Текст книги "Олег - диктатор Рима? Том 2 (СИ)"

Автор книги: Вадим Шведов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Прохожие оборачиваются. Кто-то кланяется, кто-то выкрикивает приветствие. Старуха с корзиной оливок останавливается, смотрит на меня с материнской теплотой и бормочет что-то вроде «да благословит тебя Юнона». Молодой легионер, стоящий у входа в таверну, вытягивается по стойке смирно и прижимает кулак к груди. Я узнаю в нём ветерана, что сражался со мной против кимвров. Коротко киваю ему, и он расплывается в гордой улыбке.

Солнце уже высоко, и жара начинает давить на плечи. Хочется в термы – смыть с себя липкое ощущение от долгого пребывания в душной курии. По пути покупаю у разносчика кувшин охлаждённой воды с лимоном и делаю несколько глотков.

И тут я замечаю её. Снова.

Далматика стоит у входа в лавку менялы и делает вид, что рассматривает какие-то безделушки на прилавке. Высокая, статная, с тяжёлым узлом тёмных волос на затылке. Её стола из тончайшей шерсти цвета морской волны ниспадает красивыми складками. Она не смотрит на меня прямо, но я знаю – женщина здесь из-за меня.

Это безумие продолжается уже вторую неделю. Куда бы я ни пошёл – на Форум, в Сенат, в термы, даже к банкиру, с которым обсуждаю выплату долгов Юлиллы – везде встречаю Далматику. Она словно тень, следующая за мной по пятам. Иногда просто стоит в стороне и смотрит. Часто проходит мимо, задевая край моей тоги – якобы случайно. Иногда заговаривает со знакомыми, но её глаза при этом неизменно обращены ко мне.

Ускоряю шаг. Сердце колотится быстрее, чем хотелось бы. Признаюсь, я растерян и не понимаю, что с этим делать.

Далматика – жена Марка Эмилия Скавра. Того самого Скавра, что только недавно восстановил своё положение после скандала с должностью цензора. Того самого, что сумел выйти сухим из воды, когда всплыли документы о его тёмных сделках. Его связи, деньги, влияние в Сенате – всё это делает Скавра опасным противником. По римским законам и обычаям супружеская измена – это не шутка. Муж, узнавший о неверности жены, имеет право убить её на месте. Меня, как человека знатного и свободного, трогать уже нельзя. Но зато путь в политику будет закрыт навсегда. От такого не отмыться. А если учесть, что Далматика – племянница самого Квинта Цецилия Метелла, то картина вырисовывается ещё более опасной.

Дохожу до терм, останавливаюсь у входа. Далматика стоит на углу. Наши взгляды встречаются. Она не отводит глаз. В её лице – странная смесь смущения и решимости. Отворачиваюсь и быстро захожу в термы. Только здесь, в полумраке раздевальни, среди клубов пара и звуков льющейся воды, я позволяю себе выдохнуть. Опускаюсь на мраморную скамью и закрываю лицо руками. Медленно выдыхаю, затем раздеваюсь и прохожу в кальдарий. Горячий пар обволакивает тело, и напряжение понемногу отпускает.

Что движет замужней женщиной, которая начинает преследовать мужчину? Кроме Далматики было и множество других ненормальных, но с ее уровнем напора мало кто мог соперничать. С таким нездоровым обожанием я впервые столкнулся лишь после своих побед на поле брани. Слава! Будь она не ладна. Легионеры до сих пор между собой называют меня Марсом. Неужели женщины этому верят? Никогда в них не разбирался. Не понимаю, что делать. Мне нужен совет, и, кажется, я знаю, к кому обратиться…

На следующий день всё повторяется. Я выхожу из дома, иду на Форум, и боковым зрением замечаю знакомую фигуру. Далматика стоит у храма Кастора и Поллукса. Сегодня она в столе бледно-жёлтого цвета, с золотой каймой по подолу. Выглядит безупречно, как и всегда. Делаю вид, что не замечаю её, и направляюсь прямиком в курию.

Заседание снова тянется бесконечно. Луций Марций Филипп предлагает отправить комиссию в Азию для оценки сил Митридата. Гай Марий требует срочно принять решение о предоставлении гражданства италикам и земли – ветеранам. Большинство отказывается. Спор, ругань… Я сижу, откинувшись на спинку скамьи, и в голове крутится одна мысль: она там, снаружи. Ждёт меня.

