Текст книги "Нежеланный жених (ЛП)"
Автор книги: В. Ф. Мейсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)
Глава 14
«У всякого зла в мире есть своё прошлое.
Можем ли мы его оправдать или извинить – это зависит от нас».
Орион
Орион
Джазовая музыка оглушительно грохочет из динамиков, эхом разносясь по углам и лишь усугубляя гнетущую, мрачную и отчаянную атмосферу, которая намертво отравляет воздух в этом тёмном, просторном подземелье. Стоит признать, это место – своего рода произведение искусства. Я и не ожидал от Леви Скотта ничего другого. Хотя, когда я сам был в его возрасте, я всё же предпочитал немного иную обстановку: её первозданная, дикая грубость куда лучше подпитывала ту постоянную бурю, что яростно бушевала в моих собственных венах.
Разнообразные, изощрённые орудия пыток заполняют это пространство – от модифицированных электрических стульев до огромных деревянных крестов, на которых можно быть распятым до смерти.
Мои губы цинично подёргиваются при мысли о креативности и латентном безумии Леви. Мне искренне любопытно узнать, как именно и на ком конкретно он успел их опробовать.
Я лениво осматриваю столы, буквально ломящиеся от хирургических ножей, лезвий, электрических дрелей, тяжёлых топоров и огнестрельного оружия всех мыслимых калибров. Редкие, баснословно дорогие экземпляры, которые можно достать лишь в том случае, если у тебя водятся колоссальные деньги и правильные связи в криминальном мире.
Я не просто так называю подобных нам людей художниками. Мы действительно используем орудия пыток как тонкие инструменты для создания идеального шедевра, коим является чистое человеческое страдание. Их податливые тела служат холстами, которые мы впоследствии выставляем на всеобщее обозрение, чтобы этот прогнивший мир мог по достоинству оценить нашу работу.
С другой стороны, ублюдков, которые оказываются на другом конце нашей праведной ярости, редко, если вообще когда-либо, можно назвать людьми. Их отвратительные, мерзкие поступки ломают чужие жизни и обрекают невинные души на вечные, прижизненные муки.
Жалкий, приглушённый всхлип резко переключает моё внимание на стену передо мной, где к самому потолку на цепях прикован мужчина. Острые стальные шипы на его глухом ошейнике глубоко врезаются в шею, отчего тёмная кровь толчками хлещет ему прямо на грудь, пачкая дорогую белую рубашку, насквозь промокшую от холодного пота.
– Мне жаль… – хрипло шепчет он, изломанно переступая босыми ногами.
Он истошно вскрикивает, когда в очередной раз наступает на острые осколки битого стекла, усеивающие пол.
– Я не хотел… не хотел причинять ей вред.
Он с трудом поднимает на меня полные первобытного ужаса глаза. Горькие слёзы катятся по его бледным щекам, пока он отчаянно цепляется руками за ошейник. Всё его испитое лицо безмолвно умоляет меня о пощаде, что со стороны выглядит до тошноты жалко. Тёмные волосы Гранта намертво пропитаны потом, а судя по характерному потемневшему пятну на брюках и отвратительному, резкому запаху, исходившему от него, ублюдок уже обмочился от страха.
Ах, эти ничтожные трусы… Они горазды задействовать свою призрачную власть лишь над теми, у кого нет ни единой возможности защитить себя. Но они никогда не имеют и шанса, оказавшись лицом к лицу с кем-то, кто несоизмеримо сильнее их.
Они мгновенно сминаются, как дешёвые бумажные полотенца, и этот факт злит меня ещё сильнее.
– Что именно ты не хотел делать, Грант? – спокойно спрашиваю я.
Я неторопливо беру бутылку выдержанного виски с соседнего стола и щедро наливаю янтарную жидкость в гранёный стакан.
– Расскажи мне. Поделись.
На его испуганном лице на миг вспыхивает безумная надежда. Все те слухи о его блестящем, выдающемся уме, должно быть, были наглой ложью. С какой стати этот законченный идиот решил, что мой дежурный вопрос предвещает ему хоть что-то хорошее?
