Текст книги "Олег - диктатор Рима? Том 2 (СИ)"

Автор книги: Вадим Шведов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Мы пересекаем водораздел. За спиной остаются реки, текущие в Педийскую Киликию, к тёплому морю. Впереди – реки, питающие могучий Галис, что несёт свои воды на север, в Понт. Дорога становится ровнее. Вокруг раскидываются необъятные равнины, поросшие дикими травами. Ветер гуляет по ним свободно, пригибая траву к земле. Вдалеке виднеются стада диких лошадей.

Сулла Корнелий вдруг останавливается и оглядывает равнину. Я вижу, как его брови ползут вверх. Он поворачивается ко мне.

– Почему здесь никто не пашет? – спрашивает сенатор.

Я пожимаю плечами.

– Местные жители привыкли обеспечивать съестным только себя. Они не понимают, зачем прилагать лишние усилия.

Сулла смотрит на меня долгим, изучающим взглядом, потом отворачивается. Он ничего не говорит, но я чувствую: мой ответ его не удовлетворил. Ему непонятна сама мысль, что земля может пустовать. Для него, римлянина, земля – это богатство. Это пища для легионов, деньги для казны, сила для государства. А здесь земля лежит мёртвым грузом. И он не может этого понять.

Мы идём дальше. До Мазаки остаётся около четырёхсот стадиев. Я начинаю понемногу успокаиваться. Сулла Корнелий больше не лазит по скалам. Он идёт спокойно, размеренно, иногда о чём-то спрашивает. Но я всё равно боюсь его. С каждым днём этот страх растёт.

Вспоминаю всё, что слышал о нём раньше. Как он стал диктатором в таком возрасте, когда другие ещё протирают скамьи в курии. Как разбил германцев, имея втрое меньше войск. Как уничтожил пиратов, изменив всю морскую тактику римлян. Как провёл свои новшества, от которых старые патриции до сих пор не могут опомниться. Обычный человек не способен на такое. Обычный человек не может изменить мир так быстро и так сильно. Это под силу только демону или богу.

Я не знаю, кто такой Сулла Корнелий. Может быть, Марс действительно вселился в него. Может быть, он сын какого-нибудь подземного духа. Может быть, он вообще не из этого мира. Но я знаю точно: простой смертный не может обладать такими силами.

Спустя ещё четыреста стадиев пути нам, наконец, предстают башни Мазаки. Город лежит у подножия горы Аргей. Её вершина укутана снегом, хотя внизу, на равнине, стоит тёплая летняя погода. Мы ускоряем шаг, предвкушая отдых. Горячая еда, мягкая постель, крыша над головой – о большем я и не мечтаю.

Но радость наша оказывается недолгой.

Мы приближаемся к городу около полудня. Солнце стоит высоко, заливая равнину ярким светом. Но тут, мы видим это.

Поле боя.

Десятки тысяч тел лежат на земле. Они повсюду: на равнине, у дороги, рядом с лесом. Люди, лошади, обломки колесниц. Мёртвые лежат в тех позах, в которых их застала смерть. Кто-то сжимает в руке меч, а кто-то сидит в неестественной позе, пронзённый копьём. Вот лежит человек без головы, но при этом со странно вытянутой вперёд рукой, словно пытаясь куда-то уползти, не ведая, что уже мёртв.

Тела не убраны. Они разлагаются под жарким солнцем. Воздух наполнен невиданным количеством мух, чёрным облаком вьющихся над полем. И запах… Я зажимаю нос рукой, но это не помогает. Трупное зловоние проникает всюду. От него тошнит, кружится голова, слезятся глаза.

Мои товарищи не в лучшем состоянии. Никон падает на колени, его рвёт. Менекрат снова плюёт через плечо и бормочет какие-то заклинания. Остальные просто стоят, оцепенев от этого кошмарного зрелища.

– Надо объехать, – говорю я сенатору, с трудом удерживая рвотный позыв. – Через поле идти нельзя. Там… там смерть. Надо вернуться к развилке и пойти по другой дороге. Это займёт ещё два или три дня.

Сулла Корнелий смотрит на меня. В его глазах я не вижу ни страха, ни отвращения. Только холодное спокойствие.

