Текст книги "Цена свободы"

Автор книги: Валентина Чубковец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

– Эх, Иван, Иван, сам себе годы обкромсал, сам себе, – шёпотом произнесла. А ведь были и солнечные дни. Были…

Мостик в прошлое

Людей в автобусе набилось как сельди в бочке. То тут, то там, то в конце салона слышно перекличку маленьких деток – показывают свои капризы. И покажешь тут… На улице за тридцать – июльская жара.

Я сидела на втором сиденье, а рядом со мной полная женщина неопределённого возраста. Позже узнала, что ей, тёте Вере (отчество так и не расслышала, хотя ухо держала востро, каждое словечко хотелось поймать. Уж больно интересно рассказывала), так вот, ей далеко за шестьдесят. Но говорунья, любит поболтать. И правильно, что сидеть букой. Не скучно было, хоть и в пробку попали. Я, как всегда, ехала в Академгородок, дорога дальняя, но на этот раз время пролетело незаметно, и всё благодаря тёте Вере. Даже и жара не помеха, утру со лба пот и дальше слушаю. Забавно.

Первые минуты, когда зашла, она сидела тихо, то поправляла подол платья, то копалась в сумке, но это первые минуты… Я ещё подумала, наверное, деньги ищет, рассчитываться собралась, и стоило на одну остановку в автобус садиться? Вот и угомонилась, устроилась поудобнее и при виде белокурой девушки с кудрявыми волосами как рассмеётся, аж рот ладонью прикрыла. Ну, думаю, что-то вспомнилось. Улыбнулась ей, а она мне:

– Молодая драчливая была, ух, драчливая, – покачала головой. – И ребенком в садике дралась, мамка рассказывала, и дома со старшими братьями, правда, они мне порой уступали, и в школе училась – тоже дралась, – вздохнула.

Я чуть подвинулась, а она продолжила:

– Но это когда мы в деревне жили, затем в город переехали к маминой сестре, – сбавила голос, – тут уж я не дралась – городская стала, а мне в аккурат в техникум надо было поступать, школу-то успела в деревне окончить. А брат старший так и остался в деревне, – махнула рукой, – да ну его. Но зато есть куда приехать, воздухом родным подышать, куда лучше этого, – она окинула взглядом стоявших людей. – Жарища сегодня, говорят, весь июль таким будет.

Я кивнула.

– Куда к чёрту, дышать нечем, – утёрла носовым платочком лицо.

– Ага, – поддакиваю я.

– Так вот, – и она снова рассмеялась, на этот раз тише. Я улыбнулась, приблизив к ней ухо, ведь одним слышу, второе – никакое…

– Я на третьем курсе замуж за своего Генку вышла, он старше меня немного, уже армию успел отслужить. А я верна ему была, ох верна…

– Любили, видно, – подытоживаю.

– Видно, а может, так мамка воспитала. Она мне всегда говорила, словно наказ давала: Верка, замуж выйдешь, мужу своему не перечь, не изменяй, всегда верной будь, тогда не будешь клятой-мятой.

– Да, – соглашаюсь, кивая.

– Так вот я и была верна, доверчив-а-а, – протянула она, – а соседка Танька, что напротив жила, подтрунивала вечно, мол, доверяй да проверяй. Её муж с моим Генкой на Басандайку пару раз ездили, рыбачили. – Знаешь такую речку? – спрашивает меня.

– Знаю, – снова киваю.

– Вот и поехал он в очередной раз, не знаю, один или с Андреем Танькиным. Только через часок-другой я в магазин на Песочки пошла. Знаешь такой? – снова спрашивает меня.

– Конечно, знаю, я жила там рядышком, на Новокиевской.

– Во-о-о, так мы там и жили, рядом с мостиком, только на Киевской.

– А я по тому мостику каждый день ходила, – хвастаюсь.

– Так вот, я только мостик прошла, – продолжила она, – смотрю, а мой Генка стоит за мостиком-то. У кустиков. И поглаживает вот такую, – она снова кивнула в сторону всё той же белокурой девушки.

Мне сразу вспомнилась речка Ушайка, мостик и заросли по обе стороны, даже купалась в этой речке. Как же это было давно…

– Ну, думаю, берегись, не зря мне Танька намекала – гляди в оба. Вот и углядела… Подбегаю тихонько, за секунду, сама не своя, только и слышу от неё: Геночка, Геночка. Я тебе покажу Геночку, я тебе устрою… Да так её ловко поймала за кучеряшки, да так оттаскала! От души, саму трясёт, столько злости. А она и слова вымолвить не может. Молчит, – заулыбалась тётя Вера, и я тоже, ожидая продолжения.

