Текст книги "Олег - диктатор Рима? Том 2 (СИ)"

Автор книги: Вадим Шведов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Олег – диктатор Рима? Том 2

Глава 29

«Теперь ты готов изменить судьбу России!» – голос звучит не снаружи, а прямо внутри черепа. Слова врезались в сознание, будто их выбивали молотом по раскалённому металлу. Что за чушь? Какая ещё Россия? Я только что был диктатором в Риме. Я держал в руках голову Бойорикса. Я смотрел в глаза сенаторам и заставлял их голосовать за мои законы.

А теперь сижу на продавленном диване в своей холостяцкой квартире, смотрю на телевизор с выключенным экраном и сжимаю в руке тёплую бутылку пива. Голова становится свинцовой. Усталость? Непонятно. Тяжесть нарастает. Она растекается от затылка к вискам, от висков к глазам. Мир вокруг начинает казаться каким-то… ненастоящим. Слишком плоским. Слишком простым.

Закрываю глаза и пытаюсь собраться с мыслями. Рим. Я был в Риме. Провёл там годы. Помню лица легионеров, их имена и рассказы о жизни. Помню, как пахнет пот в строю перед битвой. Помню, как кровь стекает по лезвию меча и капает на пыльную землю. Помню Юлиллу. Её капризное лицо, вечное недовольство и частый запах вина.

Но чем больше пытаюсь удержать эти воспоминания, тем быстрее они ускользают. Я открываю глаза и смотрю на свои руки. Обычные руки. Без мозолей от меча. Без шрамов. Без въевшейся в кожу грязи походов.

Что происходит?

Я пытаюсь вспомнить лицо Гая Мария. Получается. Но вот детали его доспехов…Нет. Исчезли. Вспоминаю, как выглядит таблинум, в котором я проводил совещания. Там вроде было бы окно. Или нет? Стол был? Да, за ним и сидел. А как он выглядел?

Страх подкатывает волнами. Кажется, что я теряю память. Прямо сейчас. Прямо на глазах. Воспоминания о годах, проведённых в Риме, рассыпаются, как старая штукатурка. Сначала отваливаются мелкие кусочки – цвета стен, имена знакомых, форма сандалий. Затем начинают крошиться целые пласты. Я ещё помню, что был диктатором, но уже не помню, какие именно законы я принимал. Помню, что сражался с германцами, но картинки битв становятся размытыми, словно старые фотографии.

Хочу встать. Не получается. Тело упорно не слушается. Сижу на диване и не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. А затем происходит то, от чего всё внутри буквально холодеет.

Моё тело поднимается само. Я чувствую, как ноги выпрямляются, спина выравнивается, а руки опускаются вдоль туловища. Всё это происходит словно без моего участия. Будто я просто пассажир в собственном теле, что с ужасом следит за тем, как его оболочка делает шаг в сторону кухни.

– Нет, – пытаюсь сказать я, но губы не двигаются.

Тело идёт. Уверенно. Спокойно. Я слышу звук собственных шагов по паркету. Слышу, как скрипит половица в коридоре. Вижу, как открывается дверца кухонного шкафчика над мойкой.

Рука тянется к газовому крану. Чувствую холод металла под пальцами. А затем слышу характерный шипящий звук. Газ пошёл. Резко запахло тухлыми яйцами.

– Зачем? – мысленно кричу я. – Что ты делаешь?

Ответа нет. Тело разворачивается и идёт обратно в комнату. Я сажусь на диван. Всё на своих местах. Бутылка пива всё так же стоит на полу, у ножки дивана. Телевизор смотрит на меня мёртвым чёрным глазом.

Шипение газа на кухне продолжается. Я в ловушке. Не могу пошевелиться и закричать. Я даже не могу закрыть глаза, чтобы не видеть эту чёртову комнату. Всё, что мне осталось, – это думать. И чувствовать, как память продолжает таять.

В голове мелькнули образы того, как я стоял на Форуме и толпа скандировала моё имя. Блеснуло воспоминание, как держал в руках окровавленный меч. Но вот и они начали бледнеть. Воспоминания уходят. Не вытесняются новыми, не перекрываются, а именно уходят. Исчезают. Словно их стирают ластиком с бумаги. Я пытаюсь уцепиться за них. Заставить себя вспомнить. Напрягаюсь изо всех сил, но это только ускоряет процесс. Голова раскалывается. В висках стучит. К горлу подступает тошнота.