– Возвращайтесь, – говорит он.

– Что?

– Возвращайтесь в Тарс. Я запомнил дорогу. Дальше пойду один.

Я не верю своим ушам.

– Сенатор, ты не можешь… Это опасно. А миазмы? От них ведь умирают. Там же…

– Я достаточно терпел ваш черепаший ход во время всего путешествия, – перебивает он. В его голосе звучит раздражение. – От вас больше помех, чем пользы. Идите обратно. Доберусь сам.

Пытаюсь возражать. Пытаюсь объяснить, что это безумие и через поле идти нельзя, ведь это верная смерть. Но он уже не слушает. Римлянин поворачивается к нам спиной и, не прощаясь, шагает прямо в это царство смерти.

Мы стоим и смотрим ему вслед. Он идёт спокойно, размеренным шагом. Мухи облепляют его одежду, вьются вокруг головы, но Сулла Корнелий даже не отмахивается. Идёт как ни в чём не бывало словно вокруг не гниющие трупы, а цветущий сад.

Время от времени он останавливается. Наклоняется над каким-нибудь телом. Рассматривает раны, поворачивает голову мертвеца, изучает характер удара. Иногда поднимает с земли оружие – сломанный меч, пробитый щит – и внимательно его разглядывает. Неужели у него нет ни капли отвращения или страха? Безумие, полное безумие. Мне кажется или он на самом деле теперь остановился, чтобы посмотреть на павших лошадей?

Никто из нас не решается последовать за ним. Мы стоим как вкопанные. Я чувствую, как волосы на моей голове шевелятся. Меня бьёт крупная дрожь. И дело не в запахе. И даже не в миазмах. Дело в самом этом зрелище. Человек идёт через поле мёртвых один, пешком, совершенно спокойный. Этого не может быть. Так не бывает.

Любой нормальный человек, даже самый храбрый воин, не сунулся бы туда. И не только из-за опасности заразы. Есть вещи страшнее болезней. Мёртвые… Они обладают властью. Их боятся. На полях сражений армии, бывало специально не убирают тела, чтобы никто не мог пройти. Ни враг, ни мародёр, ни простой путник. Страх перед мертвецами – он в крови у каждого. Это древний страх, идущий от предков.

Но Сулла Корнелий, кажется, вообще не знает, что такое страх.

Он уходит всё дальше. Его фигура становится меньше и меньше. Вот останавливается ещё раз, наклоняется, что-то поднимает. Потом снова идёт. Спокойный. Уверенный. Как будто гуляет по своему Риму в праздничный день.

– Это не человек, – вдруг говорит Менекрат.

Я оборачиваюсь. Старый воин смотрит на удаляющуюся фигуру с выражением первобытного ужаса на лице. Его губы дрожат. Глаза широко раскрыты.

– Это не человек, – повторяет воин. – Он – демон. Самый настоящий демон.

Ничего не отвечаю. Я просто смотрю, как Сулла Корнелий скрывается за пеленой мух и трупного смрада. И впервые в жизни я понимаю: Менекрат прав. Люди такими не бывают. Он нечто иное, и горе тому, кто встанет у него на пути.

Фигура римского сенатора становится всё меньше и меньше, пока окончательно не исчезает в дрожащем от зловония мареве. Он идёт вперёд, в город у подножия горы Аргей. Идёт один, среди мёртвых. Идёт так, словно сама смерть не имеет над ним власти.

Мы разворачиваемся и уходим обратно, к перевалу. Никто не произносит ни слова. Каждый думает о своём и каждый знает: после того, что мы видели в эти дни, наша жизнь уже никогда не будет прежней…

Глава 37

Иду по полю боя около получаса. Ноги сами несут меня вперёд, а мысли текут в странном, отстранённом ритме. Под сандалиями хрустят обломки копий. Вокруг – тела. Сотни, тысячи тел. Они лежат вповалку, друг на друге, в тех позах, в которых их застала смерть. Мухи жужжат над ними чёрным облаком. Запах стоит такой, что любой нормальный человек давно бы уже потерял сознание.

Но я не нормальный человек.

