Текст книги "Чеченец. Адская любовь (СИ)"

Автор книги: Ульяна Соболева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Глава 19

Всё смешалось в один длинный, неразборчивый день, где крики, сирены, шум толпы и резкий запах антисептиков били по моим чувствам, как молот. Я шёл по коридору, держась за стену, и меня шатало, как пьяного. Единственное, что держало меня на ногах – это мысль о том мальчике. О том, как я вытаскивал его с крыши, о том, как он держался за край, пока ветер рвал его тонкие пальцы, а я цеплялся за него из последних сил.

Врач сказал, что мальчику нужно переливание из-за анемии, вызванной недоеданием и отсутствием витаминов. Редкая группа крови, четвертая отрицательная сложная ситуация, они искали донора. У меня такая же группа крови. В этот момент я даже не задумался. Просто кивнул, готовый отдать всё, что угодно, лишь бы спасти его. Я не знал, кто он, не знал его истории, но внутри меня что-то сжалось – как будто я держал в руках свою судьбу, и от меня зависело, отпущу я её или спасу.

Когда меня ввели в процедурный кабинет, я сел на жёсткий стул и вытянул руку, позволив игле проколоть кожу. Тонкая, острая боль, терпимая, но неприятная, и кровь начала вытекать из меня, как из раны. Медбрат молча наблюдал. В этот момент я не думал ни о чём, кроме мальчика. Я закрыл глаза и видел перед собой его лицо – бледное, хрупкое, светлое, как кусочек неба. Это первое странное ощущение, которое промелькнуло у меня в голове, но я сразу отогнал его.

– У вас та же группа крови, что и у него, – сказал медбрат. – Это редкость. Повезло ему, что вы здесь.

Пока я ждал результатов, ожидая новостей о состоянии ребёнка, я сидел на холодной скамейке в коридоре и услышал ссору из соседней палаты. Женский голос, резкий и нервный, прорезал воздух, как нож.

– Это твой ребёнок, чёрт возьми! – кричала она, и в её голосе звучала отчаянная, яростная боль. – Ты должен принять ответственность!

Мужской голос ответил грубо, жёстко, с холодным презрением, которое резало слух.

– Сделай тест ДНК, и мы всё узнаем. Я не намерен верить твоим словам!

Я чувствовал, как напряжение нарастает за стеной, как они бросают друг другу обвинения, и каждый раз их голоса становились всё громче, как будто срывались с цепи. Их слова обжигали, как раскалённый металл, и я понял, что мне нужно выйти, уйти из этого коридора, где пахло отчаянием и грязной больничной плиткой.

Вернулся в палату, лег на кровать. Я отвернулся к стене, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот. Мои мысли снова возвращались к Алисе. Где она сейчас? Что делает? Думает ли обо мне? Я прикрыл глаза, чтобы уйти в свои воспоминания, в её образ, в её руки, которые когда-то обнимали меня, словно пытались удержать от падения.

***

Тревожное ожидание стало невыносимым, я решил проведать мальчика. Сначала хотел просто пройти мимо его палаты, чтобы убедиться, что он там, что он жив, но ноги сами привели меня к двери. Я тихо вошёл внутрь, и мир вокруг будто растворился.

Он лежал на больничной койке, подключённый к капельнице, маленький и хрупкий, будто фарфоровая фигурка. Светлые волосы разметались по подушке, а лицо, спокойное и бледное, казалось бесконечно далёким от всех земных забот. Я остановился, не смея подойти ближе, боясь, что нарушу этот момент. Мне вдруг стало жутко страшно – словно если я к нему прикоснусь, он рассыплется, исчезнет. Но в то же время я не мог отвести взгляд, не мог уйти.

Я подошёл ближе, наклонился над его кроватью и почувствовал, как сердце затрепетало в груди, как раненый зверь. Светлые волосы, голубые глаза, которые сейчас были закрыты… Мальчик был красивым, даже слишком красивым для этого серого, бездушного места. Мне вдруг захотелось защитить его от всего, что может причинить ему боль, но я не знал, почему. Я протянул руку, чтобы коснуться его ладони, но замер, не решаясь.

Что-то внутри меня кричало, но я не слушал. Я просто стоял и смотрел на него, и в этом странном, тихом моменте чувствовал тёплую волну, которая медленно поднималась из глубины, заполняя пустоту. Я уже собирался уйти, когда ко мне подошёл врач. Он выглядел взволнованным, и я сразу понял, что что-то не так.

– Вы Марат Салманов? – спросил он, и я кивнул, хотя внутри всё сжалось. – Нужно поговорить. Пойдёмте со мной.

