Текст книги "Чеченец. Адская любовь (СИ)"

Автор книги: Ульяна Соболева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 14

Я лежал на потрёпанном матрасе в грязной комнате, вдыхая затхлый запах пыли и старой краски, чувствуя, как воздух тяжёлым комом оседает в лёгких. За окном начинало светать, но я не видел света. Он не пробивался ко мне, даже когда первые бледные лучи резали комнату на полосы, словно пытались выжечь из этой тьмы хоть что-то живое. Но для меня света не было. Я смотрел в потолок, но видел не его. Я видел её. Алису.

Она стояла передо мной, как видение, как призрак, который я сам не мог отпустить. Я чувствовал её, как если бы она снова была здесь, совсем рядом, почти касалась меня. Волосы, тонкими, тёплыми прядями, скользили по моему лицу, щекотали кожу. Губы шептали моё имя – дрожащим, полузадушенным шёпотом, будто боялись, что этот звук разобьёт тишину, разорвет её на мелкие кусочки, из которых уже не собрать ничего целого. Этот шёпот ещё гудел в ушах, словно эхо, от которого я не мог избавиться, сколько бы раз ни закрывал глаза.

Я никогда не забуду ту ночь. Она была другой. До этого всё было иначе – грубо, порывисто, как голод, который невозможно утолить, как жажда, что мучает до безумия. Каждый наш поцелуй был как удар – жёсткий, резкий, словно мы оба пытались забыться, заткнуть внутренние крики, заглушить собственную боль. Мы бросались друг на друга, как звери, вцеплялись, срывали одежду, чтобы хоть на миг заглушить эту бездонную пустоту внутри. Это не было нежностью. Это был огонь, который сжигал нас дотла. Но тогда, той ночью, всё было иначе. Я впервые почувствовал, что она не просто хочет меня. Что это не просто страсть, не просто попытка забыться или сбежать от своей боли. Она любила меня. И это понимание ударило меня, как кулаком в живот. Я чувствовал её любовь, как острый нож, который резал кожу, пробирался под рёбра, глубже, туда, где всё ещё теплилась жизнь. И это было невыносимо, потому что я не знал, как принять это, как держать её любовь, не порезав ей руки.

Она отвечала мне…Словно я был для неё не чем-то ужасным, не монстром, которым меня пытались сделать, а чем-то важным, нужным, настоящим. В ту ночь её прикосновения были мягкими, осторожными, будто она боялась, что я исчезну, если она сожмёт меня слишком крепко. Я чувствовал это в её руках, которые словно пытались удержать меня, удержать этот момент, будто он был слишком хрупким, как стекло, и мог разбиться от малейшего движения.

Она дотронулась до моего лица, как до чего-то святого, как до чего-то, что могло быть разрушено одним резким движением. Пальцы касались моих шрамов, скользили по ним, как будто пытались сгладить их, стереть боль, спрятанную под ними. Я помню, как дрожала её рука, как её пальцы сжимались, словно она не могла поверить, что я настоящий, что я здесь, рядом с ней. И она плакала. Не от боли, не от страха, а от чего-то другого, чего я не мог понять, но чувствовал всем своим существом. Её слёзы были солёные на губах, горячие, как раскалённый металл. Они обжигали меня, оставляли невидимые ожоги, которые не заживут никогда. И я не мог понять, почему она плачет, почему в её движениях столько боли, если она любит меня. Я видел, как эти слёзы текут по её щекам, видел, как она пытается улыбнуться сквозь них, и это разрывало меня. Я хотел остановить её слёзы, но не знал как. Я не знал, как успокоить её, потому что сам был наполнен тьмой, и любая попытка прикоснуться к её свету казалась предательством.

И в тот момент я впервые захотел остаться. Не убежать, не спрятаться в темноте, а остаться с ней. Потому что я почувствовал, что нужен ей. По-настоящему. Это не было жалостью, не было страхом. Это была настоящая любовь, которая переполняла её, и я утонул в ней, как утопающий в воде. Я видел, как её руки тянутся ко мне, как её губы шепчут моё имя, и я знал, что она хочет, чтобы я был с ней. Но я не мог. Потому что в глубине души я знал, что не смогу удержать этот свет, не сломав его, не разбив вдребезги.