Останавливаюсь и оглядываюсь назад. Там, на краю поля, ещё виднеются фигурки моих проводников. Они стоят кучкой и смотрят мне вслед. Почему не уходят, беспокоятся, что ли? И вдруг меня накрывает осознание. Они же боятся меня. Боятся не поля боя. Не мертвецов. Не миазмов. Меня. Того, как я шёл через горы без отдыха. Того, как от скуки и вынужденного безделья гулял по ночам. Того, как лазил по скалам, словно горный козёл. Того, как спокойно шагнул в это море разлагающейся плоти, даже не поморщившись.

Внутри закипает глухое раздражение. Опять. Опять эти дурацкие разговоры. Опять этот страх в глазах простых людей. Сколько раз я уже это видел? В Риме, когда легионеры шептались за моей спиной, что я любимец Марса. В Сенате, когда патриции косились на меня с опаской, не понимая, откуда у Корнелия такие способности. Теперь здесь, в глухой Каппадокии, простые проводники будут рассказывать обо мне небылицы.

Ещё немного, и моим именем начнут пугать детей: «Ешь кашу, а то придёт Сулла Корнелий и заберёт тебя в свой страшный римский дом». От этой мысли я неожиданно зло усмехаюсь.

А, к дьяволу всё! Надоело постоянно притворяться и думать, что скажут другие. Я не в Риме. Здесь один, среди мёртвых, на краю мира. Тут можно просто быть собой.

Делаю глубокий вдох. Воздух наполнен смрадом разложения, но моё тело воспринимает его как-то странно. Понимаю, что запах есть. Осознаю его – тяжёлый, сладковатый, удушливый запах гниющей плоти. Но он не вызывает у меня ни тошноты, ни отвращения. Организм словно перестраивается, адаптируется, отфильтровывает это ощущение. Чувствую запах, но он мне не мешает. Даже самому себе объяснить не могу, как это работает.

Мухи? Они кружат вокруг меня, садятся на тунику, руки, лицо. Но не кусают. Кровососущие вообще меня почему-то не кусают. Может, чуют что-то, чего не чуют обычные люди. Может, просто не воспринимают меня как живое тело. Хотя какая разница? Факт в том, что способен идти через место сражения, и оно мне нипочём.

Но с этим дурацким полем боя, конечно, не очень хорошо вышло. Надо было всё-таки обойти его вместе с проводниками. Не потому, что мне это было трудно. А потому что люди так не делают. Но ведь так не хотелось терять два или три дня, совершать крюк. Лень тащиться по горным тропам, когда можно пройти напрямик. Вот и пошёл, наплевав на то, будет выглядеть со стороны.

«А может надо было попытаться им объяснить?» – спрашиваю себя мысленно.

Но что бы им сказал? Не бойтесь, ребята, меня просто не кусают насекомые, и я не чувствую запаха мертвечины. Как-то звучит даже странно. Вот с Юлиллой в этом плане было хорошо. Перед ней бегал по стенам, ломал кулаком бетон, сгибал железо, даже спал не больше часу – ей хоть бы что. У бывшей было такое огромное самомнение, что, сомневаюсь, даже реальный бог смог бы её впечатлить. А вот с этими ребятами такое бы не прошло.

Отбрасываю мысли. Сделанного не вернёшь. Проводники ушли. Я один. И сейчас меня должно занимать другое.

Снова смотрю на поле боя. Теперь, особо не скрываясь, изучаю все его детали. Каждое тело, каждая рана, каждый обломок оружия рассказывают мне свою историю.

Первое, что бросается в глаза – характер поражения. Трупы лежат хаотично, но в их расположении есть определённая логика. Основная масса тел сконцентрирована в центре поля. Одна армия стояла, другая накатывала на неё волнами. В защите – каппадокийцы. Узнаю их по характерным шлемам с высокими гребнями, круглым щитам с гербом царского дома Ариаратидов. Практически всё поле усеяно их телами.

Останавливаюсь возле тела молодого воина. Он лежит на спине, широко раскинув руки. Его глаза открыты и смотрят в небо. В груди зияет страшная рана – удар копьём, пробивший доспех насквозь. Лицо юноши искажено предсмертным ужасом. Ему было лет семнадцать, не больше. Мальчишка.