А затем, в этом отчаянном сопротивлении, происходит нечто странное. Я вдруг понимаю, что смотрю не на свою квартиру. Нет, комната не изменилась. Я всё ещё вижу тот же диван, телевизор, те же обои. Но ощущение… Ощущение такое, будто всё это – декорации. Картонная ширма. Ненастоящая стена, за которой что-то есть. Я сосредотачиваюсь на этом ощущении. Вопреки страху. Вопреки шипению газа, которое продолжает звучать с кухни. Закрываю глаза и пытаюсь смотреть не наружу, а внутрь себя. Мир качнулся. Когда снова открываю глаза, я понимаю, что лежу. Тело моё, но не в привычной позе. Руки вытянуты вдоль туловища. Ноги прямые. Голова слегка запрокинута назад. Двигаться не могу. А смотреть? Пытаюсь понять, где нахожусь. Это не квартира. Вокруг меня – нечто, похожее на капсулу. Стены гладкие, белого цвета, с лёгким голубоватым отливом. Потолок – примерно в полуметре над моим лицом. В нём встроены какие-то приборы, и маленькие огоньки мигают в такт дыханию.

Чувствую, что-то холодное и металлическое плотно прилегает к вискам и затылку. Паника возвращается, но теперь она другая. Не липкая и давящая, а холодная и ясная. Паника человека, который понимает, что с ним происходит нечто ненормальное.

Дышу медленно и глубоко. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Где я? Что это за место?

Воспоминания возвращаются. Не все, но самые важные. Помню, как меня зовут, помню свою квартиру. Помню работу в налоговой, а ещё…как меня схватили какие-то люди и засунули в багажник. Проклятье. Я ведь знаю, что со мной произошло. Чувство гнева буквально затапливает меня. Да как они посмели? Возомнили себя богами? Нет, не бывать такому. Твёрдая решимость возвращает контроль над мыслями. Надо всё исправить, но как?

До начала испытания

Белый приглушённый свет льётся отовсюду – из стен, потолка и даже с пола. В комнате нет ни одной тени, ни одного тёмного угла. Только стерильная чистота, от которой начинают болеть глаза, если смотреть слишком долго. В центре этого странного помещения возвышается капсула. Она напоминает гигантский белый саркофаг с прозрачной верхней крышкой. Через стекло видно тело. Парень. Среднего роста. Обычное, ничем не примечательное лицо. Слегка полноват в талии. Руки спокойно лежат вдоль туловища. От висков, шеи, запястий тянутся пучки разноцветных проводов.

Вокруг капсулы стоят трое мужчин в белых лабораторных халатах. У каждого на груди бейдж с именем и штрихкодом.

Джон медленно переводит взгляд с капсулы на пульт, потом на своих подчинённых. Его голос звучит сухо и деловито. Никаких эмоций. Только констатация факта.

– Итак, господа, до начала операции осталось пятьдесят минут. Всё готово? – спрашивает высокий, сухощавый мужчина. Военная выправка, седые виски, холодные серые глаза явно выдавали в нём главного.

Оливер поднимает голову от панели. Очки его снова сползают на нос. Он машинально поправляет их указательным пальцем.

– Да, сэр. Испытуемый подготовлен. Программа заложена. Всё строго по расчётам, – отвечает молодой мужчина лет тридцати. Он делает паузу, проверяя что-то на экране стоящей рядом огромной сенсорной панели. – На первом этапе отправляем сознание испытуемого в Древний Рим. Точка входа – тело Луция Корнелия Суллы. Временной промежуток – примерно за 40 лет до его первого консульства и последующей диктатуры. Испытуемый проживёт там значительный период. Привыкнет к эпохе, начнёт действовать и менять реальность в нужном нам направлении. Затем, перед тем как Сулла в оригинальной истории придёт к полноценной единоличной власти, вернём его обратно. Ровно в тот момент, когда корректировка временной линии будет наиболее эффективной.

Джон хмыкает и подходит ближе к капсуле. Он внимательно рассматривает человека за стеклом и не выдержав, вздыхает.