Любовь не спасает. Любовь – это не волшебная таблетка, которая решает все проблемы. Любовь – это нож с двумя лезвиями, который режет и того, кто держит, и того, кто подставляет горло. И я понял это в ту ночь, когда она цеплялась за меня как за спасение, а я не мог ответить тем же. Любовь – это боль, и в этом её сила, но и её слабость. Она обжигает, разрушает, оставляет шрамы. Она требует больше, чем ты можешь дать, и отнимает больше, чем ты готов отдать. Я хотел сказать ей, что люблю её. Хотел сказать, что останусь с ней, что буду рядом, что не исчезну. Но слова застряли в горле, как кость, которую не вытолкнуть, не проглотить. Я чувствовал, как они давят, как они душат меня изнутри, и понимал, что не смогу. Просто любви недостаточно, чтобы вытащить нас обоих из этого ада. И это понимание обожгло меня изнутри, оставило пустоту, которая сжирала всё.

Когда её руки обвили меня, я почувствовал, как эта пустота на миг исчезла, но это было лишь на миг. Она любила меня, но это не могло изменить ничего. Любовь не спасёт, если сам ты – пустой, сломанный. Она может дать тебе тепло, но не сделает тебя целым. Я знал, что не смогу защитить её от боли, которую я же сам и принёс. Знал, что рано или поздно снова исчезну, как призрак, оставив её одну в этом проклятом мире.

И эта мысль убивала меня, потому что я больше всего на свете хотел остаться. Я хотел, чтобы этот момент длился вечно, чтобы её прикосновения, её тепло, её запах окружали меня, как спасительный кокон, отгораживали от всего, что пыталось разорвать меня на части. Но это была лишь иллюзия. Сладкая, мучительная иллюзия, в которую я не мог поверить до конца.

Когда всё закончилось, я лежал рядом с ней, чувствуя, как её дыхание постепенно успокаивается, как её тело расслабляется. Я слушал это дыхание, будто это был единственный звук во вселенной, и пытался запомнить его, сохранить в памяти навсегда. Но даже тогда, когда она была так близко, я уже чувствовал, как отдаляюсь от неё. Как всё это медленно тает, растворяется, как мираж. Я словно видел её глаза, полные любви и тоски, и чувствовал, как моё сердце разрывается на куски. Я хотел удержать этот момент, но знал, что не смогу.

***

Я снова вернулся в город, чтобы следить за ней. Как идиот. Как больной, вцепившийся в старую фотографию и глядящий на неё часами. Я знал, что не должен этого делать, знал, что мне нечего там ловить, но проклятая тяга была сильнее здравого смысла. Как наркотик, от которого я когда-то пытался сбежать, но который всё равно вернулся и вцепился мне в горло. Я был тем же самым человеком, который некогда убегал из этого города, но теперь, чёрт подери, я снова возвращался к нему. Ради неё.

Я прятался в тени, как трус. Как грязный трус, который не смеет выйти на свет. Я смотрел на неё издалека, из-за угла, из-за витрин, из-за припаркованных машин, и сердце сжималось с такой силой, что казалось, кто-то рвёт его на куски своими чёртовыми железными пальцами. Каждый раз, когда я видел её, у меня перехватывало дыхание. Убедиться, что она жива. Что дышит. Что её глаза ещё блестят, что в них всё ещё есть тот огонёк, который я так любил. Что он не погас навсегда.

Это было мучительно. Смотреть на неё и не иметь права подойти. Быть рядом и оставаться невидимкой. Я стоял там, в тени, прятался за углами, вглядывался в её лицо, выискивал на нём тени боли и усталости, и каждый раз мне казалось, что я схожу с ума. Но я не мог уйти. Чёрт, я не мог удержаться от того, чтобы снова увидеть её. Каждый раз я обещал себе, что это будет последний раз, что я посмотрю и уйду, и не вернусь больше. Но снова и снова возвращался, как проклятый призрак, который не может найти покоя.

И вот тогда я увидел его.

