Текст книги "Олег - диктатор Рима? Том 2 (СИ)"

Автор книги: Вадим Шведов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Глава 34

Вифиния мне определённо нравилась. Я ехал, не спеша, жадно разглядывая местные достопримечательности. Сочная зелень долин, аккуратные ряды оливковых рощ, тучные стада овец на склонах холмов приятно радовали мой взор. Дороги тоже содержались в образцовом порядке – ни ям, ни рытвин, мосты добротные, каменные. На постоялых дворах подавали свежий хлеб, сыр, молодое вино. Не было ни нищих, ни заброшенных усадеб. Всё дышало довольством и порядком.

«Богатая земля», – отметил я про себя.

Никомедия открылась мне с вершины последнего холма. Столица Вифинии раскинулась на берегу глубокого залива. Белые дома с черепичными крышами спускались террасами к самой воде. В гавани покачивались десятки кораблей – торговые суда, рыбацкие лодки, пара военных бирем. Над городом возвышался акрополь с царским дворцом, окружённый массивной стеной из серого камня. Дворец был построен в греческом стиле, с колоннадами и фронтонами, но чувствовалась в нём и восточная пышность: позолоченные статуи у входа, яркие фрески на стенах, дорогие ткани, свисавшие с балконов.

У ворот меня встретил отряд царской гвардии – рослые фракийцы в блестящих доспехах, с длинными копьями и кривыми саблями на поясе. Их начальник, поседевший ветеран с грубым лицом, низко поклонился и произнёс по-гречески:

– Царь Никомед ожидает тебя, римский сенатор. Следуй за мной.

Меня ведут через анфиладу залов, каждый из которых был богаче предыдущего. Мозаичные полы изображают сцены из греческих мифов: вот Геракл душит немейского льва, тут Персей отрубает голову Медузе, здесь Дионис ведёт за собой толпу вакханок. Стены были отделаны мраморными плитами с тонкими прожилками. В воздухе пахнет благовониями – смесью мирры и ладана, от которых слегка кружится голова.

В тронном зале людно. Царедворцы в расшитых золотом одеждах стоят вдоль стен, перешёптываясь и бросая на меня оценивающие взгляды. Я иду мимо них, чувствуя себя неуютно. Слишком много пышности, слишком много показного богатства. Римляне в этом смысле куда скромнее – даже в домах самых богатых патрициев нет такого обилия золота и драгоценных камней.

Никомед II восседал на троне из слоновой кости, инкрустированном перламутром и золотом. Это был человек лет шестидесяти, грузный, с одутловатым лицом и тёмными мешками под глазами. Голова его увенчана простой диадемой – узким золотым обручем без всяких украшений. Одежды на нём были пурпурные, расшитые серебряными нитями, но сидят они на тучном теле мешковато, словно сшиты на кого-то другого. Пальцы царя унизаны перстнями с огромными камнями. Никомед тяжело дышал, и при каждом вдохе его грудь вздымалась, а на лбу выступали капельки пота.

Рядом с троном стоят два молодых человека, явно его сыновья, и несколько советников с подобострастными лицами. Чуть поодаль, у колонны, я заметил человека в римской тоге – видимо, представитель ростовщиков, обосновавшихся в Вифинии. Он смотрел на меня с плохо скрываемым любопытством.

Я подошёл к трону и склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет – не больше и не меньше. Римский сенатор не падает ниц перед чужеземными царями, даже если эти цари – союзники Республики.

– Приветствую тебя, царь Никомед, от имени Сената и народа Рима.

Никомед приподнялся с трона и сделал жест рукой, приглашая меня сесть на приготовленное кресло – роскошное, с резными подлокотниками в виде львиных голов. Голос у него оказался неожиданно тонким для такого грузного тела, с характерными старческими нотками.

– Приветствую и я тебя, Сулла Корнелий, – произнёс он, растягивая слова, словно пробовал их на вкус. – Рим оказал мне великую честь, прислав столь прославленного мужа. Мы наслышаны о твоих победах. Германцы, пираты… ты поистине любимец Марса.

– Ты слишком добр, царь, – ответил я усаживаясь. – Моя поездка носит мирный характер. Сенат желает лучше понять нужды своих союзников на Востоке.

– Нужды, – повторил Никомед и тяжело вздохнул. – Сенат желает понять наши нужды. Что же, это похвально. Очень похвально.