– Может, я и ещё бы потаскала её за кудлы-то, да как-то жалко стало. Вроде даже и силы кончились. Прошёл пыл. Да и Генка-то разнимать взялся. Я и ему вскользь наотмашь, но вскользь. Да хорошо, что вскользь, а то кто знает… Ишь, говорю, рыбалку устроил, рыбёшку поймал…

А сама смотрю и не пойму, вроде бы и не Генка, так, слегка похож, и костюм спортивный такой же, ему тогда мой брат подогнал, с лампасами.

– И у меня такой был, – вставила я, – тогда мода была, в восьмидесятые, все такие носили, – но смех разбирает, представила картину…

– Да ты только подумай, ведь это на самом деле оказался вовсе не Генка, а Венка. Вот как я так услышала? – задает сама себе вопрос, и думаю, не в первый раз.

Тут я рассмеялась, припоминая, как зачастую не то слово слышу. Она тоже заулыбалась. Люди, рядом стоявшие, заулыбались, наверное, слышали наш разговор. Громко она рассказывала.

– Тогда ей и говорю, – продолжила тётя Вера, – ты уж меня прости, попутала я. И давай на Генку, а теперь уже на Венку, чего, мол, молчал, сразу бы и сказал, что Венка ты, а не Генка. Ведь я когда к ним подлетела, он что-то в траве искал, может, что обронил.

«А ты меня спросила, кто я?» – начал было он. Да такой скромный оказался. Наверное, Генка-то мой точно бы ответил, даже если бы и виноват был, а этот… А та стоит и кудельки свои, уже ненужные, стрясает с себя. Раскраснелась. «Лучше бы мне врезала, – говорил Вениамин, помогая избавиться от выдранных мною волос». А мне как-то неловко стало. Со-о-вестно-о, – протянула.

– Ну, простите вы меня, простите. Попутала я, – оправдываюсь, – и костюм схож, и росточком ты на Генку моего похож… «Ага, похож», – сказал во зле. А сама думаю, наверно, парень, ты провинился, ведь ничего случайного не бывает. Да и тютя-матютя такой. Урок будет, а если б к этой девке парень какой приставать стал, тоже бы стоял, молчал? Но это я про себя подумала, вслух не сказала. Не-е. Всё прощения просила. А после так смеялась, так смеялась, что до сих пор, как увижу вот такую кучерявую… – тут она снова приподняла голову, чтобы увидеть рядом стоящую блондинку, но её уже не было, скорее всего, вышла или кто место уступил. Хотя вряд ли.

– Ох! – всплеснула рукой тётя Вера.

– А что дальше? – спрашиваю.

– Да что дальше. Дальше я вот из-за тебя остановку проехала, пока рассказывала.

– М-м-м, – промычала я сожалеючи.

– Придётся теперь назад возвращаться по такой жаре. – Сжав губы в трубочку, выпустила струю воздуха, – а ты не поверишь, ведь живу я теперь с этим Венкой, за сороковник перевалило как вместе. Спокойны-ы-ый. Нет-нет да и вспоминаем тот случай, смеёмся. А Генка мой помер вскоре после этого случая. Под машину попал. На похороны Венка и пришёл. Он, оказывается, с моим Геннадием в одной части в армии служил. Так и свела нас судьба. Так и живём вместе, – погладила она свою сумку, поглядывая на выход.

– А белокурая как? – спешу с вопросом.

– А никак, ей, оказывается, поделом досталось, был у неё и муж, и сынишка малой, а хотела Венку окрутить.

– Ой, пошла я, и так возвращаться придётся, а то с тобой и до Академа доеду, – улыбнулась, передав за проезд.

Автобус уже наполовину был пуст. Ещё одна остановка, и мне пора выходить.

Что-то с памятью моей стало…

В школе её звали кто просто Светка, а кто Светка-конфетка, это ей перепало ещё из детского садика. Бывает же такое, родится кукла. Вот и Светлана – огромные карие глаза, длинные густющие ресницы, да такие… что когда учились в техникуме, показывала нам, сколько эти реснички удерживают спичек, я тому живой свидетель, – четыре. Все удивлялись. Завидовали. Мечта каждой девушки. Но… что Бог дал. Хотя сейчас много методов их удлинить, нарастить и так далее. Конечно, и тогда была тушь для ресниц, даже цену помню – сорок копеек. И не дай Бог попасть под дождь или неудачно потереть глаз, а то и вовсе всплакнуть, тогда черноты под глазами не избежать.