Мальчик. Маленький мальчик, который шёл рядом с ней, крепко держал её за руку, и его маленькая ладошка сжимала её пальцы. Я застыл, как будто меня двинули в челюсть. Сердце на мгновение замерло, а потом ударило с такой силой, что я чуть не задохнулся. Шамиль. Это был Шамиль. Я бы узнал его среди тысячи. Секунды растянулись, как вечность. Подросший, с более длинными ногами, чуть шире в плечах, но те же глаза. Тот же настороженный, внимательный взгляд, как у маленького зверька, вырвавшегося из клетки, но не знающего, куда бежать. Глаза, которые видели слишком много для такого возраста.

Я сжался, как зверь в засаде. Затаился, не смея даже моргнуть, чтобы не нарушить этот момент. Мой сын. Живой. Живой, и рядом с Алисой. Я смотрел на него и не мог поверить своим глазам. Я не знал, что думать, не знал, что чувствовать. Внутри меня всё рвалось и клокотало, радость смешивалась с отчаянной болью, и я не знал, как удержаться на ногах. Мне хотелось броситься к ним, подбежать, схватить его в свои объятия, но я не мог. Я не мог двинуться с места. Мои ноги вросли в землю, словно приросли к этому тротуару, и я стоял, застыл, и смотрел, как они идут вдоль улицы, рука в руке, как мать и сын. Так вот кто забрал моего мальчика…Вот кто все устроил и стер его с этого света, заменив другим. Она. Это сделала она. Такая могущественная теперь и такая нежная. Она сделала для моего сына то, что я не смог. Спасла его и дала свою любовь.

Я чувствовал, как что-то разрывается во мне изнутри, как будто чёртовы железные когти рвали мою плоть на клочки. Радость, мучительная, острая, словно кинжал, пронизывала меня насквозь. Мой сын был жив. Он дышал, он ходил, он смотрел на мир своими большими глазами, и Алиса была рядом с ним, держала его за руку, вела, будто оберегала от всего, что могло причинить ему боль. А я? Я был ничем. Невидимкой. Тенью, которая сгорала, стоя на этом проклятом тротуаре, не в силах прикоснуться к ним, не в силах даже шепнуть его имя. Я хотел закричать. Хотел броситься к ним, обнять его, ощутить его тепло, его маленькое тело, прижать к себе так крепко, как никогда не держал, но не смог. Я не мог. Я стоял там, раздавленный, потерянный, и смотрел, как они идут мимо, как этот момент ускользает, как песок сквозь пальцы. Если бы я двинулся, всё исчезло бы, испарилось, растворилось в воздухе, как дурной сон. И я снова остался бы один.

Чёртова радость и чёртова боль. Они смешались внутри меня, крутились, выламывали мне кости. Радость, что мой сын жив, что он в безопасности, и боль от того, что я ничего не мог сделать. Я смотрел, как он поднимает голову и что-то говорит Алисе, как она склоняется к нему и улыбается. Улыбается. Она ещё умеет улыбаться, и эта улыбка на её лице режет меня, как нож. Мне хотелось разрыдаться, вырвать из груди этот комок, который душил, сжимал горло, но слёзы не шли. Только этот тупой, колющий ужас, что всё это лишь на миг, что я вот-вот их потеряю.

Я стоял там и понимал, что не имею права на эту радость. Что я не заслужил её. Это был не мой мир, не моя жизнь. Я не имел права даже смотреть на них, потому что всё, что я принёс им, – это боль, страх и разруху. Я сам изгнал себя из их жизни, и теперь стоял на обочине, глядя, как они двигаются дальше без меня.

