне определенную, в таком случае принимали один раз в день{556}. Любопытно, что в других случаях ученики калмекак, как правило, питались пищей, принесенной из дома. Общаться с женщинами им было категорически запрещено (в противоположность относительно более свободным нравам в телпочкалли){557}. Один из самых значительных праздников имел место в калмекак в день «1.тростник», считавшийся днем бога Кетсалькоатля{558}.
Если в калмекак определяли девочку из состоятельной семьи, то по этому поводу также организовывали специальное празднество, на которое приглашали главную воспитательницу, «старшую монахиню» (перевод ее официального титула – «та, у которой волосы обрезаны определенным образом). После пира она брала девочку в калмекак. Там ее обмывали и совершали специальный ритуал перед идолом бога Кетсалькоатля, во время которого объявляли, что она передается в его руки и под его контроль и покровительство. После этого, если девочка была уже достаточно взрослой, ей делали специальные надрезы на спине и груди в знак того, что она становится «монахиней», а если еще маленькой, надевали на шею бусы. С этими бусами она жила с родителями, а когда вырастала, отправлялись в калмекак. Там девочка обучалась и жила в строгости, «избегая порочных желаний». Так продолжалось до тех пор, пока не приходило время замужества{559}.
Сыновья и дочери правителей воспитывались особо. Когда сын правителя достигал пяти лет, его отправляли в храм обучаться у самых знающих жрецов. Он оставался там до тех пор, пока не становился взрослым{560}.
Дочери правителя чаще имели домашнее воспитание, но некоторые отправлялись на обучение в храм, особенно если матери обещали это богам при рождении дочерей или их тяжелой болезни. При домашнем по преимуществу воспитании дочери правителя только периодически посещали храмы в сопровождении воспитательниц{561}.
Таким образом, дети правителей и знати проходили обучение в калмекак, а простолюдинов – в телпочкалли. Завершение пребывания юноши в телпочкалли, так же как и вступление в него, сопровождалось определенным ритуалом с участием родителей, наставников и наперсников. Во время него юноше вручали топор, который означал его взросление. По окончании ритуала юношу вместе с этим топором торжественно провожали в дом родителей{562}. Если ко времени завершения пребывания в храмовой школе приурочивали женитьбу (хотя это было не всегда), то юноша должен был получить благословение жрецов и наставников, его обучавших. В том случае, если он был беден, то храм нередко помогал ему, если богат, то родители, напротив, давали храму подарки в знак благодарности за обучение и воспитание сына{563}.
Сватовство, женитьба и замужество – следующий важный этап социализации личности также протекал по строго определенным правилам, преимущественно религиозного характера и содержания, хотя, конечно, в них нашли отражение и народные бытовые традиции, выработанные в течение жизни многих поколений. Не последнюю роль играли и традиционные поверья. Так, девушкам не полагалось есть стоя, так как в противном случае им якобы уготована судьба выйти замуж в семью, живущую далеко от ее родного дома{564}.
Хотя родители сами оговаривали возможные кандидатуры соответственно жены или мужа для своего сына или дочери, сватовство проводила специальная, профессиональная сваха, которой в дальнейшем отводилась очень важная роль. Еще до совершения свадебного обряда невеста должна была соблюдать определенные правила поведения, нарушение которых, по поверьям, нехорошо отразится на ее судьбе. День свадьбы выбирали так, чтобы он был счастливым в соответствии с ритуальным календарем. Такими считались дни со знаками «тростник» «обезьяна», «крокодил» («аллигатор»), «орел»{565}.
В назначенный день начинался брачный праздник со многими характерными обрядами. Прежде всего все приглашенные на него дарили подарки. Процедура проходила у очага, что было связано с культом божества огня и домашнего очага Шиутекутли. Позже в этот день невесту купали и украшали настолько богато, насколько позволяли средства. Затем девушку усаживали на циновку у огня, где она выслушивала многочисленные советы мудрых стариков и старух. Ближе к вечеру, на закате, прибывали родители жениха в сопровождении своих родственников и друзей. Невеста усаживалась (поджав ноги) на большой кусок прочной ткани, который потом вместе с ней, взвалив на плечи, процессия с зажженными пальмовыми факелами доставляла в дом жениха (если семья была богатой, то для этого использовали и носилки). Жених, встречая невесту на пороге своего дома, окуривал ее дымом от подожженных особых ритуальных ароматических шариков (из смеси смол и пахучих растений){566}. Невесту усаживали у очага слева от жениха, и родители с той и другой стороны обменивались взаимными подарками (форма приданого или брачных даров). После этого сваха, жрец, а по другим данным, так называемая исполнительница брака брала юношу и девушку за руки и спрашивала их взаимного согласия на брак. Если таковое было, то связывала узлом край плаща жениха и покрывала на голове невесты. Затем молодоженов заставляли семь раз обойти вокруг очага{567}. После этого новобрачных отправляли в отдельное помещение, где они оставались вдвоем три-четыре дня (по другим данным, даже до 20 дней), не прикасаясь друг к другу, ибо в это время совершали «покаяния». Все это время сваха охраняла их убежище{568}.