Да что там ресницы, а какая фигура была у Светки… С годами же её красота не исчезла, а вот с фигурой произошёл сбой, ещё какой. Как-то лет семь, а то больше не встречались. Увидев Светлану, ахнула, но про себя. Заметив моё выражение, она вперёд начала разговор на эту тему.

– Да, – говорит, – сама не пойму, от чего меня так разносит? Все вещи пришлось поменять. Вроде и ем немного. А вот, – она погладила свой живот.

– Не унывай, твою красоту полнота не испортила. Всё такая же миловидная.

Поговорили, вспоминая студенческие годы, у кого что новенького произошло, и разошлись. Позже ещё как-то с ней пересекались, Светка всё в той же поре, даже, скорее всего, с каждым разом становилась полнее и полнее. Теперь я уже не завидовала её талии, а обменивались советами, как скинуть лишний вес. Как справиться с этой проблемой.

– Я вон тоже набрала, – показываю свои жировые залежи по бокам бёдер. – Но-но, – рассмеялась она, – сколько тебя знаю, всё в одной поре.

– Не скажи, годы своё берут.

На сей раз мы долго не стояли, она куда-то спешила. И потерялась Света на лето, а вчера увиделись. Тут я ахнула, аж вслух.

– Ну, колись, как тебе удалось так скинуть? Давай рецепт.

– Ой, Валь, да лучше тебе его не знать. Не доведи Господь…

– Давай, давай, снова дюймовочка, – восхищаюсь, дотрагиваюсь до неё, любуясь результатом увиденного. – И как удалось за такое время? Я же тебя месяца два назад видела. И куца всё делось?

– Сода помогла…

– Сода?! – кстати, я как раз шла в магазин, и промелькнуло, ну сейчас наберу, пачек пять, а то и больше куплю. Наслышана я про соду. А самой не терпится:

– Ты её что, пила или ванны делала?

– Я её просто купила, – улыбнулась.

– А потом что?

– А потом… а потом… да до сих пор с соседями рассчитываюсь. С седьмого по четвёртый этаж затопила, вернее, вода до первого дошла, но с теми как-то проще. Пожалели меня, кому тысячу дала, кому две, а этим… Вот так-то… Крутые они оказались, с дорогущими обоями, и мебель покорежило, и вообще… – она закатила свои огромные глаза с длиннющими ресницами, и мне всё стало ясно насчёт соседей. Не повезло, значит, с соседями, это мне дружные, добрые попались. Но тут же мысль купить соду отпала.

– Так и стоит на полке сода, не понадобилась… – почесав кончик носа, добавила, – услышала я, что надо в ванну полпачки засыпать и полежать в горячей водичке. Кинулась, а соды кот наплакал, вот и решила в магазин сбегать. Включила воду потихонечку холодную. А горячая почему-то не побежала. Холодную отключила и в магазин потопала, потом в другой заскочила, что напротив стоял, там знакомую встретила, давно не виделись. Так разговорились, пообщались короче… – Светка смолкла. Смолкла и я, представляя, что она увидела после магазина.

– Горячую-то не закрыла, – скривила лицо. – Вот и сода не понадобилась, ты же знаешь, одна живу, Вовка так (это муж её бывший, на две семьи живёт), приходящий-уходящий, пожрёт и уйдёт, копеечки в дом не принёс, а от меня тянет, словно я ему должна. А я пенсию с гулькин хвост получаю. Теперь вот полы утрами в подъездах намываю и за бабушкой одной ухаживаю, какие-никакие, а деньги.

– Да-да, – поддакнула я, зная о Вовке. – А всё же плюс есть, вон как вес скинула.

– Скинула, – ухмыльнулась Светка. В моей квартире как в парилке было, все обои отлетели, ещё дома ремонт не начинала делать. Вовка теперь глаз не кажет, видит, что с меня нечего доить, а обещал обои мне помочь сменить, да-а… – она махнула рукой.

– А знаешь, соседи, которых я затопила, теперь со мной здороваться стали, а то ходили – нос кверху, – снова улыбнулась.

– А мне повезло с соседями, – ответила я с взаимной улыбкой.