– Что с нашими целями? – спрашивает Джон не оборачиваясь. – Он справится? Субъект по своим характеристикам в отличие от реального Суллы, прямо скажем, слабоват.

– Материал действительно слабоват, сэр. Обычный русский неудачник, сэр – соглашается крупный, коренастый Фрэнк. – Парень без всяких способностей, амбиций и внутреннего стержня. Но даже найти такого удалось с трудом, хотя использовали все доступные технологии поиска.

– У него есть хоть какие-то вменяемые шансы?

– Мы постарались исправить изначальные изъяны, сэр. Шансы испытуемого увеличены до предела.

– Как увеличены? – удивился Джон.

Фрэнк откладывает планшет на край пульта и начинает загибать пальцы перечисляя.

– Внедрены алгоритмы боевых навыков рукопашного боя и владения холодным оружием. Причём добавлены на предельном для человеческого существа уровне. Субъект со временем будет не просто «уметь махать мечом», а начнёт двигаться как профессиональный боец с многолетним опытом. Рефлексы, мышечная память, интуитивное понимание дистанции – всё это загружено в его нейронную сеть. Кроме того, значительно усилены регенерация и сопротивление к ядам. Фактически убить его можно, только порубив на куски либо насильно влив в желудок литры яда.

– Сила без мозгов и характера? – с некоторым скепсисом уточнил Джон.

– Этот момент принят во внимание. Были усилены его аналитические способности. Он будет значительно быстрее обычных людей реагировать на изменяющуюся обстановку и находить нестандартные решения. Просчитывать последствия своих действий хотя бы на пару шагов вперёд, наш парень, должен. Надеемся, что он всё же не растеряется и не сойдёт с ума в первые часы внедрения. Дальше ему будет легче.

– Добавили модули быстрого усвоения информации, – вставляет Оливер, поправляя очки. – Способность к изучению языков субъекта на очень высоком уровне. У него будет хорошая память на лица, имена, события, а также ускоренная обработка визуальных и аудиальных данных. Если коротко – мы загрузили всё, что нужно для выживания в чужой эпохе среди чужих людей.

– И его психика сможет это нормально воспринять? Такой объём навыков и способностей? Вы не боитесь, что он просто сломается?

– Мы пошли на хитрость, сэр. Учли его личный профиль. Субъект много времени проводил за компьютерными играми и привык биться выдуманными героями.

– Всё ещё не улавливаю связи.

– В его голову будет внедрена мысль, что все новые навыки и способности из его любимой игры «Assassin’s Creed Valhalla». Он просто подумает, что каким-то образом получил доступ к игровым способностям. Это снизит стресс и сделает переход менее травматичным.

Джон задумчиво провёл рукой по подбородку.

– Логично. А что насчёт интеллектуальных навыков? Может, с ними переборщили? Аналитические способности – это опасно. Вдруг он начнёт додумываться до того, чего не нужно? Начнёт задавать вопросы? Поймёт, что с ним происходит?

Фрэнк тяжело вздыхает.

– Опасность присутствует, но это вынужденная мера, сэр. Аналитики просчитали все вероятности. Без усиления интеллекта испытуемый гарантированно не выживет. Он трусоват, весьма посредственен в плане принятия решений. Пришлось даже внедрить в его голову стремление к власти, – сильно опасаемся, что наш парень решит удрать из Рима и жить в захолустье каким-нибудь крестьянином. Так что у нас нет иного выхода.

– Меня также волнует вопрос возвращения его сознания. Допустим, он выполнит задачу или же, наоборот, будет упорно отклоняться от миссии? Как мы технически это осуществим?

– Здесь как раз таки несложно. Его слабая натура играет в нашу пользу. Он даст себя убить, – уверенно ответил Фрэнк.

– Чего? – недоумённо спросил Джон. – Вы же только что рассказывали о том, как сделали из парня супермена.