В перерыве заседания впервые замечаю странные улыбки в свой адрес. Слухи ползут… Любопытство. Перешёптывания за спиной. Рим – большой город, но в том, что касается сплетен, он меньше самой захудалой деревушки. Здесь все всё знают. И если кто-то заметил, что жена Скавра ходит за мной по пятам, то об этом уже говорит половина Форума.

Мне срочно нужен совет знающего человека…

Оптиматы [1] (лат. optimus – наилучший) – идейно-политическое течение в Древнем Риме во II—I вв. до н.э., которое выражало интересы сенатской аристократии – так называемого нобилитета – в противовес популярам.

Популяры [2] – идейно-политическое течение в поздней Римской республике конца II—I веков до н.э., которое противостояло оптиматам и отражало интересы плебса.

Глава 33

В последние недели Сулла стал чаще бывать у Цезарей. Прежде они общались сдержанно – всё-таки родственники не по крови. Однако две смерти подряд, сначала Юлиллы, а затем и старого Гая Юлия, сблизили их куда сильнее, чем годы формального родства. Горе, как это ни странно, связало их крепче свадебных уз. Сулла находил в этом доме то, чего был лишён в собственном – тишину, участие и неожиданное понимание.

Гай Юлий-младший, ставший после смерти отца хозяином положения, общению с Суллой не препятствовал. Напротив, он видел в нём образец для подражания, человека, сумевшего взлететь на вершину власти в таком возрасте, когда прочие молодые патриции лишь мечтают о первой мало-мальски значимой должности. Старший Цезарь при жизни отзывался о Сулле пренебрежительно, называя его то выскочкой, то дикарём, а то и вовсе человеком без роду и племени. Но Гай Юлий-младший давно понял, что отец попросту ревновал. Ревновал к успеху, славе, той лёгкости, с какой Сулла переигрывал старые семьи на их же поле.

Сам же Гай Юлий-младший считал себя умнее отца. Там, где старший действовал напролом, полагаясь на деньги, яд и связи, младший предпочитал более изощрённую тактику. Так, в Нумидии, куда Цезарь отправился вместе с Гаем Марием, он быстро понял: грубая сила и грабёж – удел простых офицеров. Сам Гай Юлий действовал тоньше. Брал в заложники детей богатых пленников, требовал выкупа и заставлял становиться доносчиками. Отказавшим высылал части детей – сперва отдельные пальцы, затем ноги, руки. До того момента пока родители не сдавались либо не кончалось само тело. В общении с равными Цезарь вёл себя ровно. С теми, кто стоял выше, Гай Юлий был сама учтивость. Тех же, кто находился в его власти, он не считал за людей вовсе.

Старый Цезарь быстро разгадал натуру младшего сына и в последние годы старался не посвящать его в личные дела. Причина была настолько же проста, насколько и ужасна: отец боялся, что сын захочет его убить. Основания для страха были. Старший брат Секст получил львиную долю наследства, а младший чувствовал себя обделённым. И ведь Гай Юлий-младший действительно подумывал о том, чтобы ускорить переход имущества в свои руки. Смерть отца избавила его от этой необходимости, и, узнав о кончине старого Цезаря, он испытал странное облегчение, смешанное с радостью.

Впрочем, обстоятельства смерти отца оставались тёмными, а потому несколько омрачили общее настроение. Секст подозревал в убийстве Гая Мария – тот не выплатил полностью обещанных денег за брак с Юлией, а теперь и вовсе перестал считать себя должным. Мать тайно винила хитроумного младшего сына. Сам же Гай Юлий-младший подозревал мать – ведь именно она по завещанию получала наибольшую часть состояния. Семейство Цезарей напоминало клубок змей, притворявшийся благопристойным римским родом. Если бы Сулла узнал всю подноготную семьи супруги, то верно ужаснулся. Наш герой же считал этот дом почти родным, а старого Цезаря – единственным злодеем в их семье.

Сулла всё ещё плохо понимал людей и оттого шёл к особняку Гая Юлия-младшего с лёгким сердцем и надеждой на совет. Дверь ему открыл раб-привратник, немолодой грек с пустым, ничего не выражающим взглядом. Такие лица бывают у людей, которые слишком много видели и слишком сильно боялись. Сулла шагнул в атриум и сразу ощутил знакомый запах – смесь благовоний, старого дерева и лёгкого аромата жасмина, который так любила Аврелия.

– Господин Гай Юлий в отъезде, – сообщил раб кланяясь. – Госпожа Аврелия дома. Она примет вас.