Пахло осеню, но лето не сдавалось, листва на деревьях в основном была зелёная, а на клумбах вовсю цвели астры и хризантемы. Хотелось поболтать со Светкой, но в голове мелькнуло: выключила ли я печку и включала ли я её?

Последнее желание…

По лесу мы уже плутали более двух часов с полными вёдрами брусники. Усталые, досыта насладившись лесным воздухом, искали дорогу домой. Дважды выходили на одно и то же место, делая огромный круг.

– Сбила ты меня, доченька, давеча я тебе правильно повела, а ты на своём настояла, вот и ходим кругами вокруг да около.

Я молча соглашаюсь с мамой, не находя нужных слов в оправдание, удивляюсь, как умело она ориентируется в лесу и как я со своим упрямством увела её совершенно в другом направлении. Хочется бросить ведро, и даже не жалко, что более четырёх часов потратила на сбор ягоды. Но всё же несу. А мама ничего, идёт, бодро идёт впереди, сухонькая, махонькая, а я за ней еле успеваю, и, похоже, ведро ей не в тягость, да и на плечах у неё котомка, тоже нелёгкая. Она привыкшая. Мне стыдно, но виду не показываю, наоборот, пытаюсь упрекнуть её, мол, куда столько ягоды.

– Зима длинная, с собой в город ведёрко-два увезёшь.

– Не нужна она мне, оскому набила от этой ягоды, на год вперёд наелась.

– Это ты сейчас говоришь, а вот зима придёт…

Так мы и пришли к нашему дому, я недовольная своей тяжёлой ношей и усталая, а мама, невзирая ни на что, радовалась, что наконец-то вышли.

Отец в лес с нами не ходил, наверное, от того что тучный был и каждый наклон давался с усилием, да и дома надо было кому-то остаться, за скотинкой приглядеть. Он ещё и покушать приготовил. Помню, как вкусно жарил яйца на шкварках, картошку с грибами, щи варил, борщ, даже помогал пельмени лепить. Умел готовить. На этот раз окрошка и никакого майонеза. А может, тогда его и в помине не было. То ли дело домашняя сметанка, квасок, только что с грядки сорванные огурчики, лучок, он ещё хрен добавлял, на тёрке тёр. Огурцов у нас всегда полно нарастало.

Мама стянула с себя кирзовые сапоги и стала бережно снимать с них и со всей своей одежды непрошенных гостей: червячков, жучков паучков… Сейчас, спустя много лет, я задумалась над её трепетным собиранием букашек, которых она унесла через дорогу. Мы жили на окраине села, напротив дома – лесок. Нет, она не заставила меня, чтобы я проделала тоже самое. Но её незначительный поступок остался в моей памяти. На тот момент ей было далеко за семьдесят. И она, уставшая, продлила жизнь этим насекомым. Многими своими поступками привила мне любовь ко всему окружающему.

Помню, как-то я с ней на кладбище пошла, а оно от нашего дома неблизко. Устали, на каждой могилке порядок навели, там только семь её детей захоронено – моих братишек и сестрёнок, а ещё сколько родни… Где подровняли надгробье, листву сгребли, оградки подкрасили. Так она ещё и с других рядом находившихся могилок взялась траву выдирать.

– Мам, да что ты, пошли уже, это совсем чужие люди, вон заросли какие. Родственники не убирают. А тебе это надо? – возмущаюсь я.

– А все мы, доченька, родственники, и меня когда-то земля примет, вдруг с моей могилки кто-то соринку сметёт, когда ты не сможешь приехать.

– Живи и о смерти не думай, мы тебя в город увезём, там и похороним, когда время придёт.

Со временем мы на самом деле перевезли маму в город. Как-то собрала она нас, дочек, в городской квартире, в которой и прожила-то всего ничего, каких-то лет пять, а то и меньше. Тепло, печку топить не надо, вольная вода льётся, тогда ещё водосчётчиков не было, а у мамы был свой. Она набирала в большую эмалированную чашку воду, в ней-то и мыла посуду. Умела экономить, каждую каплю жалко, говорила она. Ценила водичку, берегла, разговаривала с ней. Теперь и я разговариваю с водичкой, жаль, с мамой не поговорить, разве только мысленно и когда во сне увижу. Давно в мир иной ушла, а мы выполнили её просьбу. Похоронили там, где она просила. Тогда же, когда собрала нас всех, то попросила: «Вы уж, девчонки, как я помру, в Батурино меня увезите, там и схороните рядом с детьми и отцом».