– Диана… она не та, кем кажется! – Он судорожно облизывает потрескавшиеся, разбитые губы, сильно морщась, когда язык касается содранной кожи, и снова тянет за цепь ошейника. – Она лгунья! Я просто пытался защитить её от самой себя, но она не слушала… не слушала меня! Мне пришлось… пришлось применить немного силы, чтобы просто удержать её в узде!
Слегка покачивая стакан, я заворожённо наблюдаю, как медленно тает прозрачный лёд, а стекло становится всё холоднее. Какой поразительный контраст с той глухой яростью, что полыхает во мне праведным огнём. Огнём, который жаждет сжечь этого выродка дотла, чтобы от него физически ничего не осталось.
Тем не менее, в одном я безоговорочно согласен с Леви Скоттом.
Наказание должно строго соответствовать совершённому преступлению, поэтому я не стану убивать его слишком быстро.
Хотя, вполне возможно, Грант ещё на коленях будет вымаливать смерть, когда поймёт, что именно я планирую сделать с ним дальше.
Моей нежной жене пришлось годами жить с ужасающими последствиями его мелочной, убогой ревности. Этот подонок просто не смог заставить себя любить собственную сестру, пусть даже в случившейся семейной трагедии не было ни капли её вины.
Я никогда не мог понять подобного. Я искренне ненавидел своего отца всем существом, но эта лютая ненависть никогда автоматически не переносилась на моего брата Актеона.
Пришло время для Гранта заплатить сполна за каждый свой грех.
– Неужели? – тихо роняю я.
– Да! Да, клянусь! Она сама выдумывает эти жуткие истории у себя в голове! Она просто пытается добиться твоего сочувствия, манипулирует тобой! Не верь ей!
Он снова истошно вскрикивает, непроизвольно делая шаг в сторону. Осколок стекла врезается ещё глубже в его израненную стопу, и густая кровь крупными каплями капает на серый паркет.
– Она психопатка! Ты просто совсем не знаешь её!
Ещё одна типичная черта всех жестоких трусов?
Они всегда нагло лгут и до последнего пытаются выставить себя в лучшем свете. Они виртуозно выдумывают несуществующую грязь на своих жертв, планомерно уничтожая их репутацию до тех пор, пока все вокруг действительно не начнут считать несчастных сумасшедшими.
И наше доверчивое общество настолько слепо, что охотно прислушивается к подобной мерзкой лжи. Яркий тому пример: Грант ни за что не стал бы использовать эту же тактику со мной, если бы она неоднократно и успешно не срабатывала у него в прошлом.
– Её мать тоже была конченой сумасшедшей! Она покончила с собой только потому, что отец бросил её! Им обеим место в психушке! – Он ожесточённо сплевывает кровь под ноги. – Какова мать, такова и дочь!
Мне требуется всё моё хвалёное, титаническое самообладание, чтобы не достать ствол и не пристрелить его прямо здесь и сейчас за то, что он посмел раскрывать свой грязный рот в адрес моей жены и её покойной матери, чья жизнь и без того была сплошной трагедией.
После того как Рафаэль передал мне детальную папку с компроматом на Джонса-старшего, я задействовал все свои теневые связи, чтобы досконально перепроверить его возможную причастность к незаконному бизнесу моего покойного отца.
Оказывается, Джонс прекрасно знал про подпольные стриптиз-клубы, элитных, высокооплачиваемых эскортниц и даже про нелегальные азартные игры. Однако он понятия не имел о более извращённых, садистских предпочтениях Конрада Райта и никогда лично не участвовал в подобных зверствах.
И всё же мать Дианы была всего лишь невинной семнадцатилетней девушкой, которую мой покойный отец хитростью заманил в свою ловушку только для того, чтобы щеголять ей, как породистой кобылой, перед своими богатыми знакомыми. И Джонс, несмотря на весь свой фальшивый семейный имидж, не смог устоять перед искушением. На самом деле он был настолько болезненно увлечён этой девочкой, что патологически не хотел, чтобы она досталась кому-то другому. Он каждый месяц платил моему отцу баснословные деньги, чтобы эксклюзивно зарезервировать за собой это право.
