Текст книги "Олег - диктатор Рима? Том 2 (СИ)"

Автор книги: Вадим Шведов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

А ведь ничего не кончено. Юлилла была лишь инструментом, оружием. Враги никуда не исчезли. Цезарь, Марий, Катулл… И вот здесь меня накрывает холодное осознание. Моим полномочиям диктатора осталось несколько дней. И никакого продления не будет. Ещё вчера я тешил себя надеждой, что Сенат, видя, как я спас Рим от гибели, проголосует за продление моего диктаторства.

Глупец. Какой же я глупец. Прямо возомнил себя непонятно кем, потерял всякую связь с реальностью, возгордился до предела. Я же великий диктатор и полководец, – носите меня на руках. Господи, вел себя словно ребёнок.

Никто ведь не будет продлевать мои полномочия. Совсем наоборот. Меня скинут при первой же возможности. Какие к дьяволу реформы? Эта аристократия меня теперь боится и хочет убрать. Ещё бы, какой-то молодой выскочка возомнил из себя невесть что. Слишком рьяно начал, чересчур много ног отдавил. Это вообще чудо, что меня раньше не попытались остановить. Они точно не успокоятся, пока я жив. Что делать? Что, чёрт возьми, делать?

Первая мысль, которая приходит в голову, – приказать именем диктатора схватить их всех. Прямо сейчас. Обезглавить оппозицию одним ударом. Навести порядок железной рукой. Но нужны серьёзные силы. Надо ввести войска в город. Хотя интересно, как я им это объясню: «Ребята, пойдёмте на Рим, потому что меня хотят сместить с должности?»

Останавливаюсь у окна и смотрю на улицу. Солнце уже высоко. Город живёт своей обычной жизнью. Им нет дела до моих проблем. Они даже не подозревают, что их диктатор, спаситель Рима, сидит сейчас в пустой комнате и не знает как ему быть. А тут ещё и похороны Юлиллы. Это тоже займёт несколько дней. Я ничего не успею.

Чувствую апатию и усталость. А если и правда всё бросить? Ну, потеряю должность. В конце концов, может быть, это к лучшему. Возможно если я перестану быть диктатором, они от меня отстанут. Зачем им убивать обычного сенатора? Пусть дерутся за власть между собой, а я отойду в сторону. Займусь хозяйством, чтением книг, прогулками. Буду жить тихо и спокойно.

А может, те психи из лаборатории были правы? Может, действительно зря всё это затеял? Поначалу осознание того факта, что я нужен лишь как винтик для переписывания прошлого, возмутило меня до глубины души. Ведь со мной даже не удосужились поговорить, как-то убедить. Нет, эти умники лишь запихнули меня в странную машину и сделали её частью. А мог ли я согласиться добровольно? Сомневаюсь, хрень какая-то. Точно не принял бы тот вариант, что предлагался. Тогда что бы принял? Понятия не имею, но явно, должно быть иначе. С какого такого перепуга западный мир вдруг стал образцом для подражания? Не согласен с их взглядом, но и своего понимания, как быть, у меня тоже нет.

Останавливаюсь у столика Юлиллы и снова беру в руки пузырёк с ядом. Какого дьявола на меня вообще всё это навалилось? Может, просто уехать куда-нибудь подальше от Рима. Купить себе поместье, завести кучу красивых рабынь-наложниц и забыть обо всей этой политике. Прожить остаток жизни в тишине и покое. Сдалась мне вся эта ерунда с ядерным апокалипсисом. Не мои проблемы.

Я представляю себе большой дом на берегу моря. Виноградник, оливковая роща, шум волн по утрам. Просто жизнь. Получится ли это осуществить? Хм, есть серьёзные сомнения, что враги поверят в моё желание уйти. А ещё вспоминаю лицо Цезаря, его глаза, когда он понял, что я жив, а дочь мертва. В этих глазах был не только шок. В них были ненависть и страх. Нет. Он не отстанет. Проклятье! Как справиться со всем этим бардаком?

Опускаюсь на пол прямо посреди комнаты и закрываю глаза. Голова раскалывается от мыслей. Я запутался, совершенно запутался. Взялся менять мир без всякого плана и стратегии. Сделал, а теперь жалею о своём решении, – снова узнаю себя старого. Кажется, эти умники из лаборатории в чём-то были правы насчёт меня.