– Ишь, чего захотела, – отшучивались мы, – везти в такую даль, бензин жечь. Ты теперь городская, на городском кладбище и похороним. Наверное, не поняла она нашей шутки. Взгрустнула. А мы…

Я счищала осеннюю листву совершенно с чужой городской могилки и думала, кто же с маминой-то уберёт.

Добрый след

Шустрые облака, обгоняя друг друга, вольно плыли над посёлком, а вскоре скрылись и вовсе. Солнце то появлялось, то исчезало. Чувствовалась осенняя прохлада. Робко посыпал девственный снег. Баба Таня шла не спеша, вперевалочку, по давно исхоженной ею улице к дому, в котором жил когда-то Михаил Игнатьевич. Проживал он там со дня своего рождения. Дом заметно постарел, скукожился, даже крыша в некоторых местах обросла кусками мха. Окна чуть ли не вросли в землю. Не раз дети невзначай выбивали стекло мячом. Стеклил, но не ругался, любил детей. Вся ребятня в округе его знала и относилась с уважением. Бывало, попросят:

– Дядь Миш, подкачай мячик, а мне колесо выровняй – восьмёрку сделал.

– Что ж ты, Васёк, гоняешь, ладно велосипед, так на тебе живого места нет, весь в ссадинах. А мать-то за штаны всыплет. – И засучив рукава начинал выправлять колесо. Часто помогал детворе выпутываться из неловких ситуаций. Бывало, нашкодит кто из детей в школе, а учитель:

– Завтра без матери не приходи!

– Ага, – согласится тот.

Глядишь, назавтра вместо мамки или папки дядя Миша приходит.

– Саша, а где твой отец или мама, почему не пришли? – спросит учительница.

– А они дяде Мише поручили, – слукавит Санька, виновато насупившись на дядю Мишу.

Понимала это учительница и ругала уже не Сашу за его проделки, а самого дядю Мишу, подмигивая, конечно. Глядишь, с этого дня Санька образцово-показательным учеником становился. Да не только по поведению, но и по учёбе подтягивался. Стыдно было дядю Мишу подвести. Помимо этих визитов, два раза в год ходил в школу на родительское собрание. Не к своим детям, своих детей у него не было. Чужие дети были для него своими. Вся ребятня знала, что он к ним на собрание ходит. Порой родителям не скажут, а ему сообщат:

– Дядь Миш, сходи вместо мамки, она не сможет, – попросит Петя.

– И у моей не получится, – добавит Стёпка.

Бывало, сами родители просили. Михаил Игнатьевич соглашался, но детям ставил свои условия. А условия были простые – как можно больше пятёрок и никаких пропусков уроков. Обещали, однако промашки были. А кто их не делал?.. Зато кто пятёрку получит, сначала к дяде Мише бежит показывать, а потом домой. Конечно, не за физкультуру, а за серьёзные предметы.

Дядя Миша жил экономно на скромную пенсию. Ему хватало, ещё умудрялся и откладывать. Однажды купил велосипед.

– Игнатыч, неужто молодость вспомнил, коня себе железного приобрёл? – спросила продавщица, зная, что ему далеко за семьдесят.

– А что, разве я настолько стар, что и проехать не смогу?

Однако же велосипед купил не себе, а подарил на две многодетные семьи. Знал, что родители не в состоянии купить, вот и распорядился: всё лето до глубокой осени велосипед должен перекочёвывать из одной семьи в другую. Три с половиной дня у Колесовых и три с половиной дня у Пищулиных. Так и сдружил эти семьи, одно время они были в ссоре.

Всё как-то у него получалось, ко всем находил подход. Спиртным не увлекался, не курил, разве только на войне покуривал, даже немец как-то ему закурить дал, как он рассказывал. Лежит дядя Миша раненый, кругом камыши, стрельба идёт, оборачивается, а в двух шагах от него немец, и тоже раненый, и тоже в ногу.

– Всё, – подумал Михаил, – вот и смерть пришла.

Даже боль в ноге стихла на некоторое время. Патроны как назло закончились. Протягивает ему немец папироску и показывает на себя, что тоже закурит. А Михаил в мыслях: гутен морген, гутен таг, дам по морде – будет так. «Да-а-а-а, – думает он, – кто же кому по морде даст?» Оба в одинаковом положении, и встать нельзя – пули свистят. И на ногу наступить – боль адская. Немец явно был старше его, и намного, прикусывает губы, но не кричит, видать, тоже боль невыносимая. Покурили молча и поползли в разные стороны. Часто потом дядя Миша этот случай вспоминал и всё размышлял: «Ведь мог бы немец его пристрелить тогда, а нет, ещё и закурить дал».