Конрад всячески поощрял этот порок, так как это давало ему идеальный рычаг давления на Джонса на случай, если тот вздумает пойти против него. А несчастная женщина в итоге влюбилась в своего мучителя настолько, что была готова ради него на всё.
– Моя мать была совсем не такой, как она! – упрямо продолжает Грант, вероятно, всё ещё наивно надеясь, что его сбивчивые объяснения вызовут у меня хоть каплю сочувствия.
Однако у меня нет и никогда не будет к нему жалости. Как ребёнок, не понаслышке знающий, каково это – в раннем возрасте потерять мать, как он мог быть настолько чудовищно жесток к маленькой девочке, которая осталась совсем одна? Джонс-старший ведь даже не любил Диану, так что никакой реальной конкуренции за его отцовское внимание между ними никогда не было.
– И мы потеряли маму тоже из-за них…
– С ней произошёл несчастный случай, – холодно поправляю я.
Безумный гнев вспыхивает на его жалком лице.
– Нет! Она узнала про ту шлюху! Из-за этого всё случилось!
– Значит, это твой отец фактически убил её. Именно он наплевал на супружеские клятва и изменил твоей матери, – Грант отчаянно качает головой, словно пытаясь вычеркнуть этот неоспоримый факт из памяти, но, к несчастью для него, я не привык поддерживать людей в их удобных иллюзиях. – Можно сказать, вся твоя сыновья злость все эти годы была направлена не по адресу.
– С Дианой тяжело… Она предаст тебя! Причинит тебе боль, когда ты меньше всего будешь этого ожидать! Это у них в породе, понимаешь?!
Сдел ав маленький, неторопливый глоток, я искренне наслаждаюсь обжигающим жжением, плавно скользящим по моему горлу. Оно лишь сильнее подпитывает тот праведный огонь, что стремительно разгорается внутри меня. То, в каком тоне этот подонок смеет говорить о моей женщине и её матери, планомерно подталкивает меня всё ближе к той опасной черте, из-за которой для него уже не будет возврата.
– И что же это за порода такая? – вкрадчиво интересуюсь я.
– Бесполезные шлюхи, которые привыкли управлять мужчинами с помощью своих дешёвых чар!
Его ублюдок-отец годами эксплуатировал несчастную мать Дианы сексульно и морально, а теперь этот щенок смеет говорить о ней так, словно она сама заслужила весь этот ад?
К сожалению, слабые, ничтожные мужчины вроде Джонса, которые органически неспособны признавать собственные ошибки, воспитывают точно таких же мужчин, как Грант. Существ, которые свято уверены, что в их личных неудачах виноват кто угодно, только не они сами.
Я медленно останавливаюсь у стола с ножами, разложенными во всём их пугающем великолепии. Я отчётливо ощущаю приятную тяжесть и холод острых лезвий подушечками пальцев. Внимательно изучив несколько штук, я выбираю самый тонкий и острый.
Крепко сжав ладонь вокруг гладкой деревянной рукояти, я направляюсь прямиком к Гранту. Он тяжело, со свистом выдыхает и испуганно замирает, когда я задаю ему очередной вопрос, а в его глазах наконец-то застывает подлинная паника.
– Знаешь, что в прежние времена делали со лжецами, Грант? – Мои тяжёлые сапоги громко, зловеще стучат по полу, пока я приближаюсь к нему вплотную. С каждым моим шагом его дрожь усиливается. – Им безжалостно отрезали языки.
– Нет, я… – Что бы он ни хотел сказать в своё оправдание, это мгновенно превращается в полный дикой муки крик, когда я резким движением выливаю остатки виски ему прямо в лицо. Крепкий алкоголь огнём обжигает его открытые раны.
Медленно поднеся нож к его бледной щеке, я надавливаю достаточно сильно, чтобы лезвие с характерным звуком пронзило кожу, и плавно веду его вниз. Я оставляю глубокий, огромный шрам, который впоследствии ни один пластический хирург не сможет скрыть.