Сулла кивнул. Он знал, что Гая Юлия нет в Риме – несколько дней назад тот отбыл в Сицилию по поручению Сената. Какое-то запутанное дело о поставках зерна, требовавшее личного присутствия. Честно говоря, Сулла был даже рад этому обстоятельству. Ему нужен был совет женщины – доброй, умной, тонкой, понимающей то, чего он сам при всём своём опыте понять не мог.

Аврелия встретила его в таблинуме. Она полулежала на ложе, облачённая в домашнюю столу мягкого голубого оттенка, перехваченную под грудью тонким пояском. Её тёмные волосы были убраны в простую причёску, открывавшую изящную шею. При виде гостя она улыбнулась той самой улыбкой, которую Сулла всегда находил невероятно тёплой.

– Сулла Корнелий, – произнесла она, поднимаясь ему навстречу. – Ты сегодня рано. Я думала, заседания в Сенате длятся до вечера.

– Так и есть, – ответил он, опускаясь на предложенное место. – Но сегодня я ушёл раньше. Слишком много шума и слишком мало толку.

– Ты выглядишь уставшим, – заметила Аврелия, внимательно вглядываясь в его лицо. – Давай пообедаем. За едой и поговорим.

Они прошли в триклиний. Стол уже был накрыт – свежий хлеб, оливки, сыр, запечённая рыба, разбавленное вино. Никакой роскоши, обычная трапеза римского дома. Аврелия жестом отослала рабов. Те послушно удалились, и никто из них даже не пытался задержаться за дверью, чтобы подслушать разговор господ. Сулла невольно отметил эту покорность, но не смог её увязать с характером самих хозяев дома. Он знал, что иногда рабов наказывают отрезанием ушей. Тем не менее одно дело видеть покалеченных рабов, и совсем другое – винить в этом Гая Юлия, и тем более Аврелию. Казалось, у него просто не могло уложиться в голове, что эти двое на такое способны.

– Рассказывай, – сказала Аврелия, когда они остались одни.

Сулла помедлил. Он отломил кусок лепёшки, повертел в пальцах, положил обратно на тарелку.

– Меня преследует женщина, – произнёс он наконец.

Аврелия улыбнулась.

– Так в чём же печаль? Надо наслаждаться возможностями. Полагаю, половина женщин Рима не отказалась бы провести ночь с героем войны.

– Эта женщина – Далматика. Жена Марка Эмилия Скавра.

Улыбка Аврелии погасла. Она медленно отставила кубок и оценивающе посмотрела на Суллу.

– Расскажи подробнее, – попросила она.

Аврелия слушала молча не перебивая. Когда Сулла закончил, она несколько мгновений сидела неподвижно, осмысливая услышанное.

– Что думаешь делать? – спросила она.

– Поговорить с ней, – признался Сулла. – Или с её мужем. Объяснить, что я не давал повода и это всё какое-то недоразумение.

Аврелия покачала головой.

– Ты не до конца понимаешь Рим, Сулла, – сказала она мягко, почти ласково. – Если заговоришь с ней, слухи вспыхнут с новой силой. Ты дашь пищу для сплетен на месяцы вперёд. Если же пойдёшь к Скавру… – она сделала паузу. – Марк Эмилий Скавр – человек гордый. Он скорее убьёт жену, чем выслушает твои оправдания. И тебя он не простит тоже. Это будет катастрофа в любом случае.

– Что же мне делать? – спросил Сулла, и в его голосе прозвучала растерянность, которую он так старался скрывать от посторонних.

Аврелия подалась вперёд. Её пальцы легли на его запястье – лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого у нашего героя странно защемило в груди.

– Тебе нужно уехать из Рима, – сказала она твёрдо. – Надолго. Любое другое действие приведёт к конфликту, который ты сейчас не можешь себе позволить. Слухи нужно не опровергать – их надо пережидать. Время лечит такие вещи лучше любых слов.

– Но как я уеду? – возразил Сулла. – Если я покину Рим сейчас, то потеряю остатки влияния. Меня просто вычеркнут из политики.

– А если останешься, то потеряешь влияние с ещё большей гарантией, – ответила Аврелия ровным голосом. – Скавр и Метелл не успокоятся. Такой позор пережить очень сложно. Они используют любую возможность, чтобы тебя уничтожить. А Далматика… – она на мгновение отвела взгляд. – Знаешь, я могу её понять.

– Что ты имеешь в виду? – Сулла удивлённо поднял голову.

