Текст книги "Чеченец. Адская любовь (СИ)"

Автор книги: Ульяна Соболева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 3

Я сжимаю её горло так, что у неё начинают выкатываться глаза. Давлю. Я чувствую, как её дыхание сбивается. Её ногти впиваются мне в руки, пытаясь оттолкнуть. Но это бесполезно. Беспомощная тварь. Ничего. Сейчас ты поймёшь, что такое настоящая боль. Что такое страх. Её рот раскрывается, как у рыбы, которую выбросили на сушу. Она пытается что-то сказать, но только хрипит. Я улыбаюсь. Заткнись, мразь. Моё сердце гудит в ушах, кровь кипит. Всё тело напряжено, каждый мускул готов к действию. Моя ненависть к этой женщине – это огонь, который жжёт меня изнутри, и сейчас я дам волю этому огню. Я швыряю её о стену с такой силой, что слышу, как хрустят кости. Мадина падает, но сразу пытается отползти, как жалкая крыса, которая попала в капкан.

– Удивлена, падаль? – рявкаю я.

Я вскакиваю с кровати. Моё тело ещё слабое, но ярость даёт мне силы. Я как лавина, меня несет и уже ничто не остановит. Одна мысль сверлит голову: Убить эту тварь. Задушить. Разорвать.

Срываю шнур со шторы. Щёлкаю им в руках, как хлыстом. Подхожу ближе. Её страх чувствуется в воздухе. Она трясётся. Жалкая. Ничтожная.

– Я тебе башку оторву, – шепчу я и чувствую. Представляю как ее голова катится по полу. – За всё. За каждый грёбаный день, который ты держала меня взаперти. За каждую грёбаную дозу, которую ты мне подсыпала. Я тебя размажу по этой грёбаной стене.

Она закрывает лицо руками, кричит что-то, но мне плевать. Сейчас мне плевать на её страх, на её слова. Всё, что я хочу – это разорвать её на куски.

– Я беременна! – орёт она вдруг, и я застываю на мгновение.

Беременна? Не может быть.

– Врёшь, сука!

Я подхожу ближе, резко отталкиваю её руки, которые она подняла для защиты, и вижу в её глазах тот самый страх, который я ждал. Это не тот страх, что перед смертью. Хотя она и боится расправы. Это страх перед истиной. Перед тем, что она не сможет больше играть в свои грязные игры.

– Беременна? – повторяю я, сдавливая её лицо так, что её губы превращаются в трубочку. – Ты серьёзно думаешь, что это поможет?

Она что-то лепечет, пытается оправдаться, но мне не интересно. Она думает, что я поверю в её херовую ложь? Ну конечно. Она думает, что это остановит меня.

– Хер тебе, а не ребёнок, – рявкаю ей в лицо. – Даже если ты и беременна – мне плевать! Ты, тупая сука, думаешь, что я приму этого ублюдка? Думаешь, что я стану его отцом?

Она начинает плакать, жалобно и мерзко, у меня сводит скулы от ее плача. Господи, какая же она тупая. Я отталкиваю её от себя с такой силой, что она снова врезается в стену. Она едва удерживается на ногах. Её лицо в слезах. Сука.

– Ты мне не жена, – говорю я, глядя на неё сверху вниз. – Никогда ею не была и не станешь. Ты ничтожество. Тварь. Твоя жалкая попытка привязать меня ребёнком – жалкая карикатура. Даже если ты и носишь под сердцем что-то… это не мой ребёнок. Я не признаю его своим.

Мадина начинает рыдать сильнее. Она скулит, как побитая собака, но это меня не трогает. Меня злит её жалость к себе. Меня злит, что она думает, что может хоть как-то на меня повлиять.

– Лучше сделай аборт, – говорю я холодно. – Потому что этот ребёнок не будет моим. Ты этого не заслуживаешь. И он не заслуживает такой матери, как ты.

