Текст книги "Олег - диктатор Рима? Том 2 (СИ)"

Автор книги: Вадим Шведов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Глава 35

Дом Марка Ливия Друза стоял на Палатинском холме, но не на самой его вершине, где теснились особняки древнейших патрицианских родов. Он был расположен чуть ниже, на просторной террасе, откуда открывался вид на Форум и Капитолий. Этот большой дом, выстроенный из светлого травертина, выделялся своей колоннадой коринфского ордера вдоль главного фасада. Вход его украшал родовой знак Ливиев в виде двух дубов и постоянно служил напоминанием, что предки Друза были плебеями, получившими известность не древностью крови, а службой Риму.

Атриум встречает двух важных гостей полумраком и строгой красотой. Пол выложен чёрно-белой мозаикой с геометрическим узором. В центре – имплювий, прямоугольный бассейн для дождевой воды. Стены атриума расписаны фресками, но краски уже поблёкли, а штукатурка кое-где пошла трещинами. Сам дом непривычно пуст. Все рабы отосланы подальше.

Квинт Поппедий Силон расположился на почётном месте, спиной к стене с фреской, изображающей Марса и Рею Сильвию. Он высок, широк в плечах, с грубым, обветренным лицом землевладельца и воина. Его руки, лежащие на столе, покрыты шрамами – не только от меча, но и от плуга. Силон из племени марсов, горного народа, что живёт к востоку от Рима. Марсы славятся храбростью и упрямством, да и сам Силон не раз водил свои когорты в бой под римскими орлами. Теперь он сидит в доме римского трибуна и ждёт долгожданного разговора. Ждёт, впрочем, без всякого подобострастия – как равный.

Гай Папий Мутил устроился напротив. Он из самнитов – народа, что веками воевал с Римом и был покорён лишь после долгих и кровавых войн. Мутил ниже Силона ростом, но сложен также крепко. У него цепкий, острый взгляд человека, привыкшего просчитывать ходы наперёд. Он не воин, как Силон, а скорее политик, организатор, вождь. Его одежда дороже, чем у товарища. Но в глазах горит тот же огонь – огонь неутолённой гордости, огонь народа, который помнит о былом величии и не желает мириться с участью вечно второго.

Стол между собеседниками заставлен едой. Друз не поскупился: свежий хлеб, оливки, сыр из Апулии, жареная рыба, запечённые в меду фрукты. Вино – фалернское, лучшее, какое нашлось в погребах. Но гости всё ещё не прикоснулись к еде. Они ждут хозяина, который отошел проверить, точно ли никого нет в соседних комнатах.

Наконец, Друз возвращается и проходит к столу. Он опускается на своё место – не во главе, а как бы между ними, подчёркивая, что здесь все равны. Марк Ливий берёт кувшин, и сам разливает вино по кубкам. Длинные, тонкие пальцы, гладко выбритое лицо, правильные, почти красивые черты лица говорили всем своим видом, что он политик, но никак не воин. Тени под глазами, и складка на лбу, что появляется у людей, вынужденных постоянно принимать трудные решения, только подчёркивали его жизненные интересы.

– Рабов нет, – произносит Друз, ставя кувшин. – Никто не услышит. Говорите свободно.

Силон пьёт медленно, словно смакуя удовольствие от дорогого вина. Затем ставит кубок на стол и смотрит прямо на Друза.

– Хорошее вино. У тебя всегда было хорошее вино, Марк Ливий. Жаль, что повод для встречи не столь приятен, как это фалернское.

– Повод важный, – отвечает Друз. – И я хочу сразу перейти к делу.

Мутил криво усмехается. Впрочем, к этому все давно привыкли. Когда одна сторона рта поднимается выше другой, никакой красоты не получится, как ни пытайся.

– Ты всегда спешишь, Друз. Дурная римская привычка. У нас в Самнии, сначала едят, потом говорят о деле. Но ладно, мы не в Самнии. Спрашивай.

Друз откидывается на спинку кресла, и его складка на лбу становится глубже. Он смотрит на обоих гостей по очереди – сначала на Силона, потом на Мутила. Затем говорит медленно, словно взвешивая каждое слово:

– Митридат. Понтийский царь. Зачем ему этот закон?