Солнце за окном начинает клониться к закату. В комнате темнеет, а я всё сижу и не могу найти в себе силы, чтобы встать…

Глава 31

Похороны Юлиллы были непростым делом. Несмотря на все попытки выдать её смерть как результат болезненного удара, вызванного долгими переживаниями из-за выкидыша, в обществе сложилось совершенно иное мнение. Весь Рим твердил, что это было самоубийство, а подобные поступки, здесь, мягко говоря, не одобрялись. Продавить версию болезни удалось лишь при помощи Цезаря, Гая Мария и, как ни странно, огромного количества сенаторов, которые словно желали замять неудобную для них самих правду. Иными словами, выглядело всё даже не торжественным погребением, а неким странным парадом лицемерия. Но и я здесь постарался. Церемония была подготовлена по высшему разряду. Уверен, Юлилла бы одобрила. Траурная процессия, погребение, жертвоприношения и сегодняшний похоронный пир продолжались уже целую неделю. Особые ткани, увивающие колонны атриума, благовония из Аравии, лучшие плакальщицы, множество гостей в доме буквально кричали о великой значимости скончавшейся матроны.

Сенаторы продолжали подходить один за другим. Каждый считал своим долгом выразить скорбь, пожать руку, сказать несколько дежурных фраз.

– Прими мои соболезнования, Сулла Корнелий. Такая утрата для столь молодой женщины.

– Благодарю, Луций Валерий. Боги забирают лучших.

– Она была прекрасной матроной, истинным украшением твоего дома.

– Ты слишком добр, Марк Порций.

Отвечаю механически, не вдумываясь в слова. Взгляд скользит по лицам. Кто из них желал моей смерти? Кто знал о яде? Цецилий Метелл подходит с каменным выражением лица. Обмениваемся короткими фразами, холодными и пустыми, как зимний ветер с Альп. С некоторым удивлением читаю в его глазах слабо скрываемое разочарование. И он туда же? Плохи дела.

Гай Марий на похороны не явился. Прислал записку с извинениями – сослался на нездоровье. За истинной причиной далеко ходить не надо. Этот товарищ не умеет выдерживать длительного лицемерия. Стоять рядом со мной и делать вид, что скорбит для него сложно.

Семейство Цезарей присутствует в полном составе. Вот и тесть подходит ко мне, кладёт руку на плечо.

– Сулла, сын мой. Мы потеряли её. Мою девочку.

В его глазах блестят слёзы. Настоящие? Или умело вызванные? Что у него вообще в голове? Не могу понять. Снова чувствую себя дураком.

– Судьба жестока, Гай Юлий, – отвечаю я тихо. – Мы должны принять волю богов.

Он кивает, отходит в сторону, уступая место другим членам семьи. Его супруга Марция смотрит на меня с сочувствием. Вряд ли она в курсе дел своего мужа. Больше всего меня занимают сыновья Цезаря, Секст и Гай Юлий-младший. Я не видел их несколько лет – с тех пор, как они отправились в Нумидию вместе с Гаем Марием. Теперь вернулись, и я с трудом узнаю в этих двоих мужчинах тех юнцов, что когда-то сидели за обеденным столом в доме тестя. Секст изменился сильнее всего. Он возмужал, раздался в плечах. Держится прямо, уверенно, как человек, привыкший командовать. Я слышал, Секст неплохо проявил себя в Африке. Не блестяще, но достойно. Теперь, вернувшись в Рим, он явно намерен заняться политической карьерой всерьёз. Гай Юлий-младший – другое дело. Тот всегда был умнее брата, тоньше, хитрее и сейчас смотрит на меня с интересом, оценивающе. Но больше всего моё внимание привлекает та, что идёт рядом с Гаем Юлием-младшим – его жена Аврелия.

Аврелия появляется словно луч света в этом царстве скорби и благовоний. Высокая, стройная, невероятно красивая. Она всегда ласкова и добра ко мне. Когда Аврелия подходит, я на мгновение забываю, где нахожусь.

– Прими мои соболезнования, Сулла Корнелий, – говорит она тихо, и её голос звучит мягко, словно журчание ручья. – Я знаю, как тяжело терять близких.