Но как же мне хотелось закричать. Кричать до тех пор, пока не сотрясутся стены, пока весь этот чёртов мир не услышит меня. Хотелось, чтобы они остановились, обернулись, увидели меня. Пусть ненавидят, пусть отвернутся, пусть пошлют к чёрту, но пусть хотя бы узнают, что я здесь. Что я не мёртв, что я жив, и что я хочу вернуться. А потом всё исчезло. Как наваждение. Они скрылись за углом, и я снова остался один. На пустой улице, с пустыми руками, с пустыми глазами. Стоял, как призрак, который никому не нужен, и пытался дышать, но воздух не входил в лёгкие. Радость переплелась с болью, превратилась в горький яд, который плавил моё сердце. Я не знал, что делать. Я не знал, куда идти. Всё, что я чувствовал, – это тупая, бесконечная боль. Мой сын был рядом, но я не мог его коснуться. Алиса была рядом, но я не мог её обнять. И я стоял там, как идиот, и не знал, как жить дальше, зная, что они существуют, но не для меня.

Глава 15

Я знал, как выгляжу. Как я мог подойти к ним в таком состоянии? Оборванец, с пустыми карманами, с телом, которое всё ещё ноет от старых ран, с душой, изъеденной долгами и наркотиками. Долгами перед теми, кого я потерял, перед теми, кого я предал, долгами перед самим собой. Я хотел бы дать им что-то, что могло бы исцелить, что могло бы стереть всё, что было раньше, но у меня не было ничего. Ничего, кроме боли, которой я так щедро делился. Она пронизывала меня насквозь, текла по жилам, вытекала из меня, как ядовитая жидкость, отравляя всё, к чему я прикасался. Что я мог предложить Алисе, кроме боли? Я не мог смотреть на себя в зеркало, не мог видеть в отражении этого человека, измождённого, сломленного, пустого. Даже когда я возвращался в город, когда скитался по улицам, надеясь хотя бы краем глаза увидеть её, меня преследовало это чувство – я чужой. Чужой в этом городе, чужой для неё, чужой даже для себя самого.

Я знал, что должен сделать что-то ещё, прежде чем смогу попытаться вернуться к ним. Должен найти способ собрать себя по кускам, сделать так, чтобы она не увидела перед собой этого оборванца, которого можно только жалеть или бояться. Я должен был быть сильным. Должен был стать тем, кто мог бы дать им защиту, уверенность, спокойствие. Маратом Салмановым. Чье имя произносили с трепетом. Но дороги на ринг уже нет. Вместо этого у меня был только страх. Страх, что я снова всё испорчу, что всё, к чему я прикоснусь, превратится в пепел.

Мадина. Я не хотел вспоминать её, но её имя снова и снова возникало в голове, как навязчивый шум, от которого невозможно было избавиться. Как песня, которую слышишь на радио и не можешь выбросить из головы, даже если она рвёт тебе мозг на части. Я узнал, что с ней сделали, как она страдала. Узнал, что она прошла через ад. В какой-то момент мне стало жаль её. Эта мысль промелькнула у меня в голове, но она была ледяной, холодной, словно чужая. Это была жалость, замешанная с яростью, с глухим, безысходным чувством. Нееет, к черту жалость. Эта сука манипулировала мной, лезла в мою жизнь…Эта тварь насиловала меня пока я был в отключке, врала, изворачивалась как змея.

Она получила страшное наказание, и я знал это. И в какой-то момент я даже жалел, что не сделал этого сам. Эти мысли приходили ко мне ночью, когда я лежал один, вглядываясь в темноту, и чувствовал, как из меня вытекает остаток тепла, как я снова превращаюсь в того, кого я ненавижу. Я представлял себе, как её тело корчится от боли, как её глаза, те самые глаза, которые когда-то смотрели на меня с безумием, наполняются страхом и мукой, и чувствовал, что это справедливо.

Я думал о том, как бы это было, если бы это были мои руки. Если бы это я свернул ей шею или вонзил нож в ее сердце. Думал о том, как бы я сделал это медленно, осторожно, как хирург, разрезающий кожу, не желающий, чтобы его пациент слишком быстро ушёл. Думал о том, как бы смотрел ей в глаза, чтобы она видела, что я делаю это осознанно, что я не отвожу взгляд, не прячусь за страхом. Эти мысли пугали меня, потому что они рождали во мне странное, отвратительное удовольствие. Я мог быть настолько жестоким ради тех, кого люблю.