Её глаза расширяются, она бормочет что-то о любви, о том, как она ради меня всё это делала.

– Ради меня? Ты, сука, ради себя всё это делала. Что ты там несла про завещание? Думала я в беспамятстве? Думала будешь ебать меня и еще денег отхватишь? Нихуя ты не получишь! Я этого ребенка вырежу из тебя!

Я вижу, как её губы дрожат. Она что-то хочет сказать, но её слёзы заливают лицо. Она бормочет что-то про любовь, про наши отношения. Но у нас никогда не было отношений. Это было всегда лишь её больное представление о том, как она может меня удержать.

– Я бы лучше сдох, чем остался с тобой, – говорю я наконец, глядя ей прямо в глаза. – А если ты действительно беременна то начинай молиться! Потому что это ненадолго!

Я смотрю, как её лицо меняется. Слёзы сменяются яростью. Она сжимает кулаки, но ничего не говорит. Потому что она знает – я прав. Она знает, что всё, что она пыталась построить – рухнуло.

Я отворачиваюсь от неё и иду к двери.

– Марат, не уходи… – слышу её жалкий голос. – Пожалуйстааа, не уходи. Я люблю тебя.

Я бы хотел сейчас свернуть ее шею. Но слова о беременности все же остановили…Не смог. Сначала я хочу вырваться отсюда. А еще мне нужны мои деньги и я знаю где их взять.

Я ехал к этому ублюдку. К этому сукиному сыну, который продал меня как скотину. Мразь жирная. Я ему яйца оторву. Попутки меня не брали. Страшного, с еще незажившими синяками татуированного чеченца, заросшего, огромного как орангутанг. Добирался «зайцем» на автобусах. Контролеры и водители пикнуть не смели когда я смотрел на них исподлобья. Блядь, сто лет такого не было. Без копейки, гребаный нищеброд. Его охрану я раскидал как детсадовских мальчиков. Поломал на хер ребра, ноги, руки. Обломаным стонущим мусором они валялись по коридорам. К ублюдку вошел с ноги. И просто не удержался расхохотался. Сидит под столом трясется, весь потный, красный. У меня ломка начинается потихоньку. Доза нужна. Наклонился за шкирку вытащил скотину. На стол со всей дури шмякнул мордой и вдавил в столешницу. У меня не было к нему никаких вопросов кроме одного – код его сейфа. Он сказал его после того как я отгрыз ему ухо. Наклонился и на хер откусил. Кабан орал дергался плакал, обоссался. Потом пополз на четвереньках открывать сейф. Я выгреб все бабло в его же спортивную сумку. Отволок гниду обратно на стул. Швырнул ему нож. ⁃ Второе ухо отрежешь останешься жив. ⁃ Нет! Марат, Марат, не надо я прошу тебя! Я все понял. Бабло твое никто не заберет. Я даже искать тебя не буду. Забирай все что видишь. Квиты. Ни мести, ничего. Мамой клянусь! ⁃ Мамой, сука только кляться может конченая! Уши твои хочу забрать. И хватит пиздеть! Давай режь! Или я начну отстреливать тебе ноги, руки, яйца. Будет долго и больно. Считаю до трех. Дернул затвор пистолета ⁃ Раз! Два! ⁃ Бляяяяяяядь! – верещит и режет себе ухо. Он не знает что веселье только началось. До конца не отрезал, разревелся, трясется, воняет мочой, я ухо оборвал и швырнул на пол. Потом схватил борова надел наручники на одну руку и приковал к батарее. ⁃ А дальше выбор будет еще интереснее. Я поджег гребаный ангар, оставив Кабану небольшой пожарный топорик. Он знал что нужно сделать чтобы выжить. Ведь ключ я унес с собой. Или у Кабана не будет правой руки, либо не будет самого Кабана. Первым делом я купил тачку. Скромную, старую, незаметную но выносливую лошадку. Знал я одного человека в селе Вишневка под городом. Никогда не думал что к деду Потапу сам когда-то поеду. Но либо так либо меня ждет адское дно..на дно я больше не хотел, пора выбираться. Я, блядь, Марат Салманов или кто? Или зомби? Наркоша конченый! Пора расплачиваться за свои дерьмовые поступки. Чистилище впереди. Котел кипит и ждет мое мясо…Отнесу сам, на блюдечке. К деду приехал поздно вечером. Местные подсказали где его покосившийся дом. На окраине деревни. Двор обнесен деревянным забором, куры бегают, петух орет. По краю забора идет рыжая кошка. А мне она двоится. Пот градом льется. Началось. Ломка усиливается. Калитку открыл, через несколько шагов меня вывернуло сендвичем с заправки, начало морозить. ⁃ Мил человек! Заблудился или ко мне? Ответить не могу тошнит рот полон горечи. Он ко мне подошел. Вижу только ноги. Старые грязные резиновые сапоги, спортивные штаны с лампасами. Пахнет грибами и спиртом. ⁃ Ко мне, родной, своих сразу видно. Идем! ⁃ Ноги не идут… я сейчас зверем стать могу. Давай, дед, закрой меня… сука полнолуние у меня. ⁃ Идем, мужик,… и не таких оборотней в человеческий облик возвращали.