– Благодарю, Аврелия, – отвечаю я. – Твои слова согревают меня в этот скорбный час.

Смотрю на Аврелию и думаю о том, как несправедлива судьба. Почему я женился на Юлилле, а не на такой, как она? Почему мой брак превратился в поле битвы, в вечную войну нервов, упрёков и скандалов? С Аврелией всё могло быть иначе.

– Юлилла часто говорила о тебе, – произносит Аврелия, и я вздрагиваю от неожиданности.

– Правда?

– Она гордилась тобой. Говорила, что ты – великий человек, который спас Рим.

Я молчу. Не знаю, что ответить. Юлилла рассказывала обо мне с гордостью? Возможно, когда была трезва и в хорошем настроении. Ведь большую часть времени она обвиняла меня во всех своих бедах. Или, может быть, Аврелия просто хочет сказать что-то приятное, утешить вдовца? Я смотрю в её глаза и вижу там искренность. Она действительно верит в то, что говорит.

– Ты была добра к ней, – наконец выдавливаю я. – Благодарю тебя за это.

Она кивает и отходит, уступая место другим скорбящим. Я провожаю её взглядом. Гай Юлий-младший берёт её под руку. Чувствую укол зависти и сожаления.

Похоронный пир продолжается. Снова и снова пожимаю руки, выслушиваю соболезнования, киваю в ответ на слова утешения. Но в голове – другие мысли. Я вспоминаю наш брак с Юлиллой. Вспоминаю редкие моменты, когда она была нежной и ласковой. Когда мы только поженились, она действительно любила меня. Или мне так казалось? Теперь я уже не уверен.

– Сулла Корнелий, позвольте выразить соболезнования.

Поднимаю глаза, – Квинт Лутаций Катулл собственной персоной. Даже он пришёл, позабыв мой наглое вмешательство в его командование войсками. Лицемерие не знает никаких границ.

– Благодарю, Квинт Лутаций, – говорю я ровным голосом.

Патриций мнётся, не зная, что добавить. Мы оба помним, как он называл меня мятежником, а я его – некомпетентным глупцом, но сейчас не время для старых обид.

– Я хотел сказать, – начинает он неуверенно, – что ты хорошо справляешься с обязанностями диктатора. Рим тебе многим обязан.

– Ты слишком добр, – отвечаю я. – Мы все делаем то, что должны.

Он кивает и быстро отходит. Катулл всегда был слаб и легко поддавался чужому влиянию. Если заговор против меня существует, он наверняка на вторых ролях.

Вместе с уважаемыми гостями появляются и кредиторы. В Риме странные порядки. Заимодавцы могут и даже обязательно приходят на похороны должника. И главное, попробуй прогони, – не отмоешься от позора. Считай, предашь память близких.

Я знал, что Юлилла любила тратить деньги, и всегда давал ей приличные, даже по меркам состоятельных семей, средства. Она покупала платья, украшения, благовония, дорогое вино, безделушки и не считала денарии. Но как оказалось, даже я не представлял масштабов её расточительства.

Вот узнаю и этого гадкого Тита Клавдия. Маленький, лысоватый, с бегающими глазками проныра протягивает мне бумагу.

– Госпожа Юлилла взяла у меня сорок тысяч денариев шесть месяцев назад, – говорит он деловым тоном. – Вот расписка.

Вчитываюсь в записи. Вижу размашистую, небрежную подпись Юлиллы.

– Проценты?

– Пять процентов в месяц, как договаривались.

– Хорошо, – говорю, доставая стилус. – Долг будет выплачен.

Записываю сумму на вощёной дощечке. Когда речь идёт о таких цифрах, приходится вникать в дело лично. Секретарь здесь будет неуместен.

Торговец тканями Гней Кальпурний предъявляет счёт на пятьдесят тысяч – за шёлк из Коса, тончайшую шерсть из Тарента, пурпурные ткани из Финикии.

– Госпожа заказывала лучшие материи, – объясняет он, нервно теребя край тоги. – Мы доставляли их прямо в дом.

Сраные тряпки! Ладно, в Риме не было Вайлдберриз и Озона. И то не факт, что после всех подсчётов не заночую под мостом. Следом идут ювелиры, парфюмеры, виноторговцы. Слушаю, проверяю, записываю.