Я никогда не знал, что способен на такую жестокость, но любовь и ненависть – это две стороны одного ножа, и я видел, как острие с обеих сторон режет одинаково больно. И я не мог избавиться от этих мыслей. Они были во мне, как гной, как грязь, которая засела в порезах и не хочет выходить. Я знал, что Алиса никогда не сможет понять, что я способен на такое. Но это было там, глубоко внутри.

Каждый раз, когда я думал о Мадине, я понимал, что ради Алисы я готов на всё. Ради неё я готов быть монстром, которым меня пытались сделать. Готов уничтожать, готов убивать, готов стирать с лица земли всё, что угрожает ей и Шамилю. Я боялся этой мысли, но в то же время я вынянчивал её, как что-то, что может дать мне силу. Потому что быть жестоким – это значит быть сильным. И если я хотел вернуться к Алисе, если я хотел снова увидеть её глаза, если я хотел, чтобы она простила меня, я должен был быть сильным.

Но где-то глубоко внутри я знал, что просто жестокости недостаточно. Ненависть – это сила, но любовь требует чего-то большего. И у меня не было ответа на то, как это сделать. Я знал только одно: я не мог прийти к ней таким, каким я был сейчас. Разбитым, испачканным кровью и грязью, с пустыми карманами и пустыми обещаниями. Если я хотел вернуть их, я должен был изменить всё. Я должен был начать сначала.

Глава 16

Мне нужно было уйти из города. Из этой тёмной, задушливой ловушки, которая медленно, но верно сжимала меня, душила, как петля. Город впился в меня, как хищник в добычу, и я знал, что если останусь, он сожрёт меня, заберёт всё, что у меня осталось. Нужно было уехать. Вернуться к тому, кто когда-то вытащил меня из этой бездны, кто смог удержать меня на краю, когда я уже начал падать. Старик Потап. Единственный человек, который видел меня настоящим, который не боялся ни моей ярости, ни отчаяния, ни слабости. Он был как якорь, как тихая гавань посреди шторма. Я знал, что найду у него ответы, даже если мне придётся выплеснуть перед ним всё, что я боялся сказать вслух.

Я собрал свои вещи, не оглядываясь. Бросил несколько старых, затёртых вещей в рюкзак и уехал. Дорога в деревню была долгой, почти нескончаемой, и я чувствовал, как каждое километровое деление на дороге вытягивает из меня последние силы, как каждый поворот забирает ещё немного моего терпения. Воспоминания разрывали меня на части, пока я вёл машину по пустынному шоссе. Я смотрел на тёмные силуэты деревьев, которые мелькали за окном, и думал о ней. О её лице, о том, как она смотрела на меня в ту последнюю ночь. О её губах, которые шептали моё имя, как молитву, и как в этих словах был страх, боль и что-то ещё, невыносимо тяжёлое.

Я ехал, как будто в этой дороге был смысл. Как будто она могла меня спасти, очистить от всех этих мрачных мыслей, от боли, которая заполнила каждый уголок моего сознания. Но она не спасала. Она была лишь продолжением моего отчаяния.

Путь к старику Потапу был как возвращение к истокам. К самому себе. Каждый километр, который я проезжал, отрезал меня от города, от его шума, от всего того, что я оставил позади. Я проезжал пустые, забытые дороги, полные ям и трещин, словно время их обошло стороной, словно они существовали в своём собственном мире, где не было места ни боли, ни страданию, ни любви. И это было похоже на меня. Я тоже существовал в своём собственном мире, который был разорван на куски, и теперь я возвращался к тому, кто мог бы помочь мне понять, как собрать эти куски снова.

Когда я приехал в деревню, солнце уже клонилось к закату, и его последние лучи растекались по небу, окрашивая его в кроваво-красные оттенки. Как будто кто-то вырезал этот день из плоти, оставив после себя лишь рану, которая медленно затягивалась, но всё ещё болела. Деревня встретила меня тишиной, почти зловещей, нарушаемой лишь слабым шорохом ветра. Я знал, где искать его. Ту самую старую, покосившуюся лачугу, где когда-то провёл месяцы, пытаясь отвыкнуть от дури.