Силон и Мутил переглядываются. Друз замечает короткий, едва заметный обмен взглядами, но не показывает вида.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Силон.

– Я имею в виду золото. Вы получили от Митридата деньги на подготовку выступления. Было даже тайно доставлено оружие – об этом тоже знаю. Я и сам участвую в этом деле, так что не нужно притворяться. Но я хочу понять: зачем Митридату закон о гражданстве для италиков? Не надо отговорок. Деньги передали вы мне, но я уверен, что это вновь интрига от понтийского царя. Мне нужно объяснение. Ладно, италикам необходим закон. Свобода, права, место в Сенате, – всё это понятно и очевидно. Но Митридат? Он ненавидит Рим. Зачем ему давать Риму новых граждан? Зачем усиливать врага, пусть даже и вашими руками?

Наступает тишина. Слышно только, как потрескивают фитили масляных ламп и где-то далеко, в саду, стрекочут цикады. Силон смотрит на свои руки, лежащие на столе. Потом поднимает глаза.

– Ты сам знаешь ответ, Друз. Затем и позвал нас, чтобы подтвердить свои догадки. Хорошо, я скажу. Митридату нужна война. Не здесь, не в Италии. Война на Востоке. Против него Рим выставит свои легионы – те, что сейчас стоят в Азии, и те которые пришлют из Рима. Но если в этот самый момент здесь, в Италии, вспыхнет восстание, Риму придётся разрываться. Часть войск пойдёт на восток, а часть останется здесь. А может, и вовсе никуда не двинутся – если дела пойдут плохо. И тогда у Митридата будут развязаны руки. Он захватит наши провинции без особого труда.

– Значит, мы – отвлекающий удар? – спрашивает Друз. Голос у него оставался ровным и даже почти спокойным. Но пальцы, сжимающие кубок, в этот момент побелели от напряжения.

– Именно, – кивает Силон. – Мы свяжем Риму руки здесь, пока Митридат будет воевать на Востоке. Каждый получает своё.

Друз медленно ставит кубок на стол. Смотрит на вино, на тёмную поверхность, в которой отражается огонёк лампы.

– А если закон примут? – спрашивает он. – Если Сенат согласится дать италикам гражданство? Ведь этот закон уже пытался протащить Гай Марий. И совсем недавно был бунт Сатурнина – он тоже требовал прав для италиков. Если Сенат увидит, что италики готовы воевать за свои права, он может уступить. И тогда не будет восстания. Будет мир. Рим усилится. Он получит сотни тысяч новых граждан – лояльных, благодарных, готовых служить в легионах и платить налоги. Разве это на руку Митридату? Неужели он этого хочет?

Мутил резко подаётся вперёд. Его стул скрипит по мозаичному полу. Глаза самнита сужаются.

– Вот теперь ты подошёл к главному, Друз, – говорит он тихо, но в голосе звенит металл. – Спрашиваешь, зачем Митридату этот закон. А я спрошу тебя: какой именно закон? Тот, что предлагал Марий? Или тот, что предлагал Сатурнин? Или, может быть, тот, что придумал Сулла?

Друз хмурится.

– Сулла? Он не предлагал никакого закона.

– Не предлагал открыто, – соглашается, Мутил. – Но все знают, кто на самом деле стоял за проектом Мария. Марий – старый солдат, он не способен на такие тонкие ходы. А вот Сулла… Сулла Корнелий – человек-загадка. Появился из ниоткуда, взлетел до диктатора, провёл в жизнь кучу новшеств, а потом тихо ушёл в тень. И во время своего возвышения он что-то говорил о гражданстве для италиков, верно?

– Было такое, – неохотно признаёт Друз. – Сулла предлагал дать гражданство тем, кто отслужит в легионах.

– Именно! – Мутил ударяет ладонью по столу. Кубки подпрыгивают, вино выплёскивается на скатерть. – Он предлагал дать права простым людям, но без политической власти! Гражданство второго сорта! Ты можешь голосовать, но только в нескольких трибах. Твои голоса потонут среди голосов римской черни. Ты можешь служить, но не можешь стать сенатором. Ты получаешь обязанности, но не получаешь прав! Это не гражданство. Это новый вид рабства – более мягкий, более хитрый, но всё равно рабство.