Я последовал за ним в кабинет, не зная, чего ожидать. Я думал, что речь пойдёт о мальчике, о его состоянии, но вместо этого он начал говорить о каком-то тесте ДНК, который они провели по ошибке. Я не понимал, о чём он говорит. Сначала слова врача были лишь шумом, без смысла, но потом я услышал фразу, которая заставила меня замереть.

– Результаты показали, что вы являетесь биологическим отцом ребёнка. Того ребенка, которого вы спасли.

Я не сразу осознал, что он сказал. Я смотрел на него, моргая, пытаясь уловить смысл его слов, но они не укладывались в голове.

– Это какая-то ошибка, – прошептал я, чувствуя, как меня начинает трясти. – Я ему не отец.

Но он продолжал говорить, показывал бумаги, которые ничего не значили для меня, говорил о лабораторных результатах, о повторном анализе, который уже проведён. Мои руки сжались в кулаки, я едва дышал.

– Нет, – прорычал я, перебивая его. – Это не может быть правдой. Он не может быть моим сыном! Я впервые его увидел там на крыше!

Я стоял в кабинете врача, чувствуя, как стены сжимаются, давят на грудь, словно пытаясь вытолкнуть из меня воздух. Слова врача звучали приглушённо, словно он говорил через толстое стекло, и мне казалось, что я вот-вот потеряю сознание. "Результаты подтверждают, что вы биологический отец", – прогремело, как выстрел которого точно не ожидаешь.

Я не мог это принять. Просто не мог. Я чувствовал, как всё внутри меня кипит, как эти слова пытаются разорвать моё сознание на части. Я настоял на повторном тесте, даже когда врач сказал, что это лишнее. Он смотрел на меня с таким сочувствием, с такой снисходительностью, будто я был сумасшедшим, цепляющимся за последнюю соломинку, но я не собирался сдаваться. Я хотел доказать, что он ошибается. Что это всё – глупая, дикая ошибка.

– Сделайте ещё один тест, – процедил я сквозь зубы, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя глубокие кровавые отметины. – Я хочу быть уверен.

Врач устало кивнул, не споря. Он видел, что я не успокоюсь, что не отступлю. Бумаги снова легли передо мной, и когда я поднимал ручку, чтобы подписать согласие, мои руки тряслись так сильно, что я едва мог вывести своё имя. Я чувствовал, как внутри поднимается гулкая волна страха, злости, отчаяния, которая грозила захлестнуть меня целиком. Мне казалось, что я потерял контроль над телом, как марионетка, которую дёргают за нити. Я поставил подпись и резко отбросил ручку, словно она была раскалённой. Мой взгляд метался по комнате, но я не видел ничего. Всё перед глазами сливалось в мутное, расплывчатое пятно. Я услышал, как врач что-то говорит медсестре, как она кивает и быстро выходит из кабинета, но эти звуки были далёкими, неважными. Я знал, что это звучит безумно, но я просто не мог позволить себе верить в это. Не мог принять тот факт, что этот мальчик – мой сын. Я всегда считал, что Алиса забеременела от Шаха. Чёрт побери, я ненавидел этого ребёнка, даже не видя его. Я ненавидел его, потому что думал, что он был воплощением насилия над ней, надо мной и боли, которые раздирали меня на части. Я ненавидел этого ребёнка, потому что он напоминал мне о моей собственной слабости, о том, как я не смог защитить её, как оказался бессильным и сломленным.

Я ненавидел его так, как только может ненавидеть человек, сломленный любовью. И теперь, когда оказалось, что это не ребёнок Шаха, не плод страдания и грязи, а мой собственный сын… Я едва мог дышать. В голове было хаотичное месиво из мыслей и страхов, из безумных образов, которые вспыхивали, как искры, и гасли, оставляя после себя только тьму. Я сам отнёс его в дом малютки. Я сам отдал его в чужие руки, убеждённый, что таким образом спасаю его. Да покарает меня Аллах за это.

"Как ты мог?" – шептало что-то внутри меня, и этот шёпот становился громче, пока не превратился в оглушающий рёв. Я чувствовал, как эта ненависть, направленная прежде на Алису, на ребёнка, теперь разворачивалась против меня самого, как я впиваюсь когтями в собственную плоть, раздирая себя изнутри.