Он сделал знак рукой, и слуги внесли подносы с угощением: финики, засахаренные фрукты, маленькие пирожки с мясом, кубки с охлаждённым вином. Всё было подчёркнуто изысканно, но мне, признаться, было несколько неудобно есть, когда другие стоят и смотрят на меня голодными глазами. Странный этикет при дворе у этих вифинийцев…

– Сулла Корнелий, – начал Никомед, отпив глоток вина, – я хочу, чтобы ты знал: Вифиния верна Риму. Мы всегда были верны Риму. Мой отец, мой дед, мой прадед – все мы чтили договор с Республикой. Но сейчас нам очень трудно.

Он замолчал и обвёл зал трагическим взглядом, словно ожидая сочувствия от придворных. Те послушно закивали, изображая скорбь.

– Трудно? – переспросил я. – Проезжая по твоим землям, царь, я не заметил следов разрухи. Поля возделаны, дороги исправны, города многолюдны. Страна производит впечатление процветающей.

Никомед покачал головой, и его щёки затряслись.

– Это не так, Сулла Корнелий. То, что ты видел с дороги – это фасад, за которым скрывается упадок. Наши крестьяне разорены. Знаешь ли ты, сколько зерна мы продаём Риму?

– Знаю, – ответил я. – И знаю, что Рим платит за него высокую цену. Выше, чем где бы то ни было в Средиземноморье.

– Высокую цену, – горько усмехнулся Никомед. – Деньги уходят не крестьянам, а ростовщикам. Эти стервятники обложили нас данью хуже, чем любой завоеватель.

От таких словах римлянин, стоявший у колонны, заметно напрягся. Я бросил на него быстрый взгляд и снова повернулся к царю.

– Объясни, – сказал я коротко.

– Охотно, – Никомед подался вперёд, и его глаза оживились. – Рим постоянно требует от нас воинов для своих легионов. Мы посылаем лучших мужчин. Лучших! Они уходят и не возвращаются. Кто остаётся работать на полях? Старики, женщины, дети. А поля требуют рук. Земледельцы вынуждены брать в долг у ваших банкиров. Мои подданные в долгах, как в шелках.

– Риму нужны легионеры, чтобы защищать вас самих, – возразил я.

– Скажите это Митридату.

Имя понтийского царя повисло в воздухе. Придворные зашептались, некоторые машинально оглянулись на окна, словно ожидая увидеть там вражеские войска.

– Митридат, – повторил Никомед. – Он сидит в Синопе, будто паук в центре паутины. Его армия растёт с каждым месяцем, а шпионы повсюду. Он уже поглотил Колхиду и поставил своего ставленника в Пафлагонии. Уверен, что скоро нападёт и на Каппадокию!

– Сенат понимает всю сложность, – кивнул я. – Поэтому я здесь.

– Тогда ты должен понимать, – царь вцепился пухлыми пальцами в подлокотники трона, – что моё положение отчаянное. Рим должен помочь нам. Войсками, деньгами, оружием. Иначе…

Он не закончил фразу, но смысл её был ясен. Я помолчал, обдумывая услышанное. Царь явно сгущал краски, но доля правды в его словах, безусловно, была. Митридат действительно наращивал силы, а Вифиния находилась на острие возможного конфликта.

– Суть моей поездки как раз в том, чтобы понять, насколько серьёзна опасность. Я благодарен тебе за откровенность, царь Никомед. Теперь мне нужно увидеть царя Понта и понять его устремления. Только тогда я смогу составить полную картину и доложить Сенату.

Никомед заметно помрачнел.

– Ты едешь к Митридату?

– Такова моя задача.

– Это опасный путь. Митридат хитёр и коварен. Он очарует тебя, засыплет подарками, напоит лестью. Не верь ему, Сулла Корнелий. Не верь ни единому его слову.

– Ценю твою заботу, царь, – ответил поднимаясь. – Но бояться мне нечего. Я всего лишь посланник, а не враг. К тому же римских сенаторов не так просто очаровать.

Никомед долго уговаривал меня остаться. Обещал охоту в своих заповедных лесах, пиры с танцовщицами, прогулки на царской галере по заливу. Я вежливо, но твёрдо отказался. Каждый лишний день, проведённый здесь, был бы потерян для дела. Мне нужно было в Пергам, а оттуда – дальше на восток.

Расстались мы холоднее, чем встретились. Никомед, видимо, рассчитывал, что я стану его ходатаем перед Сенатом, буду просить для него денег и войск. Я же не обещал ничего, кроме правдивого доклада.

* * *

Пергам встретил меня палящим солнцем и резким ветром с моря. Город был великолепен. Акрополь на горе, храм Афины с колоннадой из голубоватого мрамора, театр на десять тысяч зрителей, вырубленный прямо в скале, знаменитая библиотека, уступавшая разве что Александрийской. Всё дышало древней культурой, эллинской учёностью, утончённым вкусом. Но присмотревшись, я заметил тревожные признаки. Люди на улицах были одеты бедно. Торговцы на рынке сидели с кислыми минами, и товаров у них было немного. У лавок ростовщиков толпились очереди.