– Сулла хотел усилить Рим, – возражает Друз. – Он думал о государстве.

– Он думал о своём кармане! – резко перебивает Силон. – И о власти патрициев. Его закон дал бы Риму новых солдат и налогоплательщиков, но не дал бы Италии новых лидеров. Сенат остался бы в руках старых семей. Всё осталось бы как прежде – только у Рима стало бы больше людей. Нас это не устраивает.

Мутил подхватывает, и в голосе его звучит едва сдерживаемая ярость:

– Твой закон, Друз, – другое дело. Если примут его, италики получат полное гражданство. Мы войдём во все трибы, получим места в Сенате. Станем не просто римлянами – мы станем хозяевами Рима. Потому что нас больше. Наши голоса перевесят голоса римской черни. Наши кандидаты займут магистратуры. Вот что нужно нам. Вот что нужно Италии. И вот что нужно Митридату.

– Митридату? – Друз поднимает бровь. – Ему-то зачем это?

– Потому что он понимает то, чего не понимаешь ты, – говорит Силон. – Твой закон не усилит Рим, Марк Ливий. Он разрушит его. Старые патрицианские роды никогда не смирятся с тем, что какие-то марсы и самниты будут указывать им, как жить. Начнётся гражданская война. И вот тогда Митридат ударит. Мы будем драться здесь, в Италии, а он – на Востоке. Риму конец.

Наступает долгая пауза. Друз сидит неподвижно, глядя перед собой. Его лицо ничего не выражает, но пальцы снова сжимают кубок. Силон и Мутил ждут. Наступила такая тишина, что казалось, её можно потрогать руками.

Наконец, после почти минуты молчания, Друз решается сказать:

– Сенат никогда не примет мой закон.

– Знаем, – отвечает, Мутил. В его голосе слышится мрачное удовлетворение. – Мы и не рассчитывали.

– Тогда зачем? – Друз поднимает глаза. – Зачем мне вносить закон, который обречён на провал?

– Чтобы у нас был повод, – говорит Силон. Он встаёт из-за стола и начинает медленно прохаживаться по комнате. Его тень скользит по стенам, фрескам с изображениями предков Друза, по старым маскам, что смотрят пустыми глазницами со своих полок. – Мы внесём закон. Сенат его отвергнет. И тогда скажем: Рим не оставил нам выбора. Рим отказал нам в правах. Рим унизил нас. И мы возьмём оружие.

– Вы хотите войны, – внезапно заключает Друз.

– Мы готовы к войне, – поправляет его Мутил. – Всё готово. Оружие припрятано. Люди предупреждены. Ветераны, что служили в легионах, встанут под наши знамёна. Это не будут толпы необученных варваров, как те германцы, которых разбил Сулла. Это будут обученные, дисциплинированные солдаты, которые знают римскую тактику и римские слабости. Легионы пойдут на легионы. Римляне сами учили воевать италиков. А теперь они повернут оружие против учителей.

Друз встаёт. Он отходит к окну, выходящему в тёмный сад. Ночь уже полностью вступила в свои права. Звёзды горят над Римом, холодные и равнодушные. Где-то вдалеке лает собака. Город спит, не подозревая, что в доме народного трибуна решается его судьба.

– Это большой риск, – говорит Друз не оборачиваясь. – Огромный риск. Если мы проиграем…

– Если мы проиграем, нас распнут на крестах вдоль Аппиевой дороги, – спокойно отвечает Силон. – Я это знаю. И Мутил знает. И ты знаешь. Но если мы выиграем… – он делает паузу. – Награда будет велика.

Друз оборачивается. Лицо его, освещённое лунным светом, льющимся из окна, кажется бледным, почти призрачным.

– Митридат получит Восток, – говорит он. – Италия получит свободу и власть над Римом. А что получу я?

Силон и Мутил переглядываются снова.

– Ты получишь корону, Марк Ливий Друз, – говорит Силон тихо, почти шёпотом, хотя в доме никто не может их услышать. – Когда Рим падёт и старые патрицианские роды будут сломлены, Италии будет нужен лидер. Тот, кто объединит наши народы и поведёт их к величию. Мы, италики, поддержим тебя. Ты наш человек и станешь избранным царём Италии.