Я вспомнил, как стоял перед зданием дома малютки в тот проклятый день. Помню, как держал его в руках, завернутого в тонкое одеяло, крошечного, тёплого. Помню, как смотрел на его лицо, пытаясь не думать о том, что это лицо Алисы, что он похож на неё, с такими же мягкими чертами, с такими же длинными ресницами. Я тогда заставил себя не чувствовать ничего. Я думал, что это не моё, что это чужое, что я просто избавляюсь от ошибки. А еще и спасаю ему жизнь. Не тем, что возьму его в свой дом, под свою опеку. Нет. Я просто избавился от него.

Но это был мой сын. Мой. Чёрт бы побрал всё на свете, он был моим. А я тогда этого не знал, не понимал, и в своей слепоте сам отрёкся от него, отвернулся, как от чего-то ненужного. И теперь я стою здесь, в этой проклятой больнице, молюсь Аллаху, чтобы это оказалось ошибкой. Чтобы можно было всё развеять, вернуть назад, сделать вид, что этого никогда не было.

Но я понимал, что это бесполезно. Глубоко внутри, даже в тот момент, когда я заставил врача сделать повторный тест, я знал, что это правда. Я знал, что никуда от этого не деться. Что это мальчик – мой сын, и я сам обрёк его на это. Своими руками.

Глава 20

Когда врач наконец вернулся с результатами, я почувствовал, как внутри всё замерло. Я хотел сорвать его маску спокойствия, закричать на него, но не мог даже пошевелиться. Он открыл папку, взглянул на меня и тихо сказал:

– Мы провели повторный тест. И он подтвердил результат. Ребёнок – ваш сын.

В тот момент что-то оборвалось во мне. Я слышал его слова, но они словно отражались от стен, как эхо. Не сразу дошли до сознания. Я сидел, тупо уставившись на врача, и не понимал, что он только что сказал. Он снова заговорил, объяснял, говорил о лабораторных анализах, о подтверждении, о совпадениях, но я не слышал ничего, кроме одного: "ваш сын". Это не могло быть правдой.

Я встал, но ноги не слушались, колени подгибались, как будто я был пьян. Я попытался уцепиться за край стола, чтобы не упасть. В голове было одно – как это возможно? Как? Я принял это за ребёнка Шаха, я ненавидел его, отверг его, а теперь оказывается, что всё это время я отвергал собственного сына. Моего маленького, беззащитного сына. Я был чудовищем. Да сожрёт меня ад. Как я мог? Как я не видел этого? Как я мог ошибиться так сильно, так жестоко?

– Нет... – прошептал я, чувствуя, как слёзы застилают глаза. – Это не может быть правдой. Вы ошиблись. Это ошибка.

Но врач качал головой, его взгляд был спокойным и твёрдым, и это сводило меня с ума. Я хотел видеть страх, видеть сомнение, видеть хоть что-то, что давало бы мне надежду, но в его глазах этого не было. Только тихая, холодная истина, которую я не хотел принимать.

– Пожалуйста, ещё раз, – выдавил я, почти умоляя, но он только покачал головой.

– Марат, тест подтверждён дважды. Он ваш сын.

Эти слова были, как приговор. Как финальный удар молота по голове. Я кричал, выкрикивал что-то бессвязное, пытался найти оправдания, но знал, что всё это бесполезно. Никакие крики, никакие угрозы не изменят правду. Мой сын. Моё собственное дитя, которого я предал. Как я смогу теперь жить с этим? Как?

Врач попытался что-то сказать, успокоить меня, но я не слышал. Я вышел из кабинета, хлопнув дверью, и остановился в коридоре, глядя в пустоту. Всё вокруг слилось в мутную, серую кашу. Я не видел лиц, не слышал голосов, только чувствовал, как сердце колотится, как будто пытается пробить себе путь наружу, чтобы сбежать от меня, от этого ужаса, от этой правды, которая теперь была, как клеймо.

Я рухнул на пол, прямо посреди коридора, и уткнулся лицом в ладони. Плакал. Плакал так, как не плакал никогда в жизни. Слёзы обжигали щеки, но я не мог остановиться. Я чувствовал, как что-то внутри меня умирает, и не знал, как это остановить. Но через этот хаос, через эту боль пробивалась одна мысль. Один огонёк, который не гас.

Если это мой сын, если всё это правда, значит, у меня есть ещё один шанс. Шанс исправить хотя бы одну ошибку. Вернуть его Алисе. Вернуть ей то, что я забрал. Может быть, она никогда не простит меня, может быть, она будет ненавидеть меня до конца своих дней, но я смогу сделать это для неё. Для них обоих.

Я встал, вытер слёзы. Да, блядь, Марат Салманов ревел как баба. И поднял голову. Я знал, что теперь у меня есть цель, которая выше всего остального. Я должен привести его к ней. Вернуть его. И да покарает меня Аллах, если я этого не сделаю.