Наклоняюсь и рассматриваю его снаряжение. Простая кожаная кираса, усиленная бронзовыми пластинами. Дешёвая работа. Такие доспехи выдают ополченцам, которых набирают в последний момент. Значит, Ариарат собирал всех, кого мог. Он знал, что враг близко, и готовился к битве.

Но противник оказался сильнее.

Иду дальше. Вот тело воина в дорогом чешуйчатом доспехе. Рядом с ним лежит шлем с плюмажем из конского волоса – знак командира. Это был один из военачальников Ариарата. Его убили ударом меча в шею. Кто-то прорубился к нему сквозь строй телохранителей и зарубил лично.

А вот и сами нападавшие.

Останавливаюсь над телом воина в совершенно ином доспехе. Это не каппадокийская работа. Кираса из тёмного железа, усиленная стальными наплечниками. На груди выгравирована голова Медузы – символ, который часто используют наёмники из Греции. Шлем коринфского типа, с характерным Т-образным вырезом для глаз и рта. Оружие – длинное копьё и короткий меч на поясе.

Я переворачиваю тело и рассматриваю его со всех сторон. На щите – изображение звезды и полумесяца – символ понтийской армии. Значит, я был прав. Это понтийцы.

Но не только они.

Чуть дальше лежит тело воина в совершенно ином облачении. На нём нет доспехов – только плотная стёганая куртка и высокие сапоги из мягкой кожи. На голове – остроконечная шапка из войлока. В руке зажат странный меч – длинный, слегка изогнутый, с рукоятью, обмотанной кожаным шнуром. Это не греческое оружие. Похоже на то, чем пользуются восточные народы. Скифы? Массагеты? Или, может быть, сарматы?

Иду дальше и нахожу новые свидетельства. Вот тело воина в доспехе из нашитых на кожу роговых пластин – типичное облачение горцев с Кавказа. Тут труп всадника в чешуйчатой броне и с длинным луком за спиной – армянин или парфянин. Вот воин в полном греческом гоплитском доспехе – наёмник из Афин или Спарты, продавший свой меч понтийскому царю.

Картина вырисовывается ясная. Митридат собрал большую разношёрстную армию. Не просто понтийцев – он нанял воинов со всего Востока. Греки, скифы, кавказцы, армяне, парфяне – все они шли под его знамёнами. И это ещё не все. Наверняка были и другие, чьих тел я здесь не вижу.

Выпрямляюсь и оглядываю поле боя свежим взглядом. Стараюсь увидеть картину в целом. Как располагались войска? Как они двигались? Кто атаковал первым?

Судя по расположению трупов, битва началась на рассвете. Понтийцы ударили с востока – солнце светило им в спину и слепило каппадокийцев. Это старая военная хитрость, но она сработала. Каппадокийская армия была построена в традиционную фалангу – плотные ряды копейщиков, прикрытых щитами. Но фаланга хороша только тогда, когда она держит строй. Если враг прорывает или обходит её – начинается резня.

И понтийцы прорвали фалангу. Вижу это по характеру ран. У каппадокийцев, лежащих в первых рядах, раны в основном спереди – колотые удары копьями, пробитые щиты. Это значит, что они держали строй и умерли как солдаты. Но дальше, в глубине поля, картина меняется. Здесь трупы лежат в беспорядке. Раны – на спинах и затылках. Это значит, что каппадокийцы побежали, а понтийцы рубили их сзади.

Но самое интересное вижу чуть дальше. На краю поля возле небольшой рощицы лежат трупы в особенно неестественных позах. У некоторых отрублены руки и ноги. У других – размозжены головы. Характер ран говорит, что их наносили не мечами и не копьями. Подхожу ближе и вижу обломки серпоносных колесниц. Вот они, знаменитые боевые колесницы Востока. Я слышал о них, но вижу впервые – двухколёсные повозки, запряжённые четвёркой лошадей. На колёсах укреплены длинные, остро отточенные лезвия. Если такая штуковина несётся сквозь строй пехоты, то она косит людей словно траву. Лезвия отрубают части тела, а сами лошади вдобавок топчут упавших. Страшное оружие, – настоящие средневековые танки, только не на дизеле.