Марк Ливий на миг замирает. Он ошеломлённо смотрит на гостей, а затем вдруг закрывает глаза. В его голове мелькают образы короны, трона и власти. Власти, о которой он не смел и мечтать. Власти, которая заставит замолчать всех тех, кто годами шептал за его спиной: «Плебей. Выскочка. Ливии всегда были вторым сортом». Друз догадывался, что рано или поздно италики ему предложат стать царём. Им просто необходим будет тот человек, что сможет объединить враждующие силы. Да, правильно всё-таки он всё рассчитал и вступил в этот опасный сговор. Но одно дело представлять в своих смелых фантазиях, а совсем другое – слышать наяву…

– Рим всё равно силен, – произносит он наконец, открывая глаза. – Даже если вы поднимете всех италиков, Рим выстоит. У него слишком много легионов. Слишком много людей. Слишком много ресурсов.

– Ты прав, – неожиданно соглашается Мутил. Он подходит к столу, берёт свой кубок и делает большой глоток. – Одни мы не справимся. Италики против Рима – это тяжёлая война, но мы её проиграем. Нас просто задавят числом. Но если Риму придётся воевать с двумя противниками… Если одновременно с нашим восстанием Митридат ударит на Востоке со всей своей армией, кораблями, союзниками… – он ставит кубок на стол и смотрит на Друза горящими глазами. – Тогда у Рима не будет шансов. Против италиков и Понта ему не выстоять. Он рухнет. Обязательно рухнет.

– Митридат готов? – спрашивает Друз. Его голос звучит хрипло.

– Он готов, – отвечает Силон. – Его войско огромно. Сотни тысяч пехоты, десятки тысяч конницы, флот в сотни кораблей. Армянский царь, пираты Киликии, греческие города в Азии – его союзники. Совсем скоро царь Понта присоединит и Каппадокию. Сейчас он ждёт только сигнала – нашего восстания. Когда Рим пошлёт свои легионы против нас, Митридат ударит.

Друз отходит от окна и возвращается к столу. Опускается в кресло, берёт кувшин и наливает себе ещё вина.

– Хорошо, – говорит он. – Допустим, всё получится. Допустим, Рим падёт, а я стану царём. А что дальше?

– Потом будет счастливая и богатая жизнь, – отвечает Силон. – Но сначала нужно победить. Митридату, конечно, придётся отдать Восток. Мы всё равно его не удержим. Нам главное – чтобы Италия была свободной.

– Свободной, – повторяет Друз. Он смотрит в свой кубок, словно ищет там ответы на вопросы, которые боится задать вслух.

Мутил поднимается. Его стул снова скрипит по полу.

– Уже поздно, Марк Ливий. Нам пора уходить. Подумай над тем, как лучше всё провернуть. Но не думай слишком долго. Время уходит, а царь Понта не любит долго ждать.

– Мы верим в тебя, Друз. Ты – наша надежда. Не подведи, – добавляет Силон.

Гости уходят – не через главный вход, а через боковую дверь, ведущую в сад. Оттуда, через заднюю калитку, они выйдут на тихую улочку, где их ждут кони и верные люди. Никто не увидит, как два вождя италиков покидают дом народного трибуна. Никто не узнает, о чём они говорили этой ночью.

Друз остаётся один. Он сидит за столом, уставленным остатками ужина, и смотрит на догорающие лампы. В доме тихо, и только цикады в саду продолжают свою бесконечную песню.

Он снова думает о прошедшем разговоре. Будет война. Настоящая, большая война – не пограничный конфликт, не усмирение варваров, а гражданская война, которая расколет Италию на части. Война, которая унесёт десятки, может быть, сотни тысяч жизней.

И он, Марк Ливий Друз, будет одним из тех, кто развязал эту войну.

Друз пытается представить себе будущее. Рим в огне, легионы сражаются на улицах, Форум залит кровью. Потом – победа. Италики входят в Сенат, занимают места, на которых веками сидели Манлии, Юлии, Эмилии. Он сам, Друз, стоит на Рострах и принимает корону из рук своих соратников. Царь Италии. Царь Рима. Повелитель всего полуострова.