*** Чистый подвал, пустая клетка. Я заточён, как зверь. Тело трясётся, кости скрипят, как старые доски под ногами, вот-вот треснут. Цепь на моей лодыжке скрежечет, когда я пытаюсь подняться, но чёртовы ноги не держат. Кровь, чёрт, она стучит в висках, разрывая мозг адской болью. Как будто кто-то колотит железом по железу внутри моего черепа.

Кровать. Грёбаная койка с ржавыми пружинами, которая не приносит никакого облегчения. Только боль. Кровать словно пытается меня раздавить, как будто она – часть этого дерьма, как будто всё здесь сделано для того, чтобы сломать меня, раздавить под гнётом этой ломки. Голод? Какой нахер голод? Еда стоит там, в миске, уже пару часов. Срань какая-то. Тушёнка, каша... и всё это слипшееся, липкое дерьмо в миске. Бульон... он тоже стоит. Я не могу это есть. Не могу. Воздухом выворачивает. Даже сам запах вызывает желание блевать, но я уже опустошён. Рвота сухая. Меня рвёт собственной злостью, собственной ненавистью, собственным страхом. Какого чёрта я здесь? Почему?

Черви. Я чувствую, как они ползают под кожей. Чёртовы гусеницы, блядь. Они медленно точат мои нервы, грызут меня изнутри. Они подбираются к сердцу. Лезут под ногти, через глаза, в уши. Меня жрут заживо. Я вижу их, чёрт возьми. Прямо перед собой. Они смеются. Эти твари с лицами Валида. Какого хера они все на него похожи? Почему Валид?! Я убил его. Я же убил его! И он всё равно здесь. Твари смеются, ползают вокруг меня, с лицами мертвецов, уроды чёртовы. Как будто они радуются тому, что я умираю.

Крики. Я кричу. Нет. Я не кричу, я вою. Рычу, как зверь, как больной пёс, которого загнали в угол. Голос уже не мой. Он рвётся, сипит. Хриплый, пустой, как порванные струны. Глотка пылает огнём. Я чувствую, что если закричу ещё раз, связки просто порвутся. Но кричу. Я кричу в эту пустоту, потому что больше не могу. Ору на весь подвал, как сумасшедший, потому что иначе я сдохну от этого молчания.