Точно такой же, как тот, что изуродовал спину Дианы. Он едва заметен, и я никогда сознательно не упоминал о нём в разговорах с ней, но я слишком хорошо знаю, как выглядит шрам от тяжёлой пряжки армейского ремня, когда вижу его.
Меня до глубины души убивает тот факт, что никакие страдания, причинённые Гранту сегодня, никогда не компенсируют все те многолетние зверства, которые он хладнокровно совершал по отношению к ней.
– Нет… нет… – едва слышно шепчет он, когда я вытаскиваю окровавленный нож и небрежно отбрасываю его в сторону.
Я наношу ему короткий, мощный удар кулаком под дых, отчего он резко подается вперед, судорожно хватая ртом воздух, пока острые шипы ошейника вонзаются в его шею ещё глубже.
Ухватившись за свисающую цепь, я с силой дергаю за неё, пока стальное звено с треском не рвётся, и Грант с глухим стуком валится на колени, ударяясь о деревянный пол. Он надрывно кашляет, но снова истошно кричит, когда я перехватываю оборванную цепь, плотно обматываю её вокруг его горла и туго затягиваю удавку.
– Вот ведь в чём дело с верностью, Грант. Её нужно заслужить. А ты, подонок, не сделал ровным счётом ничего, чтобы заслужить её от людей, которые годами на тебя работали.
Пока он отчаянно и безуспешно пытается сделать хоть один глоток воздуха, я бесцеремонно тяну за цепь и буквально тащу его по полу к огромной дубовой бочке, до краёв наполненной ледяной водой. Он жалко скулит, когда его обнажённые колени скользят по битому стеклу, которое ещё глубже врезается в живую плоть, но мне абсолютно плевать. Чем больше физических страданий это ему приносит, тем лучше для его прогнившей души.
– За правильную, хорошую цену твои люди были готовы в красках рассказать мне всё, что ты творил с моей женой на протяжении многих лет, – я с силой приподнимаю его за цепь вверх, а затем без предупреждения резко окунаю его голову в бочку, жёстко удерживая там в течение нескольких секунд, после чего выдергиваю обратно, давая ему сделать пару судорожных вдохов. – Я знаю абсолютно всё, Грант. И хотя я обещал Леви, что не убью тебя… в какой-то момент ты сам горько пожалеешь, что я этого не сделал, – издеваюсь я, снова безжалостно погружая его голову под воду.
Он отчаянно пытается вырваться из моей железной хватки, его кровь плавно окрашивает воду в бочке в багровый цвет, и, признаться, это поистине великолепное зрелище. Вытащив его голову обратно за волосы, я с искренним удовольствием наблюдаю, как солёная от крови вода стекает по его свежим ранам.
– Ни один ублюдок в этом мире не причинит вреда моей жене и не уйдёт после этого безнаказанным.
Он надрывно кашляет, брызжет слюной и захлёбывается собственными слезами, из последних сил цепляясь руками за края бочки.
– Мне жаль… Мне так жаль… Пожалуйста…
Вот только его запоздалые, трусливые мольбы о прощении прямо сейчас не значат для меня ровным счётом ничего.
Молитвы моей маленькой жены оставались без ответа все эти долгие, мучительные годы, так что Грант сегодня не получит от меня ни капли пощады.
Всю оставшуюся ночь я методично подвергаю его всем тем отвратительным, мерзким вещам, которые он когда-то творил с Дианой. Я сознательно умножаю его наказание, делая его в сотни раз более невыносимым, филигранно балансируя на той тонкой, едва различимой грани между тем, чтобы окончательно покалечить его тело, и тем, чтобы случайно не убить.
Наконец, закончив свое маленькое правосудие, я отправляю его полуживое тело в закрытую частную клинику, прекрасно зная, что этот трус никогда в жизни не обмолвится о содеянном ни единой живой душе. А у Рафаэля уже давно готово моё железное, неопровержимое алиби на случай, если этот идиот всё же окажется достаточно глуп, чтобы попытаться пойти против меня законным путём.
Приведя разгромленное подземелье в надлежащий порядок, я оставляю его безупречно чистым, после чего достаю телефон и набираю номер Леви. Он лениво снимает трубку на второй же гудок.