– Почему не прикажете им уйти? – шепчет мне на ухо Мирон. – Вы же диктатор и можете ничего не платить. Одно ваше слово – и их выкинут за пределы Рима.

– Нельзя, – отвечаю я так же тихо. – Если их прогоню, то завтра весь Рим будет говорить, что Сулла Корнелий не платит долгов. Это даже хуже, чем быть побеждённым в бою.

Продолжаю записывать. Сто тысяч денариев. Сто двадцать. Юлилла, Юлилла… Во что ты превратила наше состояние? Деньги утекали сквозь пальцы, словно вода в песок. Но сейчас не время для упрёков. Я должен расплатиться. Внезапно вспоминаю похороны отца, и меня охватывает странное чувство. Тогда всем этим занималась Секунда, моя мачеха. Она стояла у погребального ложа, записывала долги, проверяла расписки, договаривалась с кредиторами. Я тогда был настолько шокирован самими похоронами, что вникать в эти детали даже не пытался. А надо было! Мачеха тогда прямо торговалась и спорила, – зрелище было ещё то.

Новому кредитору удалось меня уже по-настоящему шокировать. Луций Серторий Бальб подал мне толстую пачку бумаг.

– Это ссуды, которые госпожа брала у разных лиц, – объясняет он. – Всего около четырёхсот тысяч денариев. Я скупил эти долги и теперь представляю интересы нескольких лиц.

– Четыреста тысяч? Быть не может. Возможно, здесь ошибка.

– Ошибки нет, Сулла Корнеллий. Ваша супруга брала взаймы прямо на скачках.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не выругаться. Сраная лудоманка! Мысленно пересчитываю свои наличные средства. Не хватает! Придётся продавать почти все земли, обрезать расходы. На политическую борьбу никаких денег уже нет.

– Выплачу всё, – говорю твёрдо. – Но не сразу. Мне нужно время.

– Разумеется, Сулла Корнелий, – отвечает Бальб с лёгким поклоном. – Мы готовы подождать. Ваше слово стоит дороже, чем любые гарантии.

Я киваю и делаю очередную запись. Четыреста тысяч. Итого уже больше полумиллиона. Юлилла, если бы ты знала, в какую яму нас загнала…

Ближе к вечеру по традиции, произносятся прощальные речи. Первым, нарушая правила, выступает Гай Юлий Цезарь. Хоть мы сейчас не Форуме, но даже так, это явное проявление неуважения. И ведь не выяснять же мне отношения прямо сейчас.

– Близкие, друзья! – начинает тесть. – Мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь мою дочь, Юлиллу. Она была светом в нашей семье. Она была любимой женой, заботливой дочерью, достойной матроной. Боги забрали её слишком рано, и мы скорбим вместе с её мужем, родными, со всеми, кто знал и любил её…

Не верю ни единому слову. Поганый лицемер!

После него сразу выхожу вперёд, стараясь восстановить принятый порядок. Не хватает того, что следом за Цезарем могут начать произносить речи его сыновья и друзья – с этих интриганов станется.

– Юлилла была моей женой, – говорю я. – Мы прожили вместе не так много лет, но эти годы были полны и радостей, и печалей. Юлилла умела любить и умела страдать. Боги распорядились так, что ей выпало больше страданий, чем она могла вынести. И теперь она покоится с миром. Я обещаю, что память о ней останется в сердцах тех, кто её знал.

После меня выступают другие родственники, друзья, сенаторы. Секст говорит коротко, по-военному, чётко. Гай Юлий-младший произносит изящную речь, полную риторических фигур и отсылок к греческой литературе. Марция плачет и не может вымолвить ни слова.

Гай Юлий Цезарь подходит ко мне, когда я стою у входа в атриум, провожая гостей.

– Сулла, – говорит он тихо. – Хочу сказать, спасибо. Ты достойно провёл церемонию. Юлилла была бы довольна.

– Благодарю, Гай Юлий. Я сделал то, что должен был, – отвечаю я, и мы обнимаемся.

Цезарь внезапно вскрикивает.

– Прости, Цезарь. Это всё дурацкий стилус, – целый день записывал претензии кредиторов Юлиллы. Их оказалось гораздо больше, чем я предполагал.