Ногти. Я рву их. Под корень. В стену пальцами. Ногти заходят под штукатурку, ломаются, кровь заливает пальцы. Больно? Больно! Но боль – это единственное, что напоминает мне, что я ещё жив. Жив, чёрт возьми! Волосы. Я дёргаю их, сдираю с кожи. Пучками. Они падают на грязный пол. Голова горит. Пальцы ломаются, один за другим, как веточки, хрустят. Я ударяю их о стену, потому что не могу остановиться. Ненависть к себе так велика, что я готов разорвать себя на куски. Ломаю их, сжимаю в кулаки, бью об пол, об стену, об всё, что можно. Меня скручивает. Кишки сворачиваются в узел. Боль. Я не могу дышать. Я захлебываюсь собственным воздухом. Суки с лицами мертвецов ржут надо мной. Они везде. Они хотят меня добить, но я не сдаюсь. Я не сдохну. Блевотина в миске остаётся нетронутой. Еда будто гниёт у меня на глазах, превращается в нечто омерзительное, мерзкое, как всё внутри меня. Я не хочу её. Меня выворачивает наизнанку только от мысли, что нужно её съесть.

Головой о стену. Я бьюсь ею снова и снова. До крови. До ран. Я чувствую, как череп дрожит от ударов, но это ничего. Лишь бы заглушить этот гул в голове. Лишь бы убить в себе боль. Я хочу, чтобы хоть на секунду всё затихло. Остановилось.

Но этого не происходит. Черт.

Мозг играет со мной злые шутки. В углу комнаты – мертвецы. Они смотрят на меня пустыми глазами, из их ртов торчат гнилые зубы. Они медленно приближаются.

– Убирайтесь на хер! – сиплю, но не могу даже двигаться. Парализован. Черт.

Меня вывернуло. На пол. Грязь, дерьмо и кровь. Это всё, что у меня есть.Тяга. Я хочу дозу. Хочу сильно, как никогда. Меня ломает так, что воздух кажется ненастоящим. Вены горят, как будто их залили кислотой. Хочу дотронуться до иглы, до порошка, до чёртового чего угодно. Лишь бы прекратить этот ад. Я держусь за стену, потому что иначе рухну. Но цепь на ноге натянута так, что не позволяет мне даже шагнуть вперёд.

– Давай, тварь. Сдохни. – бормочу сам себе.

Глава 4

Тяга накрывает, как волна. Больше не могу.

Но я сжимаю зубы. До хруста. Челюсть ломит. Придётся сдержаться. Придётся пройти через это дерьмо. Я выдержу

Держусь. Челюсть сведена. Хрустит кость. Зубы стискиваются так, что кажется, ещё секунда – и начну грызть свои же десны, лишь бы не потерять контроль. Нахер эти дозы. Нахер это всё. Я справлюсь. Меня трясёт. Как будто все нервы в теле тянут за ниточки, сводя каждый мускул до боли. Хочется рвать себя на куски. Вырвать изнутри этот зуд, эту дрожь, этот ебучий наркотический голод. Но это не убьёт тягу. Это только усилит её. Я сжимаюсь в комок, как зверь в клетке, обхватываю голову руками, пальцы всё ещё окровавлены, ногти сломаны. Тело больше не моё. Меня ломает, как старую, ржавую машину, выбивает каждую деталь. Но я не сдамся.

Воспоминания хлещут, как плётка по голой спине. Её лицо. Её голос. Алиса. Она всегда была во мне. И вот сейчас, в этой грёбаной клетке, в этой грёбаной ломке, я держусь только за одно – за её образ. За то, что я должен выбраться, должен её увидеть.

Доза... Этот мерзкий голос внутри меня. Он снова и снова требует. Кричит, шепчет, соблазняет. Всего одна доза. Один укол. Один чёртов порошок. «Дождись когда придет дед, убей его, выберись наружу и найди чертовую дозу…и это не кокс, Маратик, это герыч…Мадина давно посадила тебя на герыч…Не соскочишь. Возьмешь дозу, станет легче, заживееешь…Давай, Маратик, давай». Голосос Шаха….

Нет. Я завязал. Я не вернусь назад. Заткнись мразь! ЗАТКНИСЬ! Никакой дозы на хуй!