Аврелия вдруг встала со своего ложа и пересела ближе к нему. Теперь их разделяло всего несколько сантиметров. Сулла почувствовал запах её духов – лёгкий, цветочный, кружащий голову.

– Далматика видит в тебе то, чего нет в её муже, – сказала Аврелия тихо, почти шёпотом. – Силу. Ум. Молодость. Ты – другой. Ты не похож на этих старых патрициев, которые только и умеют, что кичиться предками да пересчитывать сестерции. В тебе есть огонь.

Она замолчала. Её глаза смотрели прямо в его, и в них было что-то такое, отчего у Суллы перехватило дыхание.

– Аврелия… – начал он, но Аврелия не дала ему договорить.

Одним быстрым, решительным движением она подалась вперёд и поцеловала его. Этот поцелуй был не похож на то, что Сулла ожидал. В нём не было ни робости, ни сомнения – только обжигающая, пугающая откровенность. Её губы прижались к его губам, тёплые и мягкие, и на какое-то мгновение мир вокруг перестал существовать. Не было больше ни Рима с его интригами, ни Сената, ни Далматики, ни страха перед будущим. Были только они двое в тихом таблинуме, в доме, где пахло жасмином.

Сулла ответил на поцелуй. Его руки сами потянулись к ней, обняли за плечи, прижали ближе. Где-то на краю сознания билась мысль: «Это неправильно. Она жена Гая Юлия». Но тело не слушалось разума. Слишком долго он был один, слишком много сил ушло на борьбу, слишком сильно он устал.

Всё произошло бурно и как-то естественно, словно они оба знали, что это случится. Ложе, сбившаяся стола, прерывистое дыхание, шёпот, который не предназначался ни для чьих ушей. В эти минуты Сулла не думал ни о чём. Он просто чувствовал – горячо, остро, по-настоящему.

Сулла уходил, когда за окнами уже сгустились сумерки. Аврелия проводила его до дверей. Она снова была сдержанной и спокойной, словно ничего и не случилось. Только в глубине её глаз поблёскивал какой-то новый, непонятный огонёк.

* * *

Домой добираюсь уже в темноте. Поднимаюсь в спальню, опускаюсь в любимое кресло, зажигаю масляную лампу. Огонёк дрожит, отбрасывая на стены длинные, колеблющиеся тени. Сижу и смотрю на пламя. В голове крутятся обрывки мыслей, и ни одна из них не складывается во что-то осмысленное.

Аврелия… добрая, милая Аврелия…

А ведь я действительно считал её доброй. Видел в ней участие, искренность, душевную теплоту. Мне казалось, что её слова от сердца, а забота бескорыстна. Получается, что всё это время она просто хотела меня как мужчину. И я, глупец, даже не догадывался. Не видел. Не чувствовал. Внимание красивой женщины, конечно, приятно, но зачем мне создавать себе проблемы на ровном месте? Кругом столько свободных женщин.

Какой же я идиот!

Вспоминаю преследующие взгляды Далматики. Из огня да в полымя. «Мной вертят как хотят», – думаю с горечью.

Как всё так выходит? Поднимаю голову и смотрю на своё отражение в бронзовом зеркале. На меня глядит усталый человек с осунувшимся лицом и растерянным взглядом.

– Да возьми ты себя в руки, Олег, – говорю я вслух, и звук собственного голоса приносит странное облегчение. – Учись понимать людей. Учись контролировать свои чувства. Хватит быть идиотом.

Я произношу эти слова по-русски, и они звучат в римской спальне чужеродно, словно заклинание из другого мира. Но именно русский язык возвращает мне ясность мысли и понимание того, что надо делать дальше.

* * *

Стою на вершине пологого холма и смотрю на Эпидавр, раскинувшийся внизу. Отсюда с высоты, он кажется игрушечным. Белые домики с плоскими крышами лепятся друг к другу, словно соты в улье. Узкие улочки вьются между ними, как змеи. В центре города возвышается храм Асклепия – массивное здание из светлого камня с колоннами, которые отсвечивают розоватым в лучах заходящего солнца. Вокруг храма зелень. Кипарисы, оливы, какие-то кусты с яркими цветами. Запах моря смешивается с запахом нагретой за день земли и доносится сюда, наверх, лёгким солоноватым ветерком.