– Ему это не поможет. В мозг будет заложена идея необходимости собственной смерти после выполнения задачи. Так что он сам себя ослабит в нужный момент. Его слегка ранят, – истечёт кровью, отравят, – перестанет сопротивляться. Не поможет случай, – начнёт сам делать опасные глупости или просто впадёт в ужасную депрессию. Исход один. Психика вещь фундаментальная, как ни усиливай навыки или интеллект, – парень сломается. Исходя из наличных данных аналитики полагают, что главная опасность для нас – не сопротивление слабости, а наоборот потакание ей. Его трусость и пассивность станут серьёзным вызовом для нашей миссии. Олег будет всё время думать, как бы ему удрать в какую-нибудь нору и жить не высовываясь.

Джон хмыкает и снова смотрит на лицо парня в капсуле. Сейчас оно кажется ему ещё более жалким.

– Да уж. Не особо нам повезло с этим Олегом. Других кандидатов вообще не было?

Оливер отрывается от панели и качает головой.

– То, что мы нашли даже такого, – это невероятное чудо, сэр. Серьёзно. Чтобы у одного человека обнаружились гены одновременно Луция Корнелия Суллы и князя Олега Вещего… Это почти невозможно. Расстояние между Италией и Русью огромное. Временной промежуток между ними – около тысячи лет. Потомки обоих исторических деятелей практически не пересекались. Их генетические линии не выходили за пределы своих ареалов. Сулла – это Рим, Италия, Средиземноморье. Олег – это север, варяги, славянские племена. Шанс, что их гены встретятся в одном человеке через тысячи лет, – ничтожны.

Джон поднимает руку, останавливая его.

– Хорошо, я понял. Но может, всё-таки стоило искать потомков по отдельности? Для каждой миссии – свой оператор? Разве это не проще?

Оливер мотает головой.

– Не получается так, сэр. Мы пробовали. Устройство не работает с двумя разными людьми. Нужен именно один человек. Тот, кто соединит в себе ключевые точки истории. Единый оператор. Без этого корректировка временной линии просто невозможна.

– Это ограничение я до конца понять не могу, – говорит он с раздражением. – Почему один? Почему именно так?

Оливер пожимает плечами. В его голосе появляются нотки усталости. Они уже много раз обсуждали это.

– Механизм работы устройства нам в принципе непонятен, сэр. Вы знаете. Его создатели – явно не люди, а иная цивилизация. Возможно, даже неземная. Мы потратили десятилетия только на то, чтобы уяснить общий принцип работы машины и научиться ей пользоваться. Но тонкости… Нет. Это за пределами нашего понимания. Единственное, что выяснили точно, – суть устройства и то, чего с его помощью можно добиться. Изменить историю, скорректировать прошлое, спасти будущее – это невероятная возможность, сэр.

– А что вы сами думаете насчёт результата? Как вам идея?

Фрэнк берёт со стола свой планшет и проводит пальцем по экрану, открывая какой-то документ.

– Мы, конечно, не историки, сэр. Но с выводами аналитической группы в целом согласны. – В оригинальной истории Луций Корнелий Сулла стал диктатором Рима. Первым, кто захватил власть силой и начал массовый террор политических противников. Его проскрипции – списки людей, объявленных вне закона, – унесли жизни тысяч граждан. В основном богатых, влиятельных, образованных, иными словами, цвет древнеримского общества. Сулла резко ослабил республиканские институты и показал всем, что легионы могут идти с оружием на сам Рим. Его пример насильственного захвата власти вдохновил Цезаря, Октавиана, да и всех последующих диктаторов и императоров.

Оливер подхватывает, оторвавшись от панели управления.

– Но если Сулла введёт вместо рабства крепостной строй, а затем не станет полноценным диктатором и не будет проскрипций и террора, республиканский Рим проживёт дольше. Его институты окрепнут, а демократические традиции, заложенные греками и развитые римлянами, сохранятся в более чистом виде. Они окажут гораздо большее влияние на будущие поколения. На всю европейскую цивилизацию. В таком варианте истории демократиям Запада ничего не будет угрожать, даже гипотетически.

– Логично. А что с князем Олегом?

Фрэнк откладывает планшет и подходит к капсуле.

– Тут схема немного другая, сэр. Сначала мы сотрём память испытуемого о римском периоде. Он не будет помнить ни Рим, ни свои действия там. Затем перед погружением в эпоху Древней Руси, мы внедрим в его сознание конкретное убеждение. Чёткая мысль-программа будет говорить, что объединять земли славян ни в коем случае нельзя, иначе случится нечто ужасное.