– В этом была вся Юлилла, – произносит он задумчиво. – Очень избалована. Я её слишком любил и слишком много позволял. Это моя вина.

– Мы все виноваты, – отвечаю я. – Каждый по-своему.

Гости продолжают расходиться. Прощаюсь со всеми, благодарю за соболезнования, обещаю помнить их доброту.

– Береги себя, Сулла, – говорит Марция, целуя меня в щёку. – Ты теперь один. Это тяжело.

Аврелия подходит ко мне и на мгновение задерживает мою руку в своей. Её пальцы тёплые и нежные.

– Сулла, знай, что мы всегда будем рады видеть тебя у нас. Приходи в любое время. Боль утраты легче пережить, когда рядом близкие.

Я смотрю в её тёмные глаза и чувствую ком в горле. Какая она всё-таки… удивительная. Добрая, искренняя…

– Благодарю, Аврелия, – отвечаю я. – Твоя доброта – редкий дар.

Спустя час остаюсь один и закрываюсь у себя в комнате. Вечер опускается на Рим. Город затихает. Я стою у окна и смотрю на тёмное небо. Где-то там, за облаками, мерцают звёзды. Холодные, равнодушные, вечные. Им нет дела до наших страстей, наших интриг, наших смертей.

Громкий, настойчивый стук в дверь прерывает мой покой.

– Войдите.

– Господин, – выдыхает Мирон заикаясь. – Там… там…

– Что такое? Говори!

– Гай Юлий Цезарь… Ваш тесть… Он мёртв!

– Что случилось? – спрашиваю я с волнением.

– Никто не знает, господин. Его обнаружили мёртвым около часа назад. Он сидел в кресле и не дышал. На теле нет никаких ран. Лекари говорят, что ничего не понимают.

Отпускаю слугу жестом. Он кланяется и исчезает за дверью. Снова остаюсь один. Тишина. Только масляная лампа потрескивает на столе. В висках стучит, а сердце колотится.

Цезарь мёртв. Мой тесть. Отец Юлиллы. Человек, что стоял рядом со мной у погребального ложа своей дочери. Который произносил прощальную речь и обнимал меня. И которого я убил.

Я убил его.

Эта мысль пронзает меня, словно лезвие меча. Смотрю на свои руки. Они не дрожат. Я провожу пальцами по столу, ощущая прохладу дерева. Стилус всё ещё лежит передо мной. На нём больше нет яда, и он снова пригоден к письму. В этом есть какая-то страшная, жестокая логика. Яд вернулся к тем, кто его замыслил. Юлилла и Цезарь планировали мою смерть, а умерли сами. Я всего лишь поменял кубки. Я всего лишь смочил кончик стилуса в пузырьке с ядом.

Правильно ли поступил? Имел ли право убивать отца на похоронах его же дочери. Даже звучит как-то не очень и кажется выходящим за некую грань. Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Перед глазами встаёт лицо Цезаря. А что мне было делать? Ждать? Дать ему нанести следующий удар? Ведь он не остановился бы. Нет. Я не мог ждать. На похоронах Цезарь был уязвим. Без охраны, без свиты. Окружённый людьми, но при этом один. Я осознавал этот момент и понимал: сейчас или никогда. Убить его на похоронах Юлиллы было проще всего.

Проще всего? Неужели я действительно стал убийцей? Неужели превратился в того, кем никогда не хотел быть? Я ведь никогда никому не желал зла. Мне просто хотелось, чтобы меня оставили в покое.

Какой же это дурдом! Я встаю и начинаю ходить по комнате. Внезапно взгляд останавливается на лежащих бумагах с записями долгов Юлиллы. Сотни тысяч денариев! Никакого покоя теперь мне точно не будет.

Ночь опускается на Рим. Сижу в кресле и смотрю на огонёк лампы. Он колеблется от сквозняка, но не гаснет. Маленький, упрямый огонёк. Я смотрю на него и думаю, что будет дальше.

Враги никуда не делись. Цезарь мёртв, но есть ещё Гай Марий и Цецилий Метелл. Есть сотни сенаторов, которые боятся меня и ненавидят. Много чего у меня есть и даже кое-чего нет – например, денег, которые бы помогли мне справиться с кучей проблем.