Я делаю глубокий вдох. Грудь расширяется, и я чувствую, как с каждым выдохом уходит напряжение последних месяцев. Рим остался где-то далеко-далеко, за синей полосой моря, за горами и пыльными дорогами Италии. Там сейчас духота, интриги, бесконечная грызня за власть. А здесь тишина. Здесь покой. Здесь можно просто стоять и смотреть на закат, не думая о том, кто и какой нож точит за твоей спиной.

Медленно спускаюсь с холма. Дорога петляет между кипарисами. Камешки похрустывают под сандалиями. Иду один, без сопровождения. Ни охраны, ни рабов, ни клиентов. Только я и вечерний Эпидавр.

Странное чувство – быть одному в чужом городе, но не бояться. В прошлой жизни я всегда нервничал, оказавшись в незнакомом месте без компании. Теперь всё иначе. Знаю, что могу постоять за себя. Тело помнит сотни приёмов, мышцы сами напрягаются при малейшей опасности. Обычные бандиты не представляют для меня никакой угрозы. Есть чёткое понимание того, что сейчас способен противостоять чуть ли не сотне хорошо обученных воинов. Зачем тогда вообще брать с собой охрану?

Прохожу мимо небольшого святилища, посвящённого какому-то местному божеству. У входа сидит старуха и продаёт амулеты. Она поднимает на меня глаза, щурится подслеповато и вдруг улыбается беззубым ртом.

– Благословен будь, путник, – говорит она по-гречески. – Купи амулет. Асклепий хранит тех, кто носит его знак.

Беру не думая. Асклепий – бог врачевания. Здоровье с этим творящимся дурдомом мне точно нужно. Но не хочу сейчас думать о проблемах. Вхожу в город через южные ворота. Стража уважительно приветствует. Все знают, что у них в гостях важный человек, хоть и немного странный, – отказывается от всякого сопровождения и охраны.

Улочки Эпидавра уютны и опрятны. Мостовые вымощены ровными плитами, кое-где даже видны следы недавнего ремонта. Город явно не бедствует. Храм Асклепия привлекает паломников со всей Греции, а где паломники – там и деньги. Прекрасный театр, гостиницы, таверны, лавки с благовониями и лечебными снадобьями – всё это кормит местных жителей.

Останавливаюсь у лавки, где продают фигурки богов. На полке красуется целый пантеон: Зевс с молнией, Афина в шлеме, Аполлон с лирой, Марс с мечом. Беру в руки Марса. Проклятье! У него же моё лицо!

– Кто сделал эту фигурку? – с волнением спрашиваю у торговца.

– Не знаю. Нам отправляют фигурки римские ремесленники. Купите, господин. Сейчас Марса быстро раскупают, – словно помешательство какое.

Он называет цену. Торгуюсь для приличия, но в итоге плачу, не особо сбивая. Эта фигурка меня прямо потрясла. Что за срань такая творится? Надо бы выяснить позже. Не верю я в подобные случайности.

Прячу покупку в сумку и иду дальше. Навстречу попадаются прохожие. Греки, римляне, какие-то восточные купцы в пёстрых одеждах. Женщины несут корзины с фруктами. Дети с визгом носятся между колоннами портика.

Мне определённо нравится эта поездка. А ведь я не ожидал, что Сенат с такой готовностью согласится с моим предложением лично поехать на Восток и разобраться в обстановке. Прямо чуть ли единогласно поддержали, – даже слегка обидно стало. Но ничего, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Подхожу к роскошному особняку, в котором меня разместил наместник. Вот что делает статус сенатора и бывшего диктатора. Не зря, значит, надрывался. Зайти внутрь дома, впрочем, не успеваю. Прямо у порога меня встречает посыльный и передаёт письмо.

Беру, разворачиваю. Печать Гнея Петрея. Что-то точно случилось. Петрей не стал бы писать по пустякам. Поднимаюсь к себе и разворачиваю свиток.

'Сулла, друг мой, пишу тебе с тяжёлым сердцем. В Риме произошли события, которые иначе как безумными не назовёшь. Как ты знаешь, в последнее время популяры были крайне неспокойными и все требовали принять законы в пользу плебса. Впрочем, всё ограничивалось лишь публичными выступлениями и обычными возмущениями отставников. Но неожиданно народный трибун Луций Аппулей Сатурнин, пользуясь поддержкой ветеранов и городской бедноты, умудряется провести через Народное собрание самые радикальные законы. Земля для ветеранов, хлеб для неимущих, права для италиков – словом, всё то, чего годами добивались популяры, Сатурнин продавил за один месяц. Он действовал напористо, не считаясь ни с какими традициями. Ветераны, многие из которых служили под началом Гая Мария, стали его главной опорой. Они заполонили Форум, кричали, угрожали каждому сенатору, кто пытался возражать. Сенат должен одобрить волю народа, – орали голодранцы.