– Зачем именно так? Почему просто не убить его раньше времени? – хмурится Джон.

– Потому что лишь конкретный шаг зафиксирует новую линию времени, сэр. Если князь Олег осознанно не объединит славянские племена вокруг Киева, не создаст единое государство, эта территория останется раздроблённой. Будут мелкие племена, постоянные междоусобицы и никакой централизованной власти. Не появится войско, способное противостоять серьёзной внешней угрозе, – взволнованно высказался Фрэнк.

– Совершенно верно. В таком варианте уже через пару поколений эти земли будут захвачены кочевыми племенами с востока: печенегами, половцами, а позже – монголами. Они пройдут насквозь, не встречая серьёзного сопротивления. А это, в свою очередь, изменит баланс сил во всей Евразии, – добавил Оливер. – Аналитики точно просчитали цепочку. Ослабление славянских земель и их захват кочевниками приведут к тому, что китайская цивилизация тоже падёт. Гораздо раньше, чем в оригинальной истории. Кочевые империи, получив ресурсы Восточной Европы, станут слишком сильными. Китай не выдержит такого давления, и его культура будет уничтожена.

Джон молчит несколько секунд, переваривая услышанное.

– Выглядит логично, – наконец говорит он, и его голос становится тише, в котором появляется что-то похожее на грусть. – Жаль только, что для нас это время тоже закончится. Возможно, мы даже не родимся в новой реальности.

В лаборатории повисает тяжёлая тишина. Только тихое гудение аппаратуры и мерный писк датчиков на пульте нарушают её.

Оливер первым прерывает молчание. Его голос дрожит.

– Я тоже переживаю, сэр. Честно. У меня семья. Жена. Двое детей. Я не хочу исчезать. Не хочу, чтобы их не стало, – первым нарушает молчание Оливер.

Он поднимает голову и смотрит прямо на Джона. В его глазах за стёклами очков видна решимость.

– Но другого выхода нет. Вы же видели расчёты. Эта машина… – он кивает в сторону капсулы. – Она убедительно показала, что ядерное самоуничтожение планеты неизбежно уже в ближайшее время. Противоречия между ядерными державами не решаемы. Конфликты будут только нарастать в связи с развитием искусственного интеллекта, и кто-то обязательно нажмёт кнопку первым. А потом – всё. Конец.

Джон медленно кивает. Он тоже видел эти расчёты. Десятки раз перепроверял. Консультировался с лучшими экспертами. Машина не ошибается.

– Жаль, – говорит Джон глухо. – Жаль, что Земля подошла к такому концу. А главное, из-за чего? Амбиции автократов неистребимы.

Он сжимает кулаки и его голос становится жёстче.

– Жаль, что этим режимам дали усилиться до такой степени и в двадцатом веке их не задавили в зародыше. Позволили разрастись, обрести ядерное оружие, создать Империи страха.

– Но раз на самом деле ничего уже не исправить, сэр, раз наш мир и так идёт к своему концу, то лучше всё-таки на самом деле подправить ход мировой истории. Изменить прошлое и создать новую реальность. Ту, в которой человечество выживет и пусть даже нас в ней не будет, – тихо добавляет Фрэнк.

Джон смотрит на лицо испытуемого. Этот русский неудачник даже не подозревает, какая невероятная миссия на него возложена.

– Вы правы, – наконец говорит Джон. – Начинаем. Сколько осталось?

Оливер бросает взгляд на таймер на пульте.

– Десять минут, сэр.

– Хорошо. Проверьте все системы ещё раз. Я не хочу, чтобы операция сорвалась из-за какой-нибудь мелочи.