– Я закончил, – ровно говорю я в трубку. – Я пришлю тебе ключи курьером.
Он коротко, сухо усмехается, и на заднем плане я отчётливо слышу характерный, оглушительный рёв мощного мотоциклетного двигателя.
– В этом нет никакой необходимости, Райт, – отрезает Леви. – Я лично сменю все замки.
Самоуверенный, параноидальный ублюдок. Он патологически никому не доверяет, и я готов поставить всё своё состояние на то, что у него здесь скрыто установлены камеры, чтобы сохранить железные улики против меня на случай, если я когда-нибудь вздумаю повернуться против него или его влиятельной семьи.
Как я уже говорил ранее, Скотты никогда не делают ничего, что могло бы поставить их в заведомо невыгодное положение. И они всегда яростно, до последней капли крови защищают друг друга.
Не то чтобы мне было на это не плевать. У меня самого припрятано столько собственных улик на их семейство, что их с лихвой хватит на всю оставшуюся жизнь. Так что если он когда-нибудь решит разыграть эту карту против меня, я без колебаний разыграю свою.
– Что ж, тогда увидимся на вечеринке по случаю помолвки, Орион, – сухо добавляет он.
Брат будущей невесты, вот только…
– Постарайся не расстраивать мою кузину, Леви, – предупреждаю я, сузив глаза. – Я более чем уверен, что Раш и Эйлин предпочли бы эту вечеринку без лишней, неуместной драмы.
Очередной яростный рёв двигателя оглушительно отдается в моем ухе, за которым незамедлительно следуют его холодные слова, сами по себе служащие прямым предупреждением. И я нахожу всё это глубоко забавным, несмотря на масштабную катастрофу, которую они сулят всем нам в ближайшем будущем.
– Я что-то не помню, чтобы твой кузен Раш особо думал обо мне или моей семье, когда хладнокровно похищал мою родную сестру, – ледяным тоном отрезает Леви. – Этот разговор окончен, Райт.
Он резко вешает трубку, и я даже не могу искренне обидеться на его агрессивный тон.
Леви Скотт спит и видит, как бы получить свою кровавую расплату, но это ведь было абсолютно неизбежно, не так ли?
Никому не стоит переходить дорогу голодному льву, жаждущему чужой крови.
На самом деле я знаю обо всей этой ситуации гораздо больше, чем он вообще может себе представить. И каким-то образом Лаванда оказалась сопутствующим, невинным ущербом во всей этой криминальной неразберихе, поскольку она также является идеальным рычагом давления, который он может успешно использовать, чтобы наконец выманить опасного призрака из их общего прошлого.
Мои кузены не смогут его остановить, как бы ни пытались. Единственный человек в этом мире, способный на такое, – его собственный отец Лаклан. И это было бы поистине ужасающее, эпическое зрелище – наблюдать, как отец и сын Скотты пойдут войной друг против друга.
Во многом Лаклан и Леви являются точным, зеркальным отражением друг друга, поэтому я заранее знаю, что младший Скотт не прислушается ни к какому голосу разума.
Впрочем, я не могу искренне винить за это Леви.
Если бы кто-то посмел встать между моей любимой женой и мной, я бы без раздумий уничтожил их всех до единого и с искренним удовольствием смотрел, как они горят в адском пламени.
Она стала безвозвратно, навсегда моей, и ничто в этой жизни никогда не разлучит нас.
Даже если, или когда, она наконец узнает всю грязную правду обо мне.
Навеки моя и только моя.
В конце концов…
Наша жизнь изначально несправедлива.
Она до ужаса жестока, порочна и цинична.
И чем скорее мы примем этот неоспоримый факт, тем легче нам будет его переносить.
Глава 15
«Артемида не хотела выходить замуж, потому что видела, как её отец, Зевс, испортил жизнь её матери.
Она ни за что не хотела такого для себя.
Мне следовало внимательнее прислушиваться к жизни богини.
Может быть, тогда я не совершила бы столь роковую ошибку, доверившись тому, кому не следовало доверять».
Диана
Диана
– Я хочу отремонтировать весь второй этаж, – объявляю я, делая глоток зелёного чая.