Воевать долго не пришлось, после госпиталя комиссовали. Ногу до самого колена отняли. В его-то двадцатитрёхлетие. И… Да что, не прошло и года, как женился Михаил. Женили. Может, и к лучшему, а то поначалу в рюмку стал заглядывать, да и мысли дурные в голову лезли. Машеньку, жену, полюбил чуть позже, чем женился.

– Как-то выбрался в город дядя Миша, – рассказывала мне Татьяна Сергеевна, – и купил добротный волейбольный мячик. Волейбольную сетку сплёл сам, целый месяц плёл. Все деревенские ребятишки выходили в поле и гоняли мяч. Опять же были условия – двоечники могли поиграть не более десяти минут в день. А что такое десять минут – это значило подразнить себя. На следующий день двойка исправлялась на четвёрку, а то и пятёрку. Ай да дядя Миша, вечно найдёт лазейку к учёбе! Но никто не позволял себе обмануть его. Просто было стыдно. Порой мальчишки приходили к нему с просьбой решить задачку, да что мальчишки, девчонки тоже. А задачки Михаил Игнатьевич щелкал как орешки. Умел объяснять, причём старался в игровой форме. Так лучше доходило до детей. Сам же в школе проучился всего семь лет, затем – школа рабочей молодёжи, усердно занимался и окончил томский техникум. В городе-то и побывал, пока учился, всю оставшуюся жизнь так и прожил в своём небольшом посёлке. Был женат дядя Миша в свои двадцать три года, а вот детей почему-то Бог не дал. Поехала как-то жена в Ташкент, да так и не вернулась. Ездил, искал, родню расспрашивал, но в тот день, когда она туда приехала, было землетрясение сильное. И кто знает. Ни тела, ни дела… Так и вернулся ни с чем. Много лет прождал. Запросы делал, но увы…

Не единожды приходили свататься к нему, а он отшучивался:

– А вдруг Машенька моя явится, вот что я тогда с вами обеими делать буду? – Посидят, попьют чай, на этом и дело заканчивалось.

Одним недостатком страдал Михаил, с детства горбатым рос, а тут ещё в сорок третьем здоровую ногу на деревяшку сменял. С годами вообще к земле склонился. Но жил и радовался чужому счастью, и все к нему тянулись. Осенью, казалось бы, в деревне детворе вдоволь побегать можно, а нет, когда начиналась копка картофеля, дети, словно сговорившись, прибегали к нему и в два захода выкапывали весь картофель, это несмотря на то, что у каждого в семье были свои огороды.

– Ребята, да я сам, сам управлюсь, вы отдыхайте, сил набирайте, скоро снова в школу.

– Не-е-е, – отвечали чуть ли не хором, – нам нетрудно.

А какие вкусные драники жарил Михаил! За обе щёки уплетала ребятня. Ещё всем деревенским жителям, кто попросит, валенки подшивал, ни копейки не брал. И для подростков маленькие коромысла делал, тоже бесплатно.

Вот уже и восемьдесят, по-иному засветило солнце в дяди Мишино окно. И года своё взяли, не такими послушными руки стали. Полез как-то он на крышу, хотел кирпичи сменить на трубе. Понадеялся на себя, да куда там, подвела деревянная ноженька, сорвался с крыши. Надолго попал в больницу. Там-то он и встретился с Татьяной Сергеевной. Одинёхонька и она давно была. Никто её не проведывал. И стали они друг для друга опорой. Ходила к нему каждый день, печку топила да кушать варила.

Но у дяди Миши после падения с крыши что-то стряслось с рассудком, вскоре увезли его в Томскую психиатрическую больницу. Часто навещала его Татьяна Сергеевна, сама старенькая, ездила из деревни в город каждую неделю. Приехала однажды домой, а дома-то и нет своего, сгорел, пока к Михаилу ездила. Так и осталась в его доме жить. А вскоре забрала Михаила. Жалко стало. Мало порадовались друг другу.

Вот уже не одну зиму скучает без Михаила Татьяна. Ушел в мир иной. Добрый след оставил, добрую память о себе. А сегодняшний первый выпавший снег навсегда запорошил и Татьянин след. Светлая им память. Быть может, там встретятся?..