Фрэнк и Оливер одновременно кивают и возвращаются к своим обязанностям. В лаборатории снова становится тихо. Только гудение приборов, писк датчиков и дыхание трёх человек, которые готовятся изменить историю…

Глава 30

Открываю глаза и вижу потолок. Он высокий, с тёмными резными балками, в форме виноградных лоз. Смотрю на эту резьбу и не могу оторвать взгляд. А ведь я знаю каждую завитушку. Да неужели? Рывком поднимаюсь. Точно, я у себя дома в Риме. Вот и моя огромная несуразная кровать с бронзовыми накладками в виде львиных голов. Значит, получилось. То-то я упорно цеплялся при погружении в сон за свои воспоминания о последнем дне перед отравлением. А ведь было совсем непросто. В голове до сих пор мелькают какие-то образы непонятных деревянных лачуг, холодного ветра над рекой, людей в меховых шапках. Но пронесло, судьба дала мне ещё один шанс. Шанс, который я не имею права упустить. В голове – тысячи мыслей. Что делать? Как поступить? Переживания по поводу странной машины времени, быстро вытесняются паникой от осознания того факта, что именно сегодня меня захотят отравить. Тело буквально вспомнило, как задыхалось и умирало. Непроизвольно начинаю дрожать. «Успокойся Олег, успокойся», – говорю себе мысленно. Надо дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Тревога отступает. Сознание проясняется. Как быть? Первая мысль – самая простая. Приказать схватить Юлиллу. Прямо сейчас. Обвинить в попытке отравления. Устроить допрос. Узнать, кто стоял за ней. Цезарь? Кто-то ещё? Вырвать признание любой ценой. Но я тут же отбрасываю эту мысль. Нет. Здесь ловушка. Если я схвачу собственную жену, это ударит прежде всего по мне самому. Моей репутации и положению в Сенате будет нанесён серьёзный удар. Все эти старые интриганы только и ждут, чтобы я совершил ошибку. Скажут: «Сулла сошёл с ума от власти. Бросил в темницу ни в чём не повинную матрону. Жену! Он хочет покарать своего непослушного тестя!»

Тогда что? Сделать вид, что ничего не знаю, а самому не пить отравленное вино? А потом? Ждать нового удара? Ждать, когда она подсыплет яд в следующий раз? Или когда её отец придумает что-то ещё более изощрённое? Это тоже не выход.

Встаю с кровати и начинаю ходить по комнате. Шаги гулко отдаются в тишине. Мысли продолжают свой бешеный бег. Может, развестись? Выгнать её из дома? Да при чём здесь вообще брак? Меня же хотят убить. Юлилла, её папаша, Гай Марий, куча сенаторов – все они заодно. Об этом надо думать.

Останавливаюсь у окна и смотрю на улицу. Там, внизу, просыпается Рим. Телеги с товарами, разносчики воды, спешащие куда-то рабы, праздные зеваки. Обычная жизнь. А здесь, наверху, решается моя судьба. И, возможно, не только моя. Внезапно я понимаю, что время на исходе. Надо действовать. Прямо сейчас. Нельзя больше ждать и откладывать неизбежное.

Подхожу к умывальнику и плескаю в лицо холодной водой. Вода стекает по шее, отрезвляет, приводит мысли в порядок. Смотрю на своё отражение в бронзовом зеркале – лицо бледное, но взгляд твёрдый. Я – Сулла Корнелий, диктатор Рима. Я прошёл через десятки битв, победил германцев, переиграл Сенат. Неужели не справлюсь с одной вздорной бабой и её престарелым папашей? Справлюсь. Обязательно справлюсь. Тщательно вытираю лицо, надеваю чистую тогу. Смутная идея, которая только что была туманной и неоформленной, вдруг становится чёткой и ясной.

Спускаюсь на первый этаж. В атриуме уже суета. Слуги снуют туда-сюда, накрывают на стол. В воздухе пахнет свежим хлебом, мёдом и разбавленным вином. Юлилла уже здесь. Она сидит на своём обычном месте, накинув на плечи лёгкую столу. Выглядит взволнованной.

– Доброе утро, муж мой, – говорит она с мягкой улыбкой. Голос звучит почти тепло. Почти. Я слишком хорошо знаю эту фальшь.

– Доброе утро, Юлилла, – отвечаю я, усаживаясь на своё ложе. Слуги приносят еду: яйца, сыр, оливки, свежий хлеб, фрукты. Всё как всегда. Но я почти не чувствую вкуса. Все мои мысли заняты тем, что должно произойти.

Мы начинаем трапезу. Едим молча. Я смотрю на Юлиллу и думаю: «Неужели у нас всё так плохо? Ведь была же любовь, как до такого дошло?»

– Ты сегодня бледен, – замечает она, отпивая глоток вина из своего кубка.

– Плохо спал, – отвечаю я. – Кошмары мучили.