Глава 21

Ночь настигла меня, как хищник. Тихая, безмолвная, холодная. Она приползала к постели, словно незваный гость, пробиралась в мои мысли, вплеталась в каждую мысль о нём – о Марате. Я лежала на белоснежных простынях, в темноте, и мои пальцы медленно скользили по гладкому шёлку, словно я пыталась нащупать его руку, его тепло. Но рядом было только пустое место, которое он оставил, когда исчез.

Я закрыла глаза и увидела его. Суровый взгляд, в котором горело что-то дикое, неукротимое, будто он всегда готов был сражаться за своё. Тот взгляд, который заставлял меня забыть обо всём, кто я, где я, что происходит вокруг. Словно во всей вселенной существовали только мы. Я видела его руку, сильную и крепкую, проводящую по моему лицу с неожиданной нежностью. Эти прикосновения оставались во мне, как след от удара, как клеймо. Они жгли, но я всё равно искала их, даже в мыслях, даже во снах.

Я осторожно провела рукой по плечу, по шее, к ключице, где когда-то лежали его пальцы. Это было похоже на игру, на попытку вновь ощутить близость, которая исчезла вместе с ним. Мои пальцы дрожали, но я не могла остановиться. Закрыв глаза, я видела, как он наклоняется ко мне, как шепчет что-то едва слышное, как его губы касаются моей кожи. Эти воспоминания были острой болью, но я держалась за них, словно они могли вернуть его обратно.

Но каждый раз, когда я чувствовала приближение, когда казалось, что я могу снова ощутить его присутствие, реальность напоминала о себе. Я открывала глаза и видела пустую комнату, стены, холодные и чужие. Марат не вернётся. Он ушёл, и, вероятнее всего, навсегда. Я продолжала лгать себе, что он может вернуться, но в глубине души знала правду. Эти ночи были моей пыткой, и я не могла сбежать от них. Наша ночь…наш яростный и безумный секс. Как он шептал мне, что любит меня. Впервые. Я впитывала его слова как пересохшая губка, изнывая от жажды и от дикой страсти к нему. Но…этого больше не повторится. Он сделал выбор когда оставил меня в том ангаре. И я этот выбор поняла.

Утро пробудило меня неохотно, тяжёлым, липким светом, который едва пробивался сквозь занавески. Я лежала в кровати, чувствуя, как сердце медленно просыпается вместе со мной, но не с готовностью начать новый день, а с отчаянием, которое таилось в глубине, как старый, затянувшийся шрам. Я заставила себя подняться. Повернула голову к окну, увидела тусклый свет, который разливался по стенам спальни, и почувствовала, как во мне поднимается глухая волна тоски. Всё снова, всё так же – день за днём, одно и то же. Монотонное существование, в котором ничего не меняется.

Я укуталась в тёплый халат, словно пыталась спрятаться от этой непрошеной боли, и спустилась вниз, в гостиную. Дом был тих, безмолвен, как будто он тоже чувствовал мою усталость. Этот дом, который я выкупила, когда всё закончилось, когда Марат исчез, теперь казался мне его призраком. Я купила его, чтобы сохранить хотя бы кусочек Марата, чтобы окружить себя тем, что он оставил, но теперь стены казались мне каменным саркофагом. Он был повсюду – в каждом углу, в каждой вещи, в запахе дерева, который витал в воздухе. Как будто сам дом шептал мне его имя, каждое утро напоминая о том, чего я больше никогда не получу.

Я подошла к окну и посмотрела на сад, который он так любил. Снаружи всё выглядело спокойно и мирно, как будто небо и деревья ничего не знали о моей боли. Но внутри, в этом доме, не было покоя. С каждым утром я будто вновь вставала перед стеной, за которой лежала моя жизнь, и не могла её преодолеть. Я хотела бы просто выйти отсюда, убежать, но понимала, что это бессмысленно. Потому что куда бы я ни пошла, он будет со мной – эта пустота, эта рана, которая никогда не заживает.

Сотовый зазвонил неожиданно, как гром среди ясного неба. Звук был резким, неуместным, и я вздрогнула, как будто меня разбудили из кошмара. Я посмотрела на экран и увидела имя Миро. Моё сердце на мгновение замерло, прежде чем снова затрепетать. Я знала, что он собирается сказать, но всё равно надеялась на чудо. Пальцы дрожали, когда я поднесла телефон к уху, и я почувствовала, как в горле образовался ком.