Наклоняюсь и рассматриваю обломки. Деревянная рама разбита в щепки. Лезвия погнуты и покрыты засохшей кровью. Рядом лежит тело возничего – он был убит стрелой в горло ещё до того, как колесница разбилась. Сама колесница, судя по всему, врезалась в строй каппадокийцев на полном скаку, прошла сквозь первые ряды, а потом перевернулась, когда лошади споткнулись о груду тел.

Неприятное открытие. Представляю, какой ужас охватил каппадокийских ополченцев, когда на них понеслись эти машины смерти. Неудивительно, что они побежали. Против такого оружия необходима особая тактика. Нужны лучники для расстреливания лошадей издалека, заграждения из кольев, дисциплина, чтобы не сломать строй при виде несущихся на тебя колесниц. Много чего надо.

И ничего из этого у каппадокийцев не было.

Выпрямляюсь и продолжаю осмотр. Вот что ещё бросается в глаза – следы конницы. Земля во многих местах взрыта копытами. Причём следы идут не только с фронта, но и с флангов. Понтийская конница обошла каппадокийскую фалангу с боков и ударила в тыл. Защищающиеся были окружены и уничтожены.

И при этом потери понтийской конницы минимальные. Значит, всадники атаковали крайне умело и не лезли в гущу боя. Очень умно. Так действуют опытные командиры, а не дикие варвары. Но что-то меня здесь всё равно смущает.

Присаживаюсь на корточки и внимательно рассматриваю мёртвую лошадь. Нет подков, – надо же. Проверяю других – та же картина. Интересно. Рим тоже не использует настоящих подков – у нас есть только гиппосандалии, железные пластины, которые привязываются к копытам кожаными ремнями. Но даже это даёт преимущество. Лошади с подковами могут проходить большие расстояния по каменистой местности и не стирать копыта в кровь.

Чем дольше иду, тем яснее становится общая картина. Ариарат вывел свою армию навстречу Митридату, надеясь то ли дать бой, то ли хотя бы напугать понтийского царя демонстрацией силы. Но Митридат не испугался. Он атаковал первым, использовал колесницы для прорыва фаланги, а конницу – для охвата с флангов. Каппадокийская армия была разгромлена в течение нескольких часов.

Зачем вообще Ариарат вышел на открытое поле, а не закрылся за стенами города? Полагаю, ему донесли, что враг малочисленен. Иначе просто не могу объяснить такое безрассудство. А что же теперь стало со столицей? Она ведь точно захвачена, иначе бы трупы так не валялись.

Впрочем, осталось совсем недолго, чтобы узнать детали. Внезапно мысль о Мазаке возвращает меня к реальности. Город уже виден впереди – серые башни на фоне снежной вершины Аргея. До него осталось не больше двух километров. Пойду туда и там, скорее всего, встречу Митридата.

А понтийский царь в столице Каппадокии? Практически уверен в этом. Он должен быть здесь. Захват Каппадокии – слишком важный шаг, чтобы поручать его кому-то из генералов. Он наверняка лично присутствовал при разгроме армии Ариарата, а теперь сидит в захваченной столице и решает, что делать с этой страной.

Мысль о Митридате заставляет меня остановиться.

А нужно ли мне вообще идти в Мазаку? Надо ли встречаться с Митридатом? Это вопрос, от ответа на который зависит моя жизнь.

С одной стороны, я – римский сенатор, официальный посланник Сената. Моя задача – разобраться в обстановке на Востоке и доложить в Рим. Не могу ведь вернуться с пустыми руками и сказать в Сенате: «Я дошёл до Каппадокии, увидел, что там понтийцы, и повернул назад». Это будет выглядеть как трусость или глупость. Официально Рим с Понтом не враги. А значит, любые мои оправдания будут выглядеть неубедительно. С другой стороны, Митридат вполне может меня убить или взять в плен. А зачем ему это? Чтобы не болтал лишнего и не говорил об угрозе со стороны Понта. Но будет ли это для него разумным шагом?