Беру чистую табличку и начинаю писать. План действий на ближайшие дни. Стилус скрипит по воску. Русские буквы ложатся оскорбительно ровными строчками на римскую дощечку. Пишу и чувствую, как усталость отступает. Работа всегда помогала мне справиться с тревогой. Когда занят делом, нет времени на сомнения. У меня имеется цель. Я должен спасти этот мир. И если ради этого мне придётся замарать руки – пусть. Цена будет уплачена.

Встаю и подхожу к окну. Небо на востоке начинает сереть. Скоро рассвет. Смотрю на просыпающийся Рим и думаю, что мне ещё предстоит сделать. И впервые за долгое время я не чувствую ни страха, ни сомнений. Рим просыпается. Рим живёт. И я буду жить вместе с ним.

Глава 32

Стою в курии, и воздух здесь спёртый, тяжёлый, будто сам зал давит на плечи. Сенаторы уже расселись по местам, перешёптываются, бросая на меня быстрые, осторожные взгляды.

Председатель собрания Гай Меммий поднимается со своего места, чтобы выставить на обсуждение так волнующую всех тему.

– Сенаторы, – начинает он зычным голосом, привыкшим перекрикивать шум толпы. – Мы собрались здесь, чтобы обсудить вопрос о продлении диктаторских полномочий Суллы Корнелия. Срок его службы истекает. Закон требует от нас принять решение.

Первым берёт слово Квинт Цецилий Метелл. Патриций выходит в центр зала, поправляет складки тоги, откашливается.

– Уважаемые сенаторы, – произносит он размеренно, словно читает приговор. – Мы все благодарны Сулле за его службу. Диктатор одержал блестящие победы над германцами, разгромил пиратов, терзавших наше море. Наконец, Сулла Корнелий навёл порядок в казне. Как полководец и казначей он проявил себя выше всяких похвал. С этим спорить невозможно.

По залу прокатывается одобрительный гул. Метелл выдерживает паузу, а затем продолжает.

– Но! – его голос взлетает вверх, и он поднимает указательный палец. – Но диктатор – это не только полководец или сборщик податей. Диктатор – это хранитель римских традиций, защитник устоев, блюститель нравов. И здесь, должен с прискорбием заметить, Сулла Корнелий допустил ошибки. Ошибки серьёзные. Такие ошибки, что способны уничтожить нашу великую Республику.

Разгорячившись, Метелл начинает ходить по залу, обращаясь то к одним сенаторам, то к другим.

– Оглянитесь вокруг! Что мы видим на улицах Рима? Штаны! Варварские штаны! Наши граждане, потомки Ромула и Рема, одеваются словно дикие галлы или германцы. И кто подал им этот пример? Кто сам явился в Сенат одетым как варвар? Сулла Корнелий! Он назвал штаны удобными! Немыслимо!

Сенаторы начали возбуждённо переглядываться. Кто-то закачал головой, а кто-то и вовсе бросил на меня осуждающие взгляды. Да, с этими штанами, я, конечно, сильно поспешил. Надоело с открытой задницей ходить, да и тога, больше похожая на обычную простыню, всегда бесила. Но сейчас-то я снова в дурацкой простыне, – штаны в Сенат больше не одеваю. Зачем припоминать?

– Но это лишь внешнее проявление, – продолжает Метелл, и его голос становится тише. – Куда страшнее его покушение на священные устои нашего общества. Я говорю о его безумной затее с отменой рабства и введением так называемого крепостного права.

Он останавливается и обводит собрание тяжёлым взглядом.

– Рабство установлено самой природой! Так было всегда и так будет всегда. Одни люди рождены повелевать, другие – служить. Это закон мироздания. А что предлагает Сулла Корнелий? Он хочет дать рабам свободу! Подобное противоречит естественному порядку вещей!

Зал взрывается криками одобрения. Сенаторы застучали кулаками по скамьям, выражая поддержку. «Так вы же до этого были не против и даже соглашались! Сраные лицемеры!» – еле сдерживаюсь, чтобы не выкрикнуть вслух.

Следующим выступает Марк Эмилий Скавр. Этот гад полностью восстановил своё положение после недавнего скандала с должностью цензора. Ещё бы у него не получилось, – кругом родня сидит и денег навалом.