– Какие кошмары?

– Будто меня хотят отравить.

Юлилла чуть не поперхнулась вином. Её глаза на секунду расширились, но затем снова приняли спокойное выражение.

– Какие глупости, муж мой. Кому нужно тебя травить? Ты – спаситель Рима. Тебя все любят.

– Да наверное, просто нервы. Слишком много работы в последнее время.

Я беру с тарелки кусок лепёшки и обмакиваю его в пахучий мёд.

– Юлилла, посмотри, – говорю я, указывая на одну из мозаик на стене. – Тебе не кажется этот рисунок изображающим наши отношения?

Она оборачивается, следуя за моим жестом. На лице появляется недоумение.

– Что? Нептун и Амфитрита? Не думаю. Амфитрита заслуживала лучшего, чем стать женой такого убогого божка.

Пока супруга смотрит на стену, быстро и незаметно меняю наши кубки местами. Сердце колотится как бешеное. Если сейчас обернётся… Но нет. Она снова поворачивается ко мне, пожимает плечами.

– Давай лучше выпьем вина. Оно сегодня особенно хорошее. Из новой партии, только вчера доставили из Кампании, – говорит Юлилла и окончательно обрубает мои сомнения.

Она поднимает свой кубок – тот, что раньше был моим. Я следом за ней. Мы пьём. Супруга довольно улыбается и начинает о чём-то говорить. От шока замираю и не слышу никаких слов. Проходит несколько мгновений. Внезапно она замолкает на полуслове. Её глаза становятся растерянными. Юлилла трёт лоб рукой.

– Мне что-то нехорошо, – говорит она неожиданно тихо. – Голова кружится.

– Может, воздух душный? – спрашиваю я, стараясь унять дрожь в голосе. – Принести воды?

Но Юлилла уже не слышит. Её лицо бледнеет, а глаза расширяются от ужаса. Она начинает хватать ртом воздух и судорожно цепляется за край стола.

– Лекаря! Быстро за лекарем! – кричу я.

Юлилла хватается за горло. Её тело бьёт крупная дрожь. Изо рта начинает идти пена. Глаза супруги, полные боли, ужаса и непонимания, смотрят прямо на меня. Судороги становятся всё сильнее. Она падает с ложа на пол, извиваясь всем телом. Слуги в панике отступают, не зная, что делать. Кто-то кричит. Юлилла окончательно замирает.

Опускаюсь на колени рядом с ней. Пальцы дрожат, дышать тяжело.

Прибегает лекарь – пожилой грек с большой корзиной. Он бросается к телу, слушает дыхание. Затем поднимает на меня глаза и качает головой.

– Она мертва, господин. Думаю, это был яд.

В атриуме наступает гробовая тишина. Слуги замерли, боясь пошевелиться и привлечь к себе внимание.

– Кто наливал вино? Кто прикасался к кувшину?

Вперёд выступает Мирон, наш старший слуга.

– Госпожа сама разливала вино, господин, – говорит он, заикаясь. – После утренней проверки на яд никто, кроме неё, не трогал кувшин. Вот и Гай подтвердит.

Другой раб, которого он назвал Гаем, тот самый, что каждое утро пробует вино, делает шаг вперёд и кивает, не смея поднять глаз.

– Да, господин. Проверил кувшин при свидетелях, как обычно. Сделал глоток. Вино было хорошим. Никто больше к питью и еде не прикасался.

Я киваю, принимая это объяснение. Потом поворачиваюсь к начальнику своей стражи, который уже стоит рядом, готовый выполнять приказы.

– Сообщи властям. Немедленно. Нужно провести расследование. Также пошли человека к Гаю Юлию Цезарю. Он должен узнать о смерти дочери от меня лично, а не от уличных сплетников.

Но проходит всего несколько минут, и тот же начальник стражи возвращается ко мне со встревоженным видом.

– Господин, – докладывает он тихо, чтобы никто из посторонних не слышал, – там, у входа, Гай Юлий Цезарь. С ним ещё какие-то люди.

Я замираю. Вот, значит, как. Не просто люди. Его люди. Те самые, которые должны были «обнаружить» мой труп. Те, кто должен был изображать горе и сочувствие, а на самом деле – заметать следы и убирать ненужных свидетелей. Цезарь пришёл слишком рано для скорбящего отца. Он пришёл на готовенькое, уверенный в успехе своего плана.