Оптиматы, разумеется, не стерпели. Марк Эмилий Скавр, Квинт Цецилий Метелл и их сторонники начали собирать ответные силы. На улицах произошли стычки. Неделю назад противостояние достигло пика. Сатурнин и его соратники, почувствовав свою силу, пошли на открытый конфликт. Они осадили дом Метелла. Тот пытался обороняться, но силы были неравны. Толпа ворвалась внутрь. Метелла выволокли на улицу. Он кричал, взывал к богам, законам и совести нападавших. Его не стали слушать и забили дубинками прямо перед его собственным домом. Сын Метелла бежал из Рима.

Сенат пришёл в ужас. Убийство консуляра, человека из древнейшего рода, – такого в Риме не случалось со времён Гракхов. Немедленно было созвано экстренное заседание. Гай Меммий зачитал постановление: действия Сатурнина и его приспешников объявляются мятежом. Старшему консулу Гаю Марию повелевается ввести в город войска и восстановить порядок любой ценой.

Гай Марий колебался два дня, видать, не хотел идти против своей же партии. В Сенате заговорили уже о его смещении, и только после того он ввёл легионы в город.

Начались уличные бои. Это было кровавое безумие. Римляне убивали римлян на улицах родного города. Форум превратился в поле битвы. Кровь текла по мостовым.

Сатурнин и его ближайшие сторонники укрылись в храме Юпитера. Марий осадил храм. Ходят слухи, Сатурнин кричал, обращаясь к Марию, что тот якобы в своём письме лично обещал ему поддержку, а сейчас предаёт. Консул же заявил, что не писал ему никакого письма и тот, верно, совершенно обезумел.

Этой же ночью восставшие попытались вырваться из окружения и в итоге их перебили всех до одного. Сейчас в Риме понемногу восстанавливается порядок. Сенат объявил Сатурнина врагом народа, его законы отменены. Тела убитых вывозят за город и сжигают в общих ямах. Город зализывает раны, но напряжение не спадает. Слишком много крови пролилось. Слишком много взаимных обид. Боюсь, это только начало.

Такие дела, Сулла. Будь осторожен. Возвращайся, когда сможешь. Ты нужен здесь. Твой друг Гней Петрей'.

Откладываю свиток и замечаю, что руки дрожат. Не ожидал я такого поворота. Когда писал Сатурнину почерком Гая Мария и обещал тому всяческую поддержку, совсем на такое не рассчитывал. Казалось, грех не воспользоваться шансом. Ведь я работал секретарём у Мария, хорошо знаю его почерк и даже тайные знаки. У меня сохранилась и одна из его печатей. Всё равно не был уверен, что Сатурнин поверит сообщению. Ещё бы, ведь сказал ему не искать встречи с Марием и даже сжечь письмо ради сохранения тайны. Он ведь мог всё равно перепроверить, а если бы даже и клюнул… Я думал, что это в лучшем случае вызовет политический скандал, – начнутся дебаты, взаимные обвинения, судебные разбирательства. Хотелось, чтобы противники увязли в грызне, пока я буду в отлучке, но такое не предвидел…

Убийство Метелла. Уличные бои. Осада храма. Резня. Сотни, если не тысячи погибших. И всё это из-за одного письма. Из-за меня.

Встаю и подхожу к окну. Темнеет. Где-то вдалеке лает собака. Внизу слышен женский смех.

Правильно ли поступил? Я ведь не хотел крови. Думал только ослабить противников. Разве это преступление? Виноват ли я в том, что Сатурнин оказался безумцем? Усталость наваливается свинцовой тяжестью. А ведь Гай Марий, пожалуй, догадается, чьих рук это дело…

Может, зря я всё это сделал? От меня уже скоро будет разить смертью. Пытаюсь поступать правильно, а получается как-то не так. Проклятье! Дурацкое письмо! Тупой Сатурнин!

Успокойся Олег, успокойся… Дыши глубоко. Ты хороший человек, – помни об этом.

За окном окончательно темнеет. Цикады заводят свою ночную песню. Я гашу лампу и ложусь спать. Завтра будет новый день. Завтра я снова двинусь в путь и, надеюсь, никого в этот раз не убью…