Сердце его бьётся быстрее при этой мысли. Марк Ливий не может отрицать: мысль пьянит. Она пьянит сильнее, чем фалернское вино. Пьянит сильнее, чем что-либо в его жизни.

Друз поднимается и начинает ходить по таблинуму. Его тень мечется по стенам, фрескам, портретам предков. Он останавливается перед портретом своего отца. Марк Ливий Друз-старший был цензором, консулом, триумфатором. Он провёл аграрные законы, боролся с Гаем Гракхом, до конца жизни отстаивал интересы сенатской аристократии – оптиматов. И при этом всегда был плебеем. Всегда был «человеком из Ливиев». И патриции никогда не давали ему об этом забыть.

Друз-младший помнит. Помнит, как ещё мальчишкой его не приняли в одну из коллегий, потому что «там собираются только потомки patres». Помнит, как его мать, происходившая из патрицианского рода Корнелиев Сципионов, смотрела на мужа с плохо скрываемым презрением. Помнит, как на Форуме какой-то старый сенатор, имени которого он даже не запомнил, сказал при всех: «Чего ещё ждать от Ливия? Они все одинаковы – выскочки, которые лезут в господа».

В нём всегда жило чувство, что он чужой среди своих. Что, как бы высоко ни поднялся, патриции никогда не примут его за равного. Он может стать народным трибуном, претором, консулом – для них Друз всегда останется плебеем, человеком второго сорта.

И вот теперь ему предлагают корону. Корону, которая сотрёт все различия. Корону, которая заставит этих спесивых патрициев склониться перед ним. Корону, которая даст ему то, чего не дали все его победы и достижения – уважение, страх и власть. Настоящую власть, а не ту игрушечную, которой обладают римские магистраты на свой годичный срок.

Друз смотрит на портрет отца и тихо говорит в пустоту:

– Я подниму наш род на немыслимые высоты. Ливии станут царями.

Он возвращается к столу и поднимает свой кубок. Дорогое вино выпивает залпом, уже совсем не чувствуя вкуса. Потом идёт в спальню. Скоро он должен будет внести в Сенат свой закон. Закон, который изменит всё. Закон, который приведёт к войне.

Друз ложится в постель, но сон не идёт. Марк Ливий лежит с открытыми глазами и смотрит в темноту. И в этой темноте ему видятся картины будущего. Рим в огне. Италийская конфедерация с новой столицей – может быть, в Корфинии, может быть, здесь, в Риме. Он сам, в пурпурной мантии и золотом венце, восседает на троне. Перед ним склоняются бывшие патриции – те самые, что когда-то смеялись над его плебейским происхождением. Теперь они молчат. Теперь они боятся. Теперь они служат ему.

Друз улыбается в темноте.

– Царь, – шепчет он одними губами. – Царь Марк Ливий.

Глава 36

Тарс встречает меня невыносимой жарой и запахом гниющей рыбы. Порт кишит народом: грузчики таскают амфоры с маслом, торговцы орут на покупателей, какие-то подозрительные личности шныряют между складами. Город большой, богатый, но грязный. Узкие улочки завалены отбросами. В канавах хлюпает зловонная жижа. После опрятных городов Вифинии и великолепия Пергама это выглядит особенно удручающе.

Останавливаюсь в доме наместника. Тот суетится, кланяется, обещает всяческую помощь. От него узнаю то, что уже начал подозревать: царь Ариарат VII, обещавший лично прибыть в римскую провинцию, так и не появился.

– Где он? – спрашиваю, стараясь говорить спокойно.

Наместник разводит руками. Растерянное и испуганное лицо римлянина явно показывает страх потерять своё тёплое местечко.

– Не могу знать, сенатор. Мы ждали его у Киликийских ворот. Выставили почётный караул, но царь не прибыл.

– Когда он должен был появиться?

– Ещё неделю назад.

Отпускаю наместника и вызываю гонцов. Приказываю им немедленно отправляться на север, к перевалам, и найти царя Ариарата. Пусть разыщут его и передадут, что римский сенатор ждёт его в Тарсе. Если царь не может прибыть сам, пусть хотя бы объяснит причину.

Гонцы уходят, а мне остаётся ждать.