«СДОХНЕШЬ»…лучше сдохнуть!

Тошнота. Меня выворачивает наизнанку. Я сползаю к ведру, которое стоит в углу. Гадость. Смрад. Это ведро – как символ всего, что случилось со мной. Опустился до уровня животного. Блюю в это чёртово ведро, как дикое животное в клетке. Чувство унижения добавляется к боли. Какого чёрта я дошёл до такого?

Ладно. Тошнота прошла.

Ноги не слушаются. Мышцы, кажется, вообще перестали существовать. Я пытаюсь подняться, но как будто каждое движение – это война. Боль распространяется по всему телу, как лавина. Но я сжимаю зубы и встаю. Я жив.

Знаете, что самое худшее? Кошмары. Шамиль. Мой мальчик. Снова вижу его. Опять эти обугленные деревья, дома, пепел. И он стоит там, босой. Одежда чистая, а ноги грязные, обожжённые.

– Папа! – шепчет он. – Ты меня не нашёл...

– Я найду тебя. – пытаюсь кричать, но голос срывается на хрип. – Я найду, малыш!

Но всё, что я могу – это тянуть руки в пустоту. И эта пустота медленно меня поглощает.Я проклинаю себя. За всё. За каждый грёбаный выбор, который сделал. За каждый удар, каждую проигранную секунду. Ведро снова зовёт. Меня снова тошнит. Я бросаюсь к нему, согнувшись, будто меня продырявили. Блюю снова, уже без рвоты, без жидкости. Просто вырываю из себя всё, что осталось. Медленно, очень медленно дыхание выравнивается. Я справляюсь. Хотя бы на этом этапе. Сижу, прислонившись к стене. Пот стекает с меня струйками, как в самый жаркий день лета. Рубаха насквозь промокла. На полу остаются пятна. Меня бьёт дрожь. Сводит скулы, но я ещё жив.

Жив... но зачем?

Тяга к наркотику – это будто смерть наяву. Она не отпускает. Ты чувствуешь, как каждая клетка твоего тела требует эту дрянь. Как будто в тебе проснулась ещё одна сущность, которая жрёт тебя изнутри, издевается над тобой. Но я не поддамся. Нет.

Я знал, что будет ад. Но это хуже, чем я представлял. Намного хуже. Голова болит. Всё болит. Чёртово тело будто ломает само себя. Я чувствую, как мозг плавится от боли. Как сердце стучит так сильно, что кажется, оно взорвётся в любой момент.

Но я всё ещё жив.

Встаю. Руки дрожат. Ноги подгибаются. Но я поднимаюсь. Стою. И этот ебучий подвал – не моя могила. Сколько я здесь? Три дня? Неделя? Месяц? Я не знаю. Время давно перестало существовать. Только этот ржавый свет из крошечного окна. Только этот грёбаный подвал. И больше ничего. Меня всё ещё ломает, но уже не так сильно. Чистка прошла. Почти. Осталось добить эту дрянь. Добить её в себе. Вздох. Мир вокруг пустой. И вдруг понимаю. Я выжил.

***

Дед приходил когда наступало затишье. Воду приносил, помогал вещи сменить, мыл. Я там пробыл больше сорока дней пока весь кумар не выветрился. Легче становилось очень постепенно. Приступами накатывало и отпускало. Меня выпустили когда я дня три стабильно ел и больше не было припадков. Дед в баню отвел. Пропарил, веником хорошо отбил. Потом в ледяную воду и обедать. Ничего не спрашивал, о природе говорил, о грибах, рыбалке. Дома у него все старенькое, поношеное. Но чисто, аккуратно. Сам готовит, стирает, убирает. ⁃ Ты, Марат ешь. Тебе сил набираться надо. Как скелет ты теперь. В зеркало я не смотрел. Насрать было какой и как выгляжу. Суп хлебаю жадно отрывая черный хлеб, луком потрескиваю. Вкусно пиздец как.