Моё лицо не выражает никаких эмоций.

– Пусть зайдёт. Один. Без свиты. Скажи, что это семейное дело и посторонним здесь не место.

Я жду его в атриуме, стоя возле тела жены, которое слуги уже успели прикрыть плотной тканью. Когда Цезарь входит, вижу на его лице плохо скрываемое замешательство.

– Сулла? – говорит он, и его голос звучит почти естественно. – Я слышал, у тебя в доме какая-то суматоха. Пришёл узнать…

– Ты опоздал, Гай Юлий, – перебиваю я его. Мой голос тих и печален. – Твоя дочь мертва.

Отступаю в сторону и жестом показываю на тело, укрытое тканью. Цезарь застывает на месте. Его лицо бледнеет. Он смотрит на Юлиллу, потом на меня, затем снова на Юлиллу.

– Как? – только и может выдавить тесть. – Что случилось?

– Это непостижимо, Цезарь. Она сама налила отравленное вино. Сама же и выпила. Слуги клянутся, что проверяли кувшин. Но обещаю, докопаюсь до правды, даже если мне придётся перевернуть весь Рим верх ногами.

Цезарь молчит, смотрит на меня и с явной тревогой переваривает услышанное, но затем берёт себя в руки.

– Знаешь, – говорит тесть, – в последнее время Юлилла была в большой печали. На неё очень повлияла потеря ребёнка. Ты ведь и сам это замечал. Она много пила, плакала. Говорила что-то бессвязное. Возможно, это душевное расстройство?

– Душевное расстройство? – переспрашиваю. – Может быть. Она в последнее время была очень странной.

– Сулла, прошу тебя… – его голос становится тихим и просительным. – Давай замнём это дело. Не нужно расследования. Не нужно позора. Если поползут слухи, что дочь Гая Юлия Цезаря покончила с собой, это бросит тень на наш род. Ты ведь понимаешь?

– Понимаю, Цезарь.

– Пусть все думают, что это был несчастный случай или что-то ещё.

– Сделаю всё, что в моих силах. Скажем, что она внезапно занемогла и скончалась в одночасье. Я позабочусь о достойных похоронах.

Цезарь кивает, говорит несколько дежурных фраз о горе и утрате. Уходя, он даже не смотрит на тело своей дочери. Провожаю его взглядом. На душе глубокая, выматывающая усталость.

Когда шаги Цезаря стихают в атриуме, а входная дверь с глухим стуком закрывается за ним, я ещё несколько минут стою неподвижно. В доме тихо. Слуги попрятались по углам, боясь лишний раз попасться мне на глаза. Я продолжаю стоять и смотрю на тело, укрытое тканью. Из-под тёмного шелка выбивается прядь волос. Светлая. Юлилла красила их в модный золотистый цвет, тратя на это кучу денег. Помню, как она жаловалась, что краска слишком едкая, и жжёт кожу, но всё равно продолжала краситься. «Красота иногда требует бессмысленных жертв», – внезапно мелькает печальная мысль.

Когда все неотложные дела заканчиваются, разворачиваюсь и иду вверх по лестнице. Ноги сами несут меня к комнате Юлиллы. Здесь всё, как прежде. На туалетном столике разбросаны баночки с притираниями, шпильки, гребни из слоновой кости. На ложе небрежно брошена накидка, которую она носила вчера. Рядом стоит кувшин с вином и кубок. Один. Она часто пила здесь в одиночестве, особенно когда мы ссорились. А ссорились мы часто.

Среди баночек и флаконов неестественно выделяется небольшая шкатулка из кипарисового дерева. Открываю, – внутри не украшения, а маленький пузырек из тёмного стекла, заткнутый восковой пробкой. Беру его в руки и подношу к свету, льющемуся из окна. Внутри плещется маслянистая, желтоватая жидкость. Сжимаю пузырёк в кулаке. Чувствую, как стекло холодит ладонь. И в этот момент всё во мне переворачивается. Вся та сентиментальная дрянь, весь тот ком в горле, вся та жалость к себе и к ней – всё это исчезает в один миг.