Дни тянутся медленно. Я не привык сидеть без дела и потому начинаю изучать окрестности. Тарс стоит на реке Кидн, в плодородной долине, окружённой горами. Место стратегически важное: здесь проходят торговые пути с востока на запад, из глубин Азии к морю. В порту грузятся корабли с зерном, шерстью, строевым лесом. Богатство течёт через этот город рекой. Но римской власти здесь почти не чувствуется.

Выезжаю за границы столицы и вижу совсем другую картину. Между греческими городами, разбросанными по побережью, лежат огромные пространства. Горы, ущелья, дикие леса. На этих землях хозяйничают не римские наместники, а местные тираны – мелкие царьки, которые признают власть Рима только на словах. У каждого есть своя крепость, свой отряд головорезов, свои законы. Крестьяне боятся их больше, чем сборщиков налогов. Впрочем, передо мной пресмыкается каждый и приходится чуть ли не отбиваться от их дорогих подарков. Если бы не римская закалка, то сейчас бы точно возгордился и вступил в ненужные сношения.

Проезжаю через рыбацкие деревушки. Люди здесь живут бедно, но свободно. Они платят подати то одному тирану, то другому, а порой и вовсе откупаются от пиратов, которые время от времени наведываются с моря. Пираты… Я вспоминаю операцию Марка Антония. Мы вымели их из западного Средиземноморья, загнали в угол. Но здесь, на востоке, условия для них идеальные. Бесчисленные бухты, глубокие гроты, узкие проливы между скал. Местные царьки не прочь укрыть пиратские корабли за небольшую плату. А римский флот сюда не заходит – у нас просто нет для этого кораблей. Забавно, но местный люд говорит, что пираты на время моего присутствия решили держаться подальше от побережья Киликии. Имя Суллы Корнелия для них что-то вроде пугала. Неужели боятся, что верну сюда флот?

Но в любом случае всё это начинает складываться в неприятную картину. Римская власть в Киликии слаба до смешного. Гарнизоны стоят только в крупных городах. Патрулей нет. Дороги не охраняются. Если пираты решат обосноваться здесь всерьёз, им никто не сможет помешать. А они решат. Это лишь вопрос времени. Разбойники уже ищут новые базы взамен тех, что уничтожил Антоний. Киликия – идеальное место. Пройдёт год, может, два, и здесь появится настоящее пиратское государство. И тогда весь восток Средиземноморья окажется под их контролем.

Возвращаюсь в Тарс мрачным. А здесь ещё и гонцы ожидают меня в смущении.

– Какие новости? – спрашиваю я.

Старший из них мнётся, переступает с ноги на ногу.

– Мы не нашли царя Ариарата, сенатор.

– Как это не нашли?

– Доехали до Киликийских ворот. Там стоит наш пост. Легионеры сказали, что царь так и не пересекал границу провинции. Они вообще не видели никакого каппадокийского посольства.

Чувствую, как внутри закипает злость. Сначала обещает прибыть, а потом не появляется. Теперь выясняется, что он вообще не выезжал из своей Каппадокии. Меня водят за нос.

– Лошадей, – говорю я наместнику коротко. – И людей. Мне нужен небольшой отряд. Поеду в Каппадокию сам.

Тот бледнеет. Если с посланцем такого уровня что-то случится, то о карьере в Риме можно забыть сразу.

– Сенатор, это опасно. Перевалы кишат разбойниками. А в Каппадокии сейчас неспокойно. Говорят, Митридат…

– Мне нужны проводники и охрана, не больше десяти человек всех, – перебиваю я. – Остальное неважно. Выполняйте.

Отряд собрался за несколько часов – пара проводников из местных жителей, знающих горы и восемь легионеров. Смотрю на последних и понимаю: в бою от этих толку будет мало. Рядовые бойцы, пусть и привыкшие к суровой жизни. Впрочем, они особо и не надобны. Мне нужны люди, которые знают дорогу. Защищаться смогу и сам. Охрану взял для проводников, – от волков отбиваться, да местных бандитов распугивать.

Выходим на рассвете. Солнце ещё не поднялось над горами, воздух прохладен и свеж. Впереди – узкая тропа, уходящая вверх, в скалы.