Вкус к еде вернулся, запахи, цвета. Как заново родился. ⁃ Где родня твоя, дед? Или один живешь? ⁃ Один. Богу так угодно было. Сын с войны не вернулся в горячих точках погиб, а внука дурь доконала. Умер от передоза. С тех пор учился как таких с того света вытаскивать. ⁃ И всех вытащил? ⁃ Не всех. Многие обратно на дно опустились. У меня правило есть – беру только один раз. Тебе озвучить не успел. Но никогда не поздно. Я усмехнулся ⁃ А во второй что? ⁃ Во второй ружье у меня есть охотничье. Я зоркий могу и голову отстрелить. ⁃ Боевой ты дед. Отчаянный. А что в халупе такой живешь если стольким помог? ⁃ А я денег не беру. Мне они не нужны. ⁃ Деньги всем нужны. Жить то на что-то надо. ⁃ Так у меня все свое. Куры, свиньи, корова. Огород. Лес рядом, мы с Балбесом с псом моим на охоту ходим, на рыбалку. А на что мне еще деньги нужны? Деньги – это зло. Я у него остался на всю зиму. Дрова колол, на охоту, на рыбалку. Тренироваться снова начал, в проруби плавать. Бляяяядь. Как будто раньше не жил, а в тумане ходил, брел сквозь марево. Боль в себя впустить надо было, дать ей расцвести, лепестки свои лезвия по венам пустить. И тогда живым себя ощутить. По ночам ОНА снится и сын мой… сын которого не сберег, мальчик мой маленький, родной. Никогда себя не прощу. Иногда с криками проснусь в темноту смотрю трясет всего. Потап стакан воды принесет, тряпкой лоб оботрет. ⁃ Хороший ты человек, Марат, добро в тебе живет и душа у тебя сердобольная. Только нет в тебе прощения. Ни к другим, ни к себе… а себя простить надо в мире с собой жить. Тогда по утрам просыпаться будешь не от собственных криков, а с лучами солнца. ⁃ Такое не прощают, Потап. ⁃ Все прощают. Покайся, Богу душу открой, излейся, поговори. Легче станет. ⁃ Нет Бога. Не верю я. ⁃ Не было бы и тебя бы здесь не было. ⁃ Ну если есть твой Бог, дед, существует то как твоего сына убить позволил и внука? ⁃ Боль внутри тебя, сильная боль, злость. Только не на Бога злиться надо, Марат. ⁃ Да, дед, не на Бога. Потому что нет его. Мой сын не умер бы… страшной смертью. Не позволил бы он мне отказаться от него, бросить. Да и изначально не родился бы он с такими отклонениями… Аутист у меня сын был. Я от него отказался, предал, в интернат отдал, а он там живьем в пожаре сгорел. Из-за меня. Наркота мне ближе была! Волосы потянул обеими руками, слезы глотаю, а они горло дерут. ⁃ Такие дети – это дар Божий. Только тем даны кто справиться может. Испытание на человечность… А враг… рогатый он не дремлет. Он всегда сети свои откроет, опутает, с пути собьет. Только сбросил ты его с себя… А теперь жить начинай. Все еще исправить можно! ⁃ Нельзя, дед, нельзя. То что я наворотил уже не исправишь. Женщину любимую потерял, ребенка у нее отобрал… позволил на моих глазах чтоб ее насиловали! Висел как дерьмо на веревках, а ее при мне… потом ребенок был. Не мой. Я у нее отнял… в детдом отдал. Застравила курва одна. Не оправдываюсь и оправдываться не буду. Моя вина. И поздно теперь каяться. Теперь только гнить живьем. Возвращаться мне некуда. Дома нет, сына нет, женщины нет. Ни хера нет. Бизнес просрал. Вот тебе и Бог, Потап. ⁃ А ты к Богу и не обращался. ⁃ Так я мусульманин. ⁃ Бог он один для всех или ты думаешь там… – он тыкнул пальцем вверх,– их куча сидит? Он один, все видит, все знает, всех слышит. ⁃ Я даже молиться не умею. ⁃ А ты своими словами, про себя. Покайся и легче станет, прими свои ощибки и начни исправлять. То, что еще можно исправить. А что нельзя – отпусти. Попрощайся и дай упокоиться с миром.