Я наблюдаю, как краска сходит с лица Матильды, а Леон роняет салфетки на пол и растерянно хлопает глазами.
– Меня уже тошнит от всех этих мрачных, тёмных цветов. Это угнетает.
Не говоря уже о том, что жить здесь – всё равно что жить в мавзолее: портреты на стенах следят за каждым твоим шагом, словно вынося приговор.
Матильда прочищает горло, берёт чайник и подливает мне в кружку, пока Леон кладёт яйца на мою тарелку. Мягкий ветерок, залетающий сквозь открытую дверь террасы, обещает тёплый день.
– Что сказал мистер Райт по этому поводу?
– Он всецело поддержал мою идею, – отвечаю я, не в силах сдержать мечтательные нотки в голосе.
Это заставляет Леона улыбнуться, хотя он и пытается скрыть улыбку от Матильды. Та, судя по виду, вот-вот получит сердечный приступ от этой новости. Женщина терпеть не может никаких перемен.
– И он тоже дал мне полную свободу действий.
С тех пор как он показал мне своё родовое поместье, жизнь стала похожа на сказку, и порой я задаюсь вопросом: а вдруг всё это мне снится и является плодом моего воображения?
Однако сколько бы раз я себя ни щипала, моя реальность не меняется. Она лишь становится ярче с каждым днём.
Орион сдержал слово и решил устроить нам маленький медовый месяц: увёз меня на частный остров Райтов и целую неделю держал нас вдали от внешнего мира. Не иметь дела с отцом было настоящим блаженством, и каким-то образом наши фото оказались в социальных сетях, раз и навсегда убедив всех, что мы настоящая пара.
Мы побывали на вечеринке по случаю помолвки Раша и Эйлин – это было целое событие. Если я считала Рафаэля человеком с сильным характером, то его брат-близнец – это нечто совершенно иное.
Их сестра Лаванда оказалась милой, несмотря на всё, что ей пришлось пережить. Она лучше меня: если бы Леви Скотт сделал со мной то, что сделал с ней на той вечеринке… я бы забилась в нору и не показывалась людям на глаза.
Унижение убило бы меня.
По какой-то причине этот парень, кажется, ненавидит её, и чувство взаимно – между ними летели такие злобные искры, что все предпочитали держаться подальше, лишь бы случайно не обжечься.
Кроме того, мы с Орионом проводили всё время вместе, всё глубже погружаясь в эти новые отношения, и я хотела наслаждаться ими как можно дольше, зная, что реальный мир скоро вмешается.
Мы вернулись вчера, а утром ему пришлось ехать в офис разобраться с делами, многомиллиардная компания сама себя не ведёт, поэтому я осталась одна и писала свою книгу.
Не знаю, выйдет ли из этого что-нибудь, но, как сказал Орион… можно просто попробовать и посмотреть. По крайней мере, если или когда я потерплю неудачу, то буду знать, что сделала всё возможное.
Я начинаю придумывать, как изменить этот особняк, потому что у меня есть видение: светловолосые малыши бегают по саду. Если у нас будут дети, я хочу, чтобы они росли в тёплом, солнечном доме, а не в том, которое населено призраками нашего прошлого.
Отсюда и идея с ремонтом, которую я упомянула Ориону. Воспоминание об этом разговоре заставляет губы растянуться в улыбке.
Муж кладёт щёку мне на живот, и я взвизгиваю, когда его борода щекочет кожу. Я пропускаю пальцы через его волосы, и мы слушаем, как вдали волны бьются о скалы под крики чаек.
– Ты любишь родовое поместье?
Он напрягается и поворачивает голову, теперь его подбородок упирается мне в пупок, и изучающе смотрит на меня, поэтому я уточняю.
– Если именно здесь ты видишь нас живущими…
– Мне всё равно, где жить, лишь бы вместе с тобой, – говорит он, и, как всегда, Орион заставляет моё сердце перевернуться. – Но это место, которое мама любила больше всего, и все люди, работающие здесь… я не могу бросить их.
– Знаю. Думаю, они тоже считают тебя своей семьёй. Поверь, они были твоими главными болельщиками, когда ты вёл себя как осёл.