Понятно, что провинция Азия подчиняется на прямую Риму, но такой упадок прежде богатого края сильно бросался в глаза. И зачем, спрашивается, отдавать сбор податей откупщикам? Им же главное – вытащить из населения всё до последнего асса. Публиканы сразу заплатят в казну определённую сумму, но затем они возьмут своё пятикратно. Даже российским чиновникам такие откаты не снились. В любом случае будет интересно послушать наместника.

Резиденция главы провинции Азия находилась в бывшем дворце пергамских царей – огромном здании, построенном ещё при Атталидах. Здесь всё говорило о былом величии: просторные залы, фонтаны во внутренних двориках, сады с экзотическими растениями. Но теперь в этих залах хозяйничали римляне, и это вызывало странные чувства.

Публий Рутилий Руф принял меня в своём кабинете – большой комнате, заваленной свитками, табличками, долговыми расписками. Сам он сидел за массивным столом из кипарисового дерева и что-то писал, не поднимая головы. Это был человек лет пятидесяти, сухощавый, с острыми чертами лица и быстрыми, цепкими глазами.

Мы с Рутилием Руфом уже знакомы. Давний друг и соратник Гая Мария, легат в Югуртинской войне, консул несколько лет назад, а теперь – наместник богатейшей провинции. Очевидно, что товарищ Мария не будет ко мне слишком расположен. Тем более сейчас он явно том месте, куда обычно назначают своих людей, чтобы те могли улучшать своё материальное положение. Судя по тому, что я видел на улицах Пергама, Рутилий Руф пользовался этой возможностью в полной мере.

– Сулла Корнелий, – произнёс он, оторвавшись от бумаг и поднимаясь мне навстречу. – Рад тебя видеть. Слышал, ты теперь сенатор и даже успел побывать диктатором.

Он говорил с лёгкой, едва заметной иронией. Словно напоминал мне, что я всё ещё молод и мои достижения – скорее случайность, чем результат заслуг.

– Приветствую, Публий Рутилий, – ответил я, усаживаясь в предложенное кресло. – Сенат направил меня оценить обстановку на наших восточных границах.

– Оценить обстановку, – усмехнулся Руф. – Громкие слова. А по сути – очередная проверка, которая ничего не изменит. Впрочем, спрашивай. Скрывать нечего.

Я не стал ходить вокруг да около.

– Провинция производит впечатление бедной. Люди едва сводят концы с концами. А ведь это Азия – богатейшая в прошлом из наших земель. Куда уходят деньги?

Рутилий Руф откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня с выражением усталого превосходства, какое бывает у старых служак, вынужденных объяснять очевидные вещи неразумным юнцам.

– Ты верно заметил, сенатор, – провинция в тяжёлом положении. Но причина не в том, что мы слишком много забираем. Причина в том, что мы слишком мало защищаем. Понимаешь, о чём я?

– Не совсем.

Руф встал и подошёл к большой карте, висевшей на стене. Он ткнул пальцем в восточную часть Малой Азии.

– Вот он, Понт. Ты знаешь, сколько кораблей у царя Митридата? Какое количество воинов имеет, и как много золота в его казне? Нет, Сулла Корнелий, даже не пытайся угадать. Скажу тебе: много, очень много. Больше, чем Рим себе может представить.

Он провёл рукой по карте, очерчивая границы.

– Митридат – не просто восточный царёк, который хочет оттяпать кусок земли. Он – угроза всему Востоку. Его шпионы работают в каждой стране, а послы плетут интриги при каждом дворе. У него есть связи с пиратами, армянским царём, парфянами. Он годами готовился к войне и сейчас вполне готов. А что у нас?

Рутилий Руф повернулся ко мне и развёл руками.

– У нас в Азии два легиона. Два! Да и те находятся в не самом лучшем состоянии. Гарнизоны в городах – ничтожны. Флота практически нет. Если Митридат ударит сейчас, провинция падёт за дни. Всё, что мы выжимаем из местного населения в виде податей, тратим на подготовку к обороне, которой у нас всё равно нет.

– Значит, – медленно произнёс я, – ты сознательно душишь провинцию огромными поборами?

– Подати взимают публиканы, – резко ответил Руф. – И признаюсь у меня нет к ним никаких претензий. Они не только заплатили деньги в казну, но и содержат местные легионы.