Прокручиваю в голове всё, что знаю о Митридате. Он хитёр, умён, не делает глупостей. Убийство римского сенатора, официального посланника, – это однозначно объявление войны. А Митридат, при всём его могуществе, сомневаюсь, что готов к такому конфликту. Ему нужно время, чтобы закрепиться в Каппадокии, подтянуть резервы, договориться с союзниками. Убийство римского посланника спутает ему все карты.

К тому же все знают, что я пошёл в Мазаку. Мой маршрут зафиксирован на римском посту у Киликийских ворот. Проводники вернутся в Тарс и расскажут, что сенатор Сулла Корнелий отправился в Мазаку один. Если я не вернусь, Сенат начнёт расследование и практически наверняка объявит войну Понту. Не потому, что меня любят. А потому что убийство государственных деятелей такого ранга варварам никогда не прощают. Это закон.

Вспоминаю, как в прошлой жизни читал о подобных случаях. Посол неприкосновенен. Это правило существует тысячи лет. Даже самые дикие народы соблюдают его – потому что иначе никто никогда не сможет вести переговоры. А я не только посол, но и сенатор, а значит, считаюсь равным любому царю.

Нет, не верю, что Митридат станет меня убивать. Для него это было бы слишком рискованным шагом. Но может, он попытается меня использовать? Задержать, запугать, купить? Предложить союз? Или просто тянуть время, засыпая меня обещаниями и подарками?

Весьма вероятно. И вот с этим я уже смогу справиться.

Решение принято. Войду в Мазаку и встречусь с Митридатом. Посмотрю ему в глаза, поговорю и выясню, что он за человек. И заодно потребую объяснений за нападение на Каппадокию – союзное Риму государство.

Если меня убьют – что ж, я проснусь в капсуле, и у меня будет ещё один шанс. Эта мысль одновременно пугает и успокаивает. Пугает – потому что я не хочу умирать. Успокаивает – потому что я знаю: смерть здесь не конец.

Но умирать я всё равно не собираюсь.

Подхожу к воротам Мазаки, когда солнце уже клонится к закату. Город встречает меня тишиной. На стенах видны фигуры воинов.

Меня замечают, когда подхожу на расстояние полёта стрелы. Слышу крики на незнакомом языке. Останавливаюсь и по привычке долгих просмотров кинобоевиков, поднимаю руки, показывая, что у меня нет оружия. Меч, правда, у меня на поясе, – но я не касаюсь его.

На стене появляется человек в блестящем шлеме. Он кричит мне на греческом: «Кто ты такой?»

– Сулла Корнелий! – отвечаю как можно увереннее. – Римский сенатор! Я пришёл говорить с царём Митридатом! Открывайте ворота!

На стене воцаряется молчание. Воины переглядываются. Тот, что в блестящем шлеме, явно старший, смотрит на меня долгим, оценивающим взглядом. Стою и жду. Выгляжу, конечно, необычно даже для этих краёв: римская туника, перепачканная дорожной пылью и трупной слизью, непонятные штаны, какие носили здесь лишь некоторые наёмники. А главное, пришёл совершенно один с той стороны, откуда никто не мог пройти. Ситуация крайне странная. К тому же мой командный тон не позволяет возникнуть даже капле сомнения, что я на самом деле тот, за кого себя выдаю.

Старший отдаёт короткий приказ. Лучники опускают луки. Слышен скрип открытия массивных, обитых железными полосами ворот. Вхожу в город. Совершенно один.

Воины, что встречают меня у ворот, вооружены до зубов. На них чешуйчатые доспехи, явно дорогой работы – такие носят только царские гвардейцы. Шлемы с высокими гребнями, украшенные конскими хвостами. На поясах – короткие мечи в ножнах, в руках – длинные копья с широкими наконечниками. Поверх доспехов – плащи тёмно-синего цвета.

Наконец, их начальник подходит ко мне. Это рослый воин с грубым, обветренным лицом. Он смотрит на меня с трудно скрываемым удивлением.

– Ты римский сенатор? – спрашивает воин по-гречески с сильным акцентом.