Тогда я не знал, зачем остался там. Просто пришёл к нему, когда всё рухнуло. Как пёс, которого выгнали на улицу, и он нашёл себе укрытие. Я изматывал своё тело, чтобы забыть, чтобы снова стать собой. Потап помогал мне, не говоря ни слова. Приносил воду, когда я задыхался от судорог, сидел рядом, когда я корчился в бреду, видел меня в грязи в блевотине и не отворачивался. Теперь я возвращался к нему снова, потому что никто другой не мог мне помочь.

Он ждал меня на крыльце, как будто знал, что я приеду. Как будто чувствовал, что я снова нуждаюсь в его молчаливой, незыблемой мудрости. Его лицо было морщинистым, словно изрезанным глубокими бороздами времени, но в этих морщинах не было ни капли осуждения. Только спокойное понимание, которое меня даже бесило. Будто он видел меня насквозь, до самого дна, до той тьмы, которая клубилась внутри, и это не пугало его.

Я вышел из машины, сел напротив него на старый, скрипучий стул, который тут же закачался подо мной. В воздухе стоял запах прелых листьев и земли, будто вся деревня была пропитана осенью, застрявшей здесь навечно. Я не знал, с чего начать. Слова словно прилипли к языку, не желали выходить. Но мне нужно было говорить. Если я не скажу всё сейчас, то никогда больше не смогу.

– Я видел их, – начал я, и голос был хриплым, как у человека, который не говорил слишком долго. – Алису и Шамиля. Мой сын... он жив. И она с ним.

Потап молча слушал. Он всегда слушал молча. Я знал, что он не станет меня перебивать, не станет задавать вопросы. И это помогло. Словно весь груз, который давил на грудь, начал медленно освобождать меня.

– Я хочу вернуться к ним, Потап. Я хочу быть с ними. Но я не знаю, как. – Голос дрожал. Чёртова слабость, чёртово отчаяние, которые никак не удавалось скрыть. – Я потерял их однажды. Я сам всё разрушил, и теперь не знаю, как собрать всё это снова. Я боюсь, что снова испорчу всё. Я боюсь, что принесу им ещё больше боли, что... – я замолчал, сглотнул, пытаясь удержать эти слова внутри, но они всё равно вырвались. – Я боюсь, что не смогу стать таким, каким они хотят меня видеть.

Старик долго смотрел на меня. Его глаза были глубокими, тёмными, полными невысказанных мыслей. Я чувствовал, как он проникает в самую глубину моей души, видит то, что я сам не мог назвать словами. Потом он медленно выдохнул, и этот выдох был как осенний ветер, проникающий под кожу.

– Если хочешь вернуть её, тебе надо сначала вернуть ей то, что ты отнял, – сказал он, и в его голосе не было ни тени сомнения. Я напрягся, не понимая, о чём он говорит. Что я мог ей вернуть? Себя? Жизнь, которую разрушил? Я не знал. Но он продолжил, и его слова были как лезвия, режущие правду прямо на мне. – Ты сам отнял у неё ребёнка. Теперь верни его. Только так ты сможешь искупить свою вину. Только так ты сможешь ей что-то предложить.

Эти слова пронзили меня насквозь. Я замер, как будто меня ударили в живот, и воздух вылетел из лёгких. Я никогда не думал об этом так. Никогда не задумывался, что искупление начинается с того, чтобы вернуть то, что ты сам разрушил. Я всегда думал, что мне нужно просто стать лучше, стать чище, сильнее, и тогда я смогу прийти к ней и предложить себя. Но старик видел глубже. Он видел то, что я пытался скрыть от себя.

– Ты не можешь просто вернуться, Марат, – продолжил он, и его голос стал чуть мягче. – Ты не можешь явиться к ней, как будто ничего не случилось, и сказать, что всё будет хорошо. Всё уже не будет хорошо. Но ты можешь сделать так, чтобы ей стало легче. Ты отнял у неё надежду, ты забрал её сына. Теперь верни его, и, может быть, она снова сможет смотреть на тебя без боли в глазах.