– Метелл прав, – говорит он. – И я добавлю к его словам ещё кое-что. Всё хозяйство Рима держится на рабах. Кто обрабатывает наши поля? Рабы. Кто трудится в мастерских? Рабы. Кто строит дороги и акведуки? Рабы. Если мы дадим им свободу и превратим их в крепостных, которые могут иметь имущество и требовать плату за свой труд, то всё наше хозяйство рухнет. Это даже не новшество, не спасение – настоящее сумасшествие! Сулла Корнелий, при всём уважении к его военным талантам, показал себя опасным безумцем. Его идеи приведут Рим к гибели быстрее, чем все полчища варваров вместе взятые.

Снова крики, снова стук кулаков по столам. «Задолбали уже стучать! По голове себе настучите!» – мысленно продолжаю злиться.

На трибуну выходит Гай Марий. В последние месяцы в противовес Метеллу и его сподвижникам из оптиматов [1], мой бывший начальник сумел значительно усилить свои позиции в движении популяров[2]. Он обводит зал взглядом, а затем говорит:

– Я не буду повторять слова уважаемых Метелла и Скавра. Они сказали все верно. Но я хочу добавить, что Сулла Корнелий при всех его ошибках, остаётся великим полководцем. Конечно, его военные успехи стали возможны лишь благодаря моим идеям реформы армии или предоставления гражданства италикам. Хочу отметить, что люди с нетерпением ждут этих долгожданных законов, за которые уже многие отдали свои жизни. Ведь именно на основе недавно введённых новшеств наши легионы вновь полны людей, а казна Сената наполнена до отказа. Если же говорить о Сулле, то отмечу, что отрицать полезную роль патриция считаю невозможным. Поэтому хоть и поддерживаю отказ в продлении его полномочий, но всё же полагаю уместным достойно вознаградить за заслуги. Пятьсот тысяч денариев из казны – это справедливая плата за победы над германцами и пиратами.

Сторонний человек мог, пожалуй, удивиться такой внезапной доброте Мария и был бы в этом совершенно прав. Ни о каком благородстве и душевном расположении консула речи не шло. Истинная подоплёка дела состояла в том, что Марий и Сулла пошли на сделку. Сулла согласится с тем, что Марий публично припишет себе его идеи. Взамен этого Сулле будут предоставлены деньги на покрытие долгов перед кредиторами. Марий полагал, что тем самым убивает двух зайцев, – укрепляет свои позиции среди популяров и в самом Риме перед дальнейшей борьбой за власть, а кроме того окончательно ослабляет авторитет бывшего диктатора. Так что тайное предложение Суллы Марий воспринял весьма благосклонно, хоть и удивился очередной хитрости молодого человека.

Сенаторы же в этот момент речи консула одобрительно закивали. Пятьсот тысяч – это не та сумма, которая способна разорить казну, но звучит внушительно, а главное, позволит сгладить возможную негативную реакцию бывшего диктатора.

– Итак, Сенат решил, – подводит итог Гай Меммий. – Полномочия диктатора Суллы Корнелия не продлеваются. Мы благодарим его за службу и награждаем пятьюстами тысячами денариев. Кроме того, – он делает паузу, и я напрягаюсь, хоть и стараюсь не подавать виду, – начавшееся внедрение крепостного права, Сенат повелевает остановить как ошибочное.

Делаю шаг вперёд. Все взгляды устремляются на меня, явно ожидая вспышки гнева, возмущения, криков. Спокойно оглядываю собрание и говорю ровным, лишённым всякой враждебности голосом:

– Уважаемые сенаторы, я принимаю ваше решение и подчиняюсь ему беспрекословно. Благодарю вас за высокую оценку моих скромных заслуг и щедрую награду. Моё место – среди вас, как равного среди равных, а не над вами. Да хранят боги Рим и его законы.

В зале наступает гробовая тишина. Сенаторы смотрят на меня с откровенным изумлением. Даже Метелл, кажется, растерян. Он ожидал скандала, криков, угроз – чего угодно, но только не этого спокойного согласия. Отступаю и занимаю своё прежнее место среди сенаторов. Обычное место, – не возвышение диктатора, не курульное кресло. Просто скамья, такая же, как у всех. Власть снова в руках консулов – Гая Мария и Квинта Лутация Катулла.