– Ты не боишься, что население восстанет? – спросил я. – Что эти люди, которых откупщики обирают до нитки, перейдут на сторону Митридата при первой возможности?

Рутилий Руф усмехнулся.

– Они перейдут на его сторону в любом случае. Это Восток, Сулла Корнеллий. Здесь не любят римлян. Нас терпят, потому что мы сильны. Как только появится кто-то более могущественный – они переметнутся к нему не задумываясь. Не обольщайся.

– И что же тогда делать?

– То, что я и делаю. Охранять границы и накапливать золото. А Сенату нужно как можно скорее слать сюда подкрепление.

Я помолчал, переваривая услышанное. Рутилий Руф, при всей его резкости, был прав в главном: провинция находилась в смертельной опасности. Но его действия мне всё равно казались пагубными.

– Может быть, есть способ укрепить провинцию, не доводя людей до отчаяния?

– Молодость, – Рутилий Руф вздохнул, и в его голосе прозвучало что-то похожее на отеческое снисхождение. – Ты ещё молод и полон иллюзий, Сулла Корнелий. Тебе кажется, что можно быть добрым для всех – для плебса, Сената, легионеров. Но в жизни так не бывает. Всегда кто-то платит и страдает. И сейчас страдает местное население, чтобы завтра не страдали римляне.

– Благодарю за откровенность, Публий Рутилий.

– Не за что. Передай Сенату, что Востоку нужны войска. Срочно. Иначе мы потеряем всё.

Я кивнул и уже направился к выходу, когда Руф неожиданно добавил:

– Будь осторожен, Сулла Корнелий. Митридат – опасный противник. Не такой, как германцы. Те лезут напролом, а этот хитёр. Он попытается тебя запутать, обмануть, купить. Не поддавайся.

– Постараюсь, – ответил я и вышел.

В Пергаме я провёл ещё несколько дней. Осмотрел укрепления, посетил арсенал, поговорил с командирами местных гарнизонов. Всё, что рассказывал Рутилий Руф, подтверждалось. Два легиона были укомплектованы едва наполовину. Оружие старое, требующее замены. Запасы продовольствия на складах – минимальны. Флот, базировавшийся в Эфесе, насчитывал всего два десятка кораблей, и те в плохом состоянии.

Но было и другое. Я видел лица простых людей. Греков, фригийцев, лидийцев – всех тех, кого римские публиканы обложили непосильными податями. В их глазах читались страх и затаённая ненависть. И точно не к Митридату.

Вспоминаю уроки из прошлой жизни. Книги и фильмы говорили, что империи редко рушатся от внешних ударов. Сначала они гниют изнутри, когда люди перестают верить в справедливость власти. Если налоги становятся грабежом, а закон – орудием угнетения, то никакая власть не сможет долго держаться. И здесь, в Азии, этот процесс шёл полным ходом.

Впрочем, долго обдумывать уроки истории мне не дали. Письмо от Ариарата VII, царя Каппадокии недвусмысленно заставило поменять мои планы. Царь или его помощник писал на изысканном греческом, с цветистыми оборотами и многочисленными ссылками на богов.

«Ариарат, милостью богов царь Каппадокии, приветствует достопочтенного Суллу Корнелия, сенатора римского народа. До меня дошли вести, что ты направляешься на Восток с миссией мира и доброй воли. Я хочу видеть тебя в моей столице, чтобы обсудить дела, касающиеся безопасности наших государств. Мой дом открыт для тебя, и я приму тебя со всеми почестями, каких заслуживает посланник великого Рима. Знай, что Каппадокия, как и всегда, верна союзу с Римской республикой и ищет защиты от общего врага, чьё имя тебе известно».

Далее следовали обычные заверения в дружбе и почтении. Я отложил письмо и задумался. Каппадокия была ещё одним слабым звеном в обороне римского Востока. Её царь был молод и неопытен. Страна раздиралась внутренними противоречиями. Ходили слухи, что Митридат желает посадить на каппадокийский трон своего ставленника – марионеточного царя, который бы плясал под понтийскую дудку. Должен ли Рим вмешаться?

В любом случае нужно ехать и разбираться на месте. Но прежде следовало закончить дела в Пергаме и отправить отчёт в Сенат.

Я сел за стол и начал писать. Описывал состояние провинций, опасность, исходящую от Митридата, нехватку войск и флота. О действиях публиканов говорил сдержанно, но прямо: они подрывают доверие к Риму и толкают местное население в объятия врага. Закончил отчёт предложением: немедленно усилить восточные гарнизоны и направить в Азию дополнительные легионы.