Я не знаю, что ждёт меня в Каппадокии. Но точно знаю одно, – Ариарат вряд ли решил надо мной посмеяться. Римский сенатор, посланец Сената – не тот человек, которого можно проигнорировать.

* * *

Меня зовут Тимарх. Я родом из Тарса и уже пятнадцать лет вожу караваны через Киликийские ворота. За эти годы я видел всякое. Видел, как разбойники вырезают целые караваны. Видел, как снежные лавины сходят с гор и хоронят под собой людей. Видел, как римские легионеры проходят через перевал, чеканя шаг, и как местные царьки трясутся от страха при одном упоминании Рима. Но то, что я вижу сейчас, не укладывается у меня в голове.

Римский сенатор идёт впереди.

Он идёт быстро, совершенно не уставая и даже не сбивая дыхания. Идёт так, будто вышел на утреннюю прогулку, а не в тяжёлый поход. Тропа крутая, камни осыпаются под ногами, а он словно шагает по набережной Тарса. Мы, местные, привыкшие к этим горам с детства, едва поспеваем за ним. Нам вновь и вновь приходится просить его сбавить темп. Это ненормально, совершенно ненормально. Я смотрю на его спину – прямую, широкую – и пытаюсь понять, что это за человек.

Сулла Корнелий. Бывший диктатор Рима. Победитель германцев и пиратов. О нём ходят легенды. Говорят, он получил свои боевые навыки от самого Марса. Говорят, он не чувствует ни холода, ни боли. Говорят, он вообще не человек.

Сейчас, глядя на него, я начинаю верить в эти слухи.

Мы поднимаемся всё выше. Тропа вьётся между отвесных скал. Справа – каменная стена, уходящая в небо. Слева – пропасть, дна которой не видно. Чем выше мы забираемся, тем толще становится слой снега. Он лежит повсюду: на скалах, ветвях редких деревьев, самой тропе. Под ногами хрустит. Воздух становится разреженным, дышать трудно.

Я кутаюсь в тёплый, шерстяной плащ, но холод всё равно пробирает до костей. Мои спутники тоже дрожат, перебрасываются короткими фразами, жалуются на погоду. А сенатор идёт в лёгкой тунике и странных штанах. Без шапки. И ему хоть бы что.

На перевале нас встречает римский пост. Маленькая каменная башня, прилепившаяся к скале, как ласточкино гнездо. Легионеры выходят наружу, узнают сенатора, вытягиваются в шеренгу и приветствуют высокое начальство. Сулла Корнелий подходит к ним, называет своё имя. Его записывают в книгу – как обычно, записывают всех сенаторов, проезжающих через пост. Чтобы, если что-то случится, было понятно, где его искать, а главное, выяснить, кто виноват.

Я смотрю на эту церемонию и чувствую, как во мне закипает злость. Вот, значит, как. Для сенаторов – особый учёт. Их жизни священны. Их ищут, если они пропадают. А если исчезнет простой караванщик вроде меня – кто обо мне вспомнит? Кто запишет моё имя в книгу? Легион на перевале стоит не для защиты простых людей. Он здесь для того, чтобы охранять важных персон, вроде этого Суллы. Всё для них. Всё ради них.

Я сплёвываю в снег и отворачиваюсь. Мы идём дальше.

Погода на перевале безветренная и солнечная. Снег искрится под лучами солнца так, что больно смотреть. Но стоит нам спуститься в хвойный лес, как всё меняется. Солнце исчезает за кронами огромных елей. Сразу становится сумрачно и холодно. Сырой ветер задувает снизу, из ущелья. Он пробирается под одежду, лижет лицо ледяным языком. Я снова кутаюсь в плащ, но это не помогает. Холод идёт изнутри, откуда-то из костей.

Мы останавливаемся на ночлег. Разводим костёр, готовим нехитрую еду. Я сижу у огня, протягиваю к нему окоченевшие руки и думаю только о том, как бы согреться. Мои товарищи тоже жмутся к костру. Все, кроме одного.

Сулла Корнелий снова куда-то уходит.

Он делает это каждую ночь. Когда мы разбиваем лагерь, Сулла Корнелий исчезает в темноте. Я не знаю, что он там делает. Может, молится своим римским богам. Может, просто гуляет. Но факт остаётся фактом: сенатор почти не спит. Утром он выглядит таким же бодрым, как вечером. На его лице нет следов усталости. А ведь мы идём уже несколько дней. Лошади и те выбились из сил.