Я не знал, что сказать. Эти слова разрывали меня, словно я падал с высоты, и земля летела мне навстречу, готовая размазать меня по своему холодному, беспристрастному лону. Но я понимал, что старик прав. Мне нужно вернуть Шамиля. Не для себя, не для того, чтобы Алиса снова могла полюбить меня, а для неё. Потому что это её сын. Потому что она имеет право на своего ребёнка, и я должен был сделать всё, чтобы вернуть ей то, что у неё отнял.

Старик поднялся, взял меня за руку и сжал её, так крепко, что я почувствовал, как его пальцы врезаются в кожу. Его глаза были серьёзными, тяжёлыми, как будто он пытался передать мне через этот взгляд всю свою силу, всю свою мудрость.

– Если ты хочешь быть с ней, Марат, начни с этого.

Старик смотрел на меня долго, и в его взгляде было что-то такое, что заставило меня почувствовать холод в груди. Он сидел напротив, сутулясь, облокотившись на свой старый трость, и я заметил, что его руки чуть подрагивают. Морщины на его лице стали глубже, и в этот момент мне показалось, что он стал ещё старше, ещё более измождённым, чем в последний раз, когда я его видел.

Он молчал долго, слишком долго. Я уже хотел что-то сказать, когда он наконец заговорил, тихо, с усилием, как будто каждое слово давалось ему с болью.

– Марат... – начал он, и в его голосе не было привычной твёрдости. – Есть кое-что, о чём я должен тебе сказать.

Я напрягся, не понимая, что он имеет в виду. Ещё несколько секунд назад он говорил мне о том, что я должен вернуть Алисе её сына, и я всё ещё пытался переварить эти слова, когда он добавил новое, странное, совершенно неожиданное признание.

– Моё время почти пришло, – произнёс он, и его слова ударили меня, как камень по затылку. – Я сильно болен. Не важно, чем именно. Пусть это останется со мной. Важно только то, что долго я уже не протяну.

– Что? – выдохнул я, чувствуя, как грудь сжимается от неожиданности. – Что ты несёшь, старик? Ты выглядишь крепче меня.

– Крепче, – слабо усмехнулся он, и я понял, что это горькая усмешка. – Ты так думаешь. Но моё тело уже давно предаёт меня, Марат. Я слишком стар. Старше, чем ты можешь себе представить, и у меня больше нет времени. Каждый день – как подарок, который я не знаю, заслуживаю ли. Поэтому я хочу, чтобы ты выслушал меня.

– Нет, – вырвалось у меня, и я почувствовал, как горло сжимается. – Нет, не говори так, Потап. Чёрт, ты слишком упрямый, чтобы вот так взять и уйти. Ты ещё продержишься.

Но он покачал головой, и этот жест был таким твёрдым, таким безоговорочным, что мне стало страшно.

– Я знаю, что ты привык к боли, к отчаянию. Ты привык видеть смерть, и потому тебе кажется, что она обойдёт меня стороной. Но нет, Марат, этого не случится. У всех нас есть своё время. Моё подходит к концу. И потому я хочу, чтобы ты взял кое-что.

Он порылся в кармане своей старой куртки, и я увидел, как его пальцы сжали маленький кусочек бумаги. Он протянул его мне, и я машинально взял его, чувствуя, как внутри всё напряглось.

– Что это? – спросил я, глядя на старика.

– Код от ячейки в банке, – ответил он спокойно, будто бы говорил о чём-то обыденном. – В этой ячейке золото. Достаточно, чтобы ты смог начать свою жизнь с чистого листа.

Я уставился на него, не веря своим ушам.

– Ты издеваешься? – воскликнул я, чувствуя, как внутри разгорается гнев. – Думаешь, это то, что мне нужно? Деньги? Ты думаешь, я смогу купить свою жизнь обратно на золото?

Старик не изменил выражения лица. Он продолжал смотреть на меня своим спокойным, тяжёлым взглядом, и я увидел в его глазах какую-то глубинную мудрость, которую раньше не замечал.

– Это не просто деньги, Марат, – сказал он. – Это возможность. Возможность встать на ноги. Возможность наконец стать тем, кем ты должен быть.