Запечатав письмо, я вызвал одного из прикреплённых мне людей.

– Доставить в Рим лично в руки председателю Сената, – сказал я ему.

– Будет сделано, сенатор. Отправим отряд сегодня же.

Через три дня я покинул Пергам и направился к побережью. Мой путь лежал в Каппадокию, и добираться туда предстояло морем. В порту меня ждала быстроходная бирема, любезно предоставленная Рутилием Руфом, желающего как можно скорее избавиться от моего присутствия. Впрочем, команда была подобрана из опытных моряков, знавших здешние воды как свои пять пальцев, так что я был не в обиде.

Мы вышли в море на рассвете. Солнце поднималось из-за горизонта, окрашивая воду в розовато-золотые тона. Берег Малой Азии постепенно отдалялся, превращаясь в тонкую полоску на горизонте. Ветра не было, и гребцы мерно взмахивали вёслами, задавая ритм. Я стоял на носу корабля и смотрел на море. Оно было спокойным, почти зеркальным. Ни одного паруса на горизонте, ни одной подозрительной точки.

– Пиратов здесь больше нет, – заметил я, обращаясь к капитану.

Тот вежливо кивнул.

– Верно, господин. Ещё год назад в этих водах нельзя было пройти и десяти стадий, чтобы не наткнуться на разбойников. Теперь – тишина.

Вспоминаю операцию Марка Антония. Разделённый на мелкие отряды флот тогда сделал почти невозможное – за несколько недель очистил море от пиратских шаек. Их базы были сожжены, корабли потоплены или захвачены, главари казнены. Оставшиеся в живых бежали на восток, в Киликию, под защиту тамошних царьков. Но даже там они теперь сидели тихо, не решаясь высунуться.

Глядя на скалистые берега, мимо которых мы проплывали, понимаю, почему пираты так любили эти места. Бесчисленные бухты, глубокие гроты, скрытые от глаз, узкие проливы между скал – идеальное убежище для тех, кто живёт морским разбоем. Можно спрятать целый флот, и никто не найдёт. В греческих мифах именно здесь Одиссей сражался с циклопами и сиренами. Совсем не зря их сюда поместили.

На эта тишина казалась мне обманчивой. Слишком много сил ушло на то, чтобы её добиться. Слишком много кораблей было потеряно. И слишком быстро всё могло измениться.

– Что слышно о Митридате? – спросил я капитана. – Говорят, у него сильный флот.

– Говорят, сильный, – осторожно ответил капитан. – Но мы о нём мало знаем. Понтийские корабли редко заходят в наши воды. В основном держатся у своих берегов.

– А о царе? Какой он?

Капитан пожал плечами.

– Разное говорят. Одни – что он чудовище, пьёт яды и убивает всех, кто на него косо посмотрит. Другие – что справедлив и щедр, и грекам под его властью живётся лучше, чем под рукой Рима.

– А ты сам что думаешь?

– Думаю, что правда где-то посередине, – усмехнулся капитан. – Цари везде одинаковы. Все хотят власти, денег и славы. А нам, простым людям, лишь бы война нас не задела.

Киваю и снова смотрю на горизонт. Где-то там, за синей полосой моря, лежала Каппадокия. А за ней – Понт, царство Митридата. Царство, которое, по словам одних, было оплотом порядка и справедливости, а по словам других – рассадником зла и коварства.

Кому верить? Как всегда, никому. Надо смотреть самому.

Корабль мягко покачивается на волнах. Солнце поднимается всё выше, заливая палубу ярким светом. Я закрываю глаза и пытаюсь представить, что ждёт меня впереди. Двор Ариарата, молодого царя, напуганного могуществом соседа. Потом, если удастся, – двор самого Митридата, загадочного и грозного владыки Востока. Двор, где решаются судьбы народов и каждое слово может стоить жизни.

Где-то в глубине души я чувствую странное возбуждение. Это было похоже на то чувство, которое охватывает перед битвой – смесь страха и азарта, когда понимаешь, что назад пути нет, и остаётся только идти вперёд.

Здесь, на востоке, начинается новая глава моей жизни. И я ещё не знаю, чем она закончится. Но осознаю одно: назад не поверну. Хватит прятаться и ждать. Пора действовать, смотреть, понимать. Этот мир огромен и сложен, и я только начинаю его постигать. Впереди – Каппадокия, Митридат и, возможно, самая большая война, которую видело это столетие.

Волны бьются о борт корабля. Вёсла мерно вздымаются и опускаются. Я стою на палубе и смотрю, как далеко впереди, там, где море смыкается с небом, медленно проступают очертания далёкого берега.