Но самое странное происходит на шестой день пути.

Мы выходим из леса на голые скалы. Здесь, наверху, всё гудит от шума воды. Бурные водопады обрушиваются с уступов, сливаются в пенистые потоки, ревут в ущельях. В воздухе стоит водяная пыль. Камни под ногами скользкие от брызг. Идти трудно и опасно.

Сулла Корнелий вдруг останавливается и объявляет привал. Внезапный привал. Мы разбиваем лагерь, радуясь возможности хоть немного отдохнуть. А он…

Он начинает лазить по скалам.

Я не верю своим глазам. Римский сенатор, человек, ещё недавно правивший величайшей державой мира, карабкается по отвесным утёсам, как горный козёл. Его пальцы цепляются за малейшие выступы. Его тело движется с такой лёгкостью и точностью, словно занимался этим всю жизнь. Он перепрыгивает с камня на камень, взбегает по почти вертикальным склонам, балансирует на краю пропасти.

Но самое страшное – его лицо.

На нём написана радость. Дикая, почти безумная радость. Он улыбается. Он хохочет. Он взбирается всё выше и выше, и каждый его мускул дрожит от наслаждения. Кажется, что он получает от этого лазания такое удовольствие, какое обычный человек испытывает от объятий любимой женщины или от кубка доброго вина после долгого рабочего дня.

Мы стоим и смотрим, открыв рты.

– Что он делает? – шепчет Никон, самый молодой из нашего отряда.

Не отвечаю. У меня нет слов. Я вижу, как мои товарищи переглядываются. В их глазах читается страх. Тот самый, первобытный страх, который испытывает человек, столкнувшийся с чем-то непонятным и неестественным.

Один из воинов, старый Менекрат, трижды сплёвывает через левое плечо. Воин верит в духов и демонов, вселяющихся в человека. Сейчас легионер, наверное, думает, что наш сенатор тоже одержим.

Я и сам начинаю сомневаться. Слишком уж всё это не по-человечески. Обычный человек не может быть таким сильным. Обычный человек не может не чувствовать холода. Обычный человек не может не спать ночами. Обычный человек не может так радоваться, вися над пропастью.

Мне хочется уйти. Прямо сейчас, бросив всё, побежать обратно, вниз, в Тарс, где нормальные люди ходят по земле и не творят такого. Но я знаю, что бежать нельзя. Если мы бросим сенатора и вернёмся без него, нас казнят. Римляне не прощают такого. Они скажут, что мы убили его или продали разбойникам. И тогда – крест. А может звери в амфитеатре или что похуже.

Поэтому я стою. Мы все стоим и смотрим, как римский сенатор скачет по скалам, и молча молимся своим богам, чтобы всё это поскорее закончилось.

Наконец, он словно нарезвился. Спускается – такой же бодрый, такой же свежий, словно и не провёл полдня на скалах. Его глаза горят, а уголки губ всё ещё подрагивают в довольной улыбке. Сенатор хлопает меня по плечу.

– Хорошее место, – говорит он. – Давно так не разминался.

Я молча киваю. Мне страшно даже смотреть на него, не то что говорить. Вблизи Сулла Корнелий выглядит как обычный человек. У него обычное лицо, обычные руки, обычная римская стрижка. Но я уже знаю: за этой обычной внешностью скрывается что-то иное. Что-то тёмное и могущественное. Что-то, чему я не могу найти названия.

Мы продолжаем путь. Дорога спускается с голых скал на высокогорные пастбища. Трава здесь жёсткая, низкая, прибитая ветрами. Пасутся овцы. Пастухи смотрят настороженно и стараются с нами не разговаривать. Им нет дела до римских сенаторов и их странных спутников.

Отсюда мы начинаем движение на север, к Мазаке. Это единственное поселение в глубине Каппадокии, которое хоть как-то претендует на звание города. Все остальные «города» здесь – просто большие деревни, обнесённые глинобитными стенами. Страна бедная, суровая, забытая богами и людьми. Я здесь бывал раньше и ничего хорошего не жду.