Тут он кусает меня, и смех клокочет у меня в горле.
– Так ты не против, если я немного изменю интерьер?
Он целует мой живот и движется вверх, пока его губы не оказываются в сантиметре от моих. Он опирается руками по обе стороны от моей головы, заключая меня в объятия. Наши взгляды встречаются, и снова я заворожена этим собственническим выражением его глаз, от которого по всему телу бегут мурашки.
– Всё, что моё – твоё. Делай что хочешь.
Я скольжу руками вверх, обвивая их вокруг его шеи, прижимаюсь к нему теснее и шепчу:
– Что хочу?
– Да. Кроме одного – не уходи от меня.
– Думаю, стоит начать с крыла Ориона. Я никогда там не была, так что сначала осмотрюсь, чтобы понять, что нужно сделать. Отныне мы будем жить в одном крыле, – говорю я Матильде.
На этот раз Леон роняет со стола сразу несколько вилок, и они обмениваются долгим взглядом, отчего у меня что-то сжимается внутри. Я подавляю это чувство вместе со знакомым покалыванием в спине – оно всегда сопровождало меня в доме отца, предупреждая об опасности, которая таилась за каждым углом.
– Я уверена, вы кое-что знаете о ремонтах, поэтому была бы рада вашей помощи в этом проекте.
К моему удивлению, это не улучшает настроения Матильды – на её лице появляется беспокойство, хотя она быстро прячет его за маской безразличия.
– К концу недели я подготовлю для вас список дизайнеров интерьера. А пока можете сосредоточиться на работе.
Я хмурюсь.
– Сейчас понедельник. Зачем ждать до конца недели?
Эта женщина собрала мне целый новый гардероб меньше чем за двадцать четыре часа, а на поиск дизайнера ей нужна целая неделя?
– Кроме того, я хочу осмотреть весь особняк, прежде чем нанимать кого-либо. Так почему бы нам не…
– Нет, – восклицают они оба одновременно, лишь усиливая мою растущую растерянность. – Орион должен сначала всё одобрить.
Хотя мне не нравится, куда идёт этот разговор, я могу понять их колебания.
– Я же сказала вам: он разрешил мне делать всё, что я хочу.
– Я в этом не уверена. В любом случае, я бы хотела поговорить с ним лично, – отвечает Матильда.
Хорошо.
Моему пониманию тоже есть предел.
– Ясно. Значит, пока вы не услышите это непосредственно от Ориона, мои слова здесь ничего не значат?
Леон кашляет, а Матильда, явно не уловив раздражения в моём тоне, упирает руки в бока и кивает.
– Да. Мы работаем на мистера Райта и будем выполнять только те решения, которые кардинально меняют жизнь и исходят непосредственно от него.
– С каких пор ремонт – это решение, кардинально меняющее жизнь?
Они ведут себя так, словно войти в крыло Ориона – всё равно что спуститься в ад. Что вообще происходит?
– Я не намерена обсуждать это дальше. Приятного завтрака, миссис Райт.
Она вздёргивает нос и удаляется в коридор, а я лишь качаю головой.
Только когда мне показалось, что в наших отношениях наметился прогресс, Матильда показала своё истинное лицо.
– Уверена, что увольнять жену хозяина противоречит правилам, которые вы мне постоянно навязываете, – кричу я ей вслед, вызывая смешки у проходящих мимо горничных.
– Пожалуйста, будьте к ней добры. – Леон нервно теребит перчатки. – Она очень привязана к Ориону и хочет защитить его.
Судя по той нежности, которую он, кажется, приберегает только для Матильды, и по тому, как смотрит на неё, у меня есть ощущение, что между ними что-то происходит. Хотя, скорее всего, мы так никогда и не узнаем правды – наверняка это противоречит каким-нибудь местным правилам о служебных отношениях.
– Я не причиняю ему вреда.
Невесёлый смешок срывается с его губ.
– Боль бывает разной, Диана. – Он прочищает горло. – Пойду в сад. Скоро принесу вам свежих роз.
С этими словами он тоже исчезает.