– Алиса, – его голос был глухим, серьёзным. В нём не было привычной уверенности. – Я проверил все возможные варианты. Но ничего. Все следы исчезли, словно его никогда не было. Я пытался найти документы, записи, но их нет. Он просто... растворился. Смирись. Если я тебе говорю, что мы его не нашли значит уже никто не найдет. Лучшие ищейки, спецслужбы. Все перевернули. Бумаг нет, документов нет. Видимо когда работали с теми тварями…видимо все уничтожили, чтоб избежать наказания. Все. Начинай жить дальше. Возьми себя в руки ради Шамиля.

Я медленно опустилась на край дивана, чувствуя, как внутри всё рушится. Последняя надежда, последний шанс вернуть хотя бы что-то из прошлого – и его больше нет.

Ребёнка, моего ребёнка, не найти. Его никогда не было. Все эти поиски, все эти надежды – были всего лишь иллюзией, которую я создала, чтобы не сойти с ума. Я слушала его, но слова перестали иметь значение. Всё, что я слышала, – это звук собственной надежды, ломающейся и умирающей, как сухая ветка под ногами.

Я сжала телефон так сильно, что костяшки побелели. Не могла говорить, не могла даже дышать. Казалось, что если я хоть на мгновение расслаблюсь, то эта боль накроет меня с головой, раздавит, сожрёт целиком. Я не хотела, чтобы Миро слышал мой голос, полный слёз, поэтому просто произнесла:

– Спасибо, Миро, – тихо, едва слышно, и отключила звонок.

Сотовый выпал из моих рук на диван, а я осталась сидеть в тишине. Казалось, что вся комната поглотила этот момент, застыла вместе со мной. Внутри меня было пусто, как будто из меня вырвали все чувства, оставив только холодную, тяжёлую пустоту. И всё же я чувствовала, как снова разрывается сердце. Марат…что же ты натворил. Ты отобрал у меня сына, ты разрушил, разорвал мое сердце. Почему я все еще так люблю тебя, что готова простить…Какая же я жалкая. Почему твой уход от меня хуже смерти.

Я уставилась на пустое пространство перед собой и пыталась понять, как долго я ещё смогу это выдержать. Как долго можно продолжать жить, зная, что всё, что ты любила, исчезло? Как долго можно лгать себе, что ещё есть надежда, когда её уже нет?

Мне казалось, что я падаю. Снова и снова, каждое утро, каждую ночь, в бесконечную пустоту, из которой нет выхода. Я пыталась собрать свои мысли, пыталась сказать себе, что всё это переживу, но слова не помогали. Они были такими же пустыми, как и я. Марат исчез, ребенка словно и не было. Как будто кто-то нарочно стирал меня, медленно, методично, убирая всё, что делало меня живой. Я думала о нём каждую ночь, представляла, как выглядел бы мой сын, если бы я смогла его найти. Я пыталась увидеть его глаза, его лицо, и каждый раз видела только туман. Он был там, на краю моего сознания, но я не могла до него дотянуться. А теперь оказалось, что даже этот слабый лучик света, который помогал мне держаться, был ложью.

Сколько ещё я смогу это терпеть? Как долго я смогу скрывать эту боль? Я выкупила дом, чтобы хоть немного сохранить память о Марате, но теперь он стал моей тюрьмой. Стены давили на меня, словно обвиняли в чём-то, чего я не могла исправить. Я пыталась найти ребёнка, пыталась сделать хоть что-то, чтобы не чувствовать себя такой беспомощной. Но всё это оказалось тщетным.

Я сжала виски руками, чтобы подавить головную боль, но она лишь усиливалась. Всё, что я могла сделать – это сидеть и смотреть в пустоту, чувствуя, как внутри меня разрушается что-то важное. Словно кто-то медленно разбивал меня на кусочки, и я не могла ничего с этим поделать. Всё кончено. Я больше не могу искать, не могу надеяться, что однажды кто-то постучит в дверь и вернёт мне то, что я потеряла.

Я поднялась и подошла к окну, смотря на сад, который за эти месяцы забросила. Когда-то здесь были цветы, зелень, жизнь, но теперь всё покрылось слоем пыли и забвения. Словно этот дом, этот сад отразили мою внутреннюю пустоту. Я закрыла глаза и представила, что чувствую прикосновения Марата, его тепло, его руки, но это было лишь слабое эхо того, что когда-то было реальным.

– Марат... – прошептала я, и этот шёпот растворился в тишине комнаты. – Марат…помоги мне, спаси меня. Марат…найди моего сына…найди. Ты отнял его…найди и верни его мне. Заклинаю.

Как долго можно продолжать жить, зная, что всё, что ты любила, исчезло? Как долго можно терпеть это падение в пустоту?