От Потапа я уехал в апреле. Двор в порядок привели, дом отремонтировали, крышу подлатали, баньку обновили. Помог чем мог, но Потап даже слышать не хотел о деньгах. И что? Дальше? Куда? Временный номер в отеле. Никакого дерьмового смысла возвращаться в квартиру или искать дом. Дом? Для кого? Для чего? Ощущение пустоты внутри – это не то, что исчезнет просто так. Ни дома, ни квартиры не хочется. Никакое место больше не станет моим.

Живёшь, как в чёртовом вакууме. Проклятый день за проклятым днём. Стараешься чем-то забить голову, чтобы не думать. О ней. О том, что было. И что, может быть, могло бы быть. Чушь! Забыла уже давно. Живёт своей жизнью, может, нашла кого-то. А мне? Как с этим говном жить?

Мысли сводят с ума. Я чувствую, как ломает пальцы. Ломает хреновы пальцы от ярости. Пальцы, которые едва успели зажить, которые дед Потап лечил. Примочки какие-то делал.

Кто-то Алису мою лапами своими трогает. Кто-то смотрит на неё так, как я смотрел. Лежит с ней голой в постели. Да я убью нахрен любого, кто к ней подойдёт. Не моргну даже. Приду и прирежу. Дёргается рука. Ненависть. Я продержался неделю. Целую чертову неделю. Но во сне – её видел. Губы её. Как они шептали моё имя. Эти сны – не спасение, это ад. Ты засыпаешь, чтобы только ещё раз пройти через всё то, что ты потерял.

Она – единственный наркотик, от которого я так и не слез. И не слезу. Никогда.

А потом во сне – Шамиль. Мой маленький Шамиль. Как он шёл по пеплу, как будто это последний путь, который ему предстоит пройти. Одет красиво, как на праздник, но снова босиком, будто этот мир уже давно оставил его без защиты. Одежда у него красивая, дорогая, но босые ноги – по горящим углям.

– Папа! Папочка!

Этот голос... Этот голос, как нож, раскалённый, рвущий меня изнутри. Я во сне плачу. Нет, рыдаю. Как последний трус, который не смог уберечь самое дорогое. Обнимаю его, как будто никогда не отпущу. Но я отпустил. И тогда. И сейчас. Обхватил, сдавил, целую всего, прижимаю к себе.

– Хоть во сне тебя обниму, малыш мой, любимый. Прости, что не успел. Прости, что не смог. Я не смог, чёрт подери!

Он шепчет:

– Я живой, папа. Я живой!

Я просыпаюсь в холодном поту. Я живой, папа?

Этот голос преследует меня. Он как приговор. Как напоминание обо всём том дерьме, что я натворил.

Хочу дозу. Сука! Как же я хочу дозу! Прямо сейчас! Плевать на всё, только чтобы не чувствовать этого. Чтобы снова забыть, каково это – терять. Руки трясутся. Как будто весь мир сейчас взорвётся. Куда деваться? Куда сбежать от этого? Стиснул челюсти до боли. Ладони мокрые, стиснул кулаки. Нет! Ты не возьмёшь меня, сука! Зажмурился, дышу тяжело. Пот катится по спине. Весь тело горит от внутреннего ада.

– Я справлюсь… я справлюсь, – шепчу сквозь зубы.

Минута. Две. Пять. Глубокие вдохи, как на тренировке, когда вот-вот вырубят. Я выстою.