Заседание продолжается, но уже без меня. Сенаторы обсуждают текущие дела, распределяют провинции, спорят о бюджете. Слушаю вполуха. Взгляд скользит по лицам – кто из них сейчас ликует? Кто разочарован, что я не дал повода для расправы? Кто уже забыл обо мне и переключился на собственные интриги?

Постепенно разговоры перетекают в другое русло. Всё чаще звучит слово «Восток», упоминается Понтийское царство и его царь Митридат. Лазутчики доносят тревожные вести: этот восточный владыка укрепляет армию, копит силы, плетёт интриги против Рима. Наши же азиатские провинции слабы, разорены поборами, недовольны римским владычеством. Если Митридат ударит – устоим ли мы?

– Он обязательно попробует, – говорит кто-то из старых сенаторов. – Наши владения в Азии – лакомый кусок. И гарнизоны там ничтожны.

– Надо послать подкрепления, – предлагает другой.

– Какие подкрепления? – возражает третий. – Легионы нужны здесь, в Италии. Германцы разбиты, но кто знает, что завтра придёт им на смену?

Слушаю споры и чувствую, как во мне закипает глухое раздражение. Боже, какое же это всё болото. Никто не смотрит дальше собственного носа. Каждый думает только о том, как бы урвать кусок побольше сегодня, не заботясь о том, что будет завтра. Впрочем, сейчас это не моя забота. Я сделал то, что должен был – сохранил жизнь и остатки влияния. Моё спокойное отступление сбило с толку врагов. Это заставит их сомневаться в том, так ли я опасен? Пусть пока противники погрызутся друг с другом. Нужно только набраться терпения и чуть позже вновь попробовать занять какую-нибудь весомую должность. Главное, вести себя тихо и не высовываться.

Заседание заканчивается. Сенаторы расходятся, обсуждая в кулуарах произошедшее. Выхожу из здания Сената и останавливаюсь на ступенях. Солнце заливает Форум ярким светом. Жизнь кипит: торговцы зазывают покупателей, ростовщики звенят монетами, ораторы произносят речи перед толпой… Вижу идущего ко мне хмурого Гнея Петрея.

– Сулла, что теперь? – спрашивает мой уже бывший заместитель. – Это всё?

– Иногда отступить – это лучший способ подготовиться к наступлению.

– Но они уничтожили и отобрали все, что ты сделал!

– Невозможно уничтожить идеи, что ведут к росту. Они неистребимы, как бы их ни пытались задавить. Рим обязательно к ним вернётся, и тогда мы возьмём своё по праву.

– Я с тобой до конца, Сулла. Что бы ни случилось, – кивает Петрей.

– Знаю, – кладу руку ему на плечо. – Нам с тобой ещё предстоят великие дела.

Расходимся. Иду домой один без охраны ликторов и по обыкновению даже без сопровождения рабов и клиентов. Да и зачем мне лишняя свита? Привлекать к себе ненужное внимание? Знать думает, что я так пытаюсь заслужить любовь черни. А мне просто нравится ходить одному. Обычный человек в тоге, затерявшийся в толпе, что с жадным любопытством рассматривает каждую деталь древнего мира. Рим этого упорно не понимает.

Странно, но сегодня мне не удаётся остаться незамеченным. Глаза людей меняются, едва я ступаю на мостовую. Рыботорговец, раскладывающий на прилавке связки кефали, поднимает голову, узнает меня, и его лицо озаряется улыбкой, широкой и искренней.

– Сулла Корнелий! – восклицает он, откладывая рыбу и вытирая руки о передник. – Да хранят тебя боги! Если бы не ты, эти германские псы уже драли бы глотки нашим детям! Киваю в ответ, и вдруг из соседней лавки выбегает булочник – пожилой, грузный мужчина с руками, покрытыми ожогами от печей.

– Возьми хлеба, господин! – протягивает он мне свежую лепёшку, ещё горячую, от которой поднимается пар. – Даром! От чистого сердца! Ты спас Рим, ты вернул нам зерно!

Беру хлеб, и это простое приношение трогает меня до глубины души. Отдаю монету, ибо не могу брать даром у простого человека, что живёт своим трудом. Он пытается отказаться, но я кладу денарий на прилавок и иду дальше.