– Да. Сулла Корнелий. Я послан Сенатом для переговоров с царём Каппадокии. Но, судя по тому, что я вижу, царя здесь больше нет.

Начальник стражи колеблется, явно не понимая, как реагировать.

– Следуй за мной, – говорит он. – Я провожу тебя во дворец.

Иду в окружении отряда воинов по пустым улицам Мазаки. Город производит странное впечатление. Дома здесь в основном двухэтажные, построенные из серого камня, добытого тут же, в горах. Окон мало, и все они закрыты деревянными ставнями.

Смотрю по сторонам и пытаюсь понять, что здесь произошло. Город явно не брали штурмом – на стенах нет следов боя, ворота целы, дома не сожжены. Значит, жители сдались сами. Они открыли ворота и впустили понтийцев. Интересно, а зачем тогда гвардейцев поставили охранять стены?

А что так мало людей? Попрятались по домам или их угнали в рабство? Мы проходим мимо рынка. Многие прилавки брошены, где-то валяются товары, битая посуда, рассыпанное зерно.

Постепенно приближаемся к дворцу. Он стоит в центре города, на небольшом возвышении. Правда, назвать его дворцом сложно. Это скорее крепость, чем дворец. Массивные каменные стены, узкие окна-бойницы, тяжёлые ворота с надвратной башней. Он построен так, чтобы выдерживать осады. Но сейчас ворота открыты, и у входа стоят понтийские гвардейцы.

Меня проводят внутрь. Проходим через внутренний двор, вымощенный каменными плитами. Двор пуст – только несколько воинов тренируются с мечами в дальнем углу. Затем мы входим в главное здание.

Внутри дворец выглядит более обжитым. Стены украшены фресками – сцены охоты, битв, какие-то религиозные церемонии. В главном зале меня встречает дворцовый служащий. Лысоватый грек в дорогой тунике, расшитой золотыми нитями, кланяется вежливо, но без подобострастия.

– Приветствую тебя, римский сенатор, – говорит он на чистейшем греческом. – Царь Митридат знает о твоём прибытии. Царь примет тебя вечером. А пока ты гость этого дворца. Тебе приготовлены покои. Можешь принять ванну и отдохнуть с дороги.

Согласно киваю. Меня проводят в гостевые покои. В большой красивой комнате все стены задрапированы тканями, а на полу лежит мягкий ковёр. В углу стоит широкая кровать с балдахином. Рядом – стол с фруктами и кувшином вина.

Слуги приносят горячую воду для ванны. Снимаю пропылённую, грязную тунику и погружаюсь в тёплую воду. Мышцы расслабляются. Я закрываю глаза и позволяю себе несколько минут покоя.

В голове крутятся мысли. Вечером я встречусь с Митридатом. Что о нём ещё известно помимо того, что уже несомненно является самым опасным врагом Рима на Востоке. Говорят, он разговаривает на множестве языков и разбирается в ядах лучше любого врача. Что я ему скажу? Как он меня встретит? Будет ли пытаться запугать меня или, наоборот, постарается понравиться? Вспоминаю слова Никомеда: «Он очарует тебя, засыплет подарками, напоит лестью. Не верь ему». И тут же предостережение Рутилия Руфа: «Попытается тебя запутать, обмануть, купить».

Гадать, впрочем, бесполезно.

Выхожу из ванны, вытираюсь и одеваюсь в чистую одежду, которую предусмотрительно оставили слуги. Дорогая и добротная греческая хламида. Не то, что я привык носить, но выбирать не приходится.

Солнце за окном садится. Небо над горой Аргей окрашивается в пурпурные и золотые тона. В дверь стучат. Входит тот же грек-служитель.

– Царь Митридат готов принять тебя, римский сенатор. Следуй за мной.

Выхожу из комнаты и иду по коридорам дворца. Факелы на стенах отбрасывают дрожащие тени. Где-то вдалеке слышны голоса охраны. Странно, но внутри её почему-то немного.

Мы подходим к массивным дверям, украшенным резьбой. Служитель останавливается и поворачивается ко мне.

– Царь ждёт тебя, – говорит он, и двое стражников, стоящих у входа, распахивают двери.

Я делаю шаг вперёд…