Совершенно потеряв аппетит, я убираю кружку в сторону, беру салфетку, вытираю губы и встаю, ощущая, как решимость наполняет каждую косточку моего тела.
Я замужем, и мы с Орионом решили идти к этому браку, как бы он ни начался. А значит, мне не нужно ничье разрешение, чтобы войти в крыло Ориона, тем более Матильды.
Выходя в коридор, я оглядываюсь, и, убедившись, что никого нет, быстро поднимаюсь по лестнице и сворачиваю направо, замечая слой пыли на чёрном мраморе.
Неужели горничным сюда вход закрыт?
Везде в доме полы отполированы до зеркального блеска, в них можно разглядеть собственное отражение до мельчайших деталей.
Идя дальше по коридору, я замечаю странное эхо и тусклый свет. Ни одного окна поблизости, чтобы осветить пространство.
Вдоль коридора тянутся несколько пустых комнат без дверей, будто их так и не тронули после пожара, унесшего жизнь отца Ориона.
Мне было всего пять, когда это случилось, и я смутно помню репортажи на новостных каналах: что-то взорвалось в подвале, что привело к гибели Конрада и травмам Ориона. Помню, все говорили, как удачно совпало, что в тот момент прислуги не было дома, никто из посторонних не пострадал, только само здание.
Покачав головой, я продолжаю идти и останавливаюсь перед двустворчатой дверью в конце коридора. Должно быть, это комната мужа и, к моему удивлению, без замка. За ней меня встречает интерьер, похожий на мой.
Разница лишь в том, что его комната больше: здесь есть диван, письменный стол и огромное окно с видом на весь сад. Ориону не составит труда увидеть каждого, кто приходит и уходит из поместья. Живая камера наблюдения.
– Что в нём такого секретного, что сюда никому нельзя? – бормочу я себе под нос, поворачиваясь, чтобы вернуться в коридор и спуститься к Матильде с вопросами о её странном поведении.
Но небольшая лестница слева останавливает меня, и мои глаза широко распахиваются от удивления. Перед мысленным взором мелькает маленькая башенка, выглядывающая из крыши ближе к той части сада, что уставлена статуями. Я думала, это просто декоративный архитектурный элемент, но, похоже, там есть настоящее помещение?
Меня охватывает какое-то предчувствие, разум уговаривает придерживаться первоначального плана и идти к Матильде. Но любопытство протестует, и я, вопреки здравому смыслу, поднимаюсь по ступеням, замечая мелкие трещины на них. Холод, исходящий от стен, заставляет меня поежиться.
Я вижу замок на двери и поворачиваю его. С облегчением вздыхаю, когда он легко открывается и вхожу в кромешную темноту, в тот момент, когда небо разрывает гром. Здесь, наверху, звук такой оглушительный, что я закрываю уши руками.
Нащупав вслепую выключатель, я наконец нахожу его и включаю свет, и от потрясения у меня перехватывает дыхание.
Стены сплошь покрыты чёрно-белыми фотографиями. Девушки разного возраста в ужасных условиях. Одежда разорвана, тела перепачканы грязью, покрыты синяками. Как ни страшно это выглядит, самое жуткое – не это. Самое страшное – отчаяние и мука в их глазах, застывших на объективе камеры сквозь прутья клетки.
Красные нити на стене связывают их всех с разными мужчинами, чьи фотографии подчеркнуты жирными крестами. В комнате несколько письменных столов с пыльными папками, стопками кассет и двумя настольными компьютерами. Маленький диван и мини-бар в правом углу – единственное напоминание о том, что здесь когда-то кто-то жил.
На полу повсюду лежат толстые журналы и фотоальбомы.
– Боже мой. Что это такое?
Тишина отвечает на мой растерянный вопрос. В голове всплывают занятия по криминальной психологии. Образы вспыхивают один за другим, пытаясь осветить правду, которую я изо всех сил не хочу признавать. Но чем ещё это можно объяснить?
– Нет. Не может быть.
Мне физически больно смотреть на этих женщин и их страдания. Я наклоняюсь, поднимаю один из журналов – в воздух поднимается пыль, и я чихаю.