– Нет, – я сжал бумажку в кулаке, чувствуя, как она мнётся в ладони. – Нет, дед Потап, ты не понимаешь. Я не могу взять это. Это твоё. Ты заслужил это своим трудом, своими годами. Я не имею права.

Он наклонился вперёд, и я увидел, как его лицо стало ближе, его глаза уставились на меня, неотрывно, настойчиво.

– Ты похож на моего внука, – произнёс он, и его голос дрогнул. – Он тоже был упрямым, как ты. Такой же горячий, как ты. Он тоже всегда отказывался от помощи, думая, что справится сам. Но он не справился. Он ушёл слишком рано, и я не смог его спасти.

– Ты хочешь, чтобы я взял это, потому что я напоминаю тебе его? – тихо спросил я, и голос предательски дрогнул.

– Да, – просто ответил он. – Потому что я вижу, что ты всё ещё жив. Я вижу, что у тебя есть шанс. Я хочу, чтобы ты встал на ноги, Марат. Я хочу, чтобы ты начал с чистого листа, даже если для этого тебе нужно будет продать чёртово золото и уехать на другой конец света. Я хочу, чтобы ты сделал то, что не успел сделать он.

Я молчал, не зная, что ответить. Моя голова кружилась, сердце билось так, будто хотело вырваться наружу. Я чувствовал себя потерянным, раздавленным, как будто старик дал мне не код от ячейки, а ядерную кнопку, которую я не знал, как использовать.

– Ты не понимаешь, старик, – выдохнул я наконец. – Деньги не исправят того, что я натворил. Золото не вернёт мне Алису. Оно не заставит её снова любить меня. Оно не сделает меня лучше.

– Нет, – кивнул Потап, – но оно даст тебе возможность попробовать. Ты хочешь вернуть её, Марат? Вернуть своего сына? Ты хочешь искупить вину? Тогда будь готов к тому, что для этого тебе понадобится всё, что ты можешь достать. Деньги, силы, храбрость. И ещё кое-что – надежда. И эта ячейка – твоя возможность. Не упусти её, иначе потом будешь жалеть, что не сделал этого, когда ещё был шанс.

Я посмотрел на него и понял, что он говорит правду. Что он видит то, что я сам боюсь признать. Я понимал, что деньги не решат всех проблем, но они дадут мне старт. Они позволят мне собрать себя заново, стать кем-то, кто может вернуться к Алисе и Шамилю без страха, что он снова разрушит всё, к чему прикоснётся.

– Возьми это золото, – сказал Потап, его голос был твёрд и не терпел возражений. – Встань на ноги. Верни её сына. И верни её. Но прежде всего верни себя. Иначе всё, что ты делаешь, – пустой звук.

Я вздохнул, чувствуя, как в груди что-то давит, как будто плита придавила сердце.

– Я боюсь, дед, – сказал я тихо, признавая то, что всё это время жгло меня изнутри. – Я боюсь, что у меня ничего не выйдет. Что я снова всё разрушу.

– Все мы боимся, Марат, – ответил он. – Но именно страх делает нас сильнее, если мы учимся с ним справляться. Если ты сможешь взять это золото и использовать его, чтобы изменить свою жизнь, это значит, что ты действительно хочешь изменений. А если не возьмёшь... – он замолчал и тихо добавил: – Значит, ты просто не готов к этому.

Внутри меня что-то боролось, яростно, больно, но я знал, что он прав. Я должен попробовать. Даже если это будет означать, что мне придётся начать всё сначала, даже если это значит, что я снова упаду. Я должен попробовать.

– Спасибо, дед, – сказал я, чувствуя, как в горле встаёт комок. – Спасибо. Я еще приеду, и мы на эти деньги погуляем!

– Не благодари, – усмехнулся он. – Благодарить будешь, когда у тебя получится. А пока просто иди и сделай то, что должен.

Я сжал бумажку в кулаке и почувствовал, как внутри что-то изменилось. Это было похоже на надежду, но в то же время на страх. Как будто я стоял на краю пропасти и собирался прыгнуть. Но теперь у меня был шанс. И этот шанс дал мне человек, который сам стоял на пороге смерти, но всё равно верил в меня.