Текст книги "Чеченец. Адская любовь (СИ)"
Автор книги: Ульяна Соболева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
Глава 17
Дом малютки встретил меня молчанием, как будто ожидал моего прихода. Снаружи он выглядел точно так же, как я помнил: серое, невзрачное здание с облезшими стенами и ржавыми перилами, которые когда-то были белыми, но теперь заржавели и гнили под дождём. Это место было забыто всеми, как и я. Здесь ничего не изменилось, хотя прошло много лет. Казалось, само время обошло его стороной, оставив глухой остров в окружении суетливого города. Но я знал, что внутри всё будет по-другому. Персонал сменился, новые лица, новые правила. Те, кто знал что-то о мальчике, о сыне Алисы, исчезли, как будто их и не было. Их смели, как смывают следы на мокром асфальте.
Но я не мог уйти отсюда с пустыми руками. Я не мог позволить себе ещё один провал. Внутри меня жила единственная цель – найти хоть что-то, хоть одну зацепку, которая приведёт меня к сыну. Я должен был найти ответ, иначе всё это, весь этот путь, вся эта борьба с собой, была напрасной.
Когда я вошёл внутрь, меня сразу обдало запахом дезинфицирующих средств, застоявшегося воздуха и пыли. Вонь больничного спирта, мыла, пропитанных болезнью простыней. Она въелась в стены, в обшарпанные двери, в потрескавшуюся плитку пола. Меня тошнило от этого запаха. Я сделал глубокий вдох, пытаясь подавить тревогу, которая комом застряла в горле, но воздух казался густым, как смола. Я шёл по узкому коридору, и мне казалось, что он никогда не закончится, что он ведёт в никуда. Стены сжимались, давили на меня, и я не мог избавиться от ощущения, что они сдавят меня, раздавят, оставят лишь мокрое пятно на полу.
Мимо меня проносились лица. Чужие, незнакомые, безразличные. Воспитатели, молодые девушки в белых халатах, проходили мимо, не обращая внимания, словно я был пустым местом. Я шёл мимо дверей, из-за которых доносились детские голоса, смех, плач. Эти звуки пробивались сквозь тяжёлую тишину, как маленькие острые иглы, которые кололи моё сердце. Слишком невинные, слишком яркие, слишком чужие. Они звучали как издевательство, как напоминание о том, что я не могу найти ее сына среди этих звуков, среди этих жизней, которые были мне чужими.
Я чувствовал, как что-то внутри меня начинает ломаться. Словно каждый шаг по этому коридору открывал старую рану, которая никак не хотела заживать. В голове всплывали обрывки воспоминаний: его крошечные пальцы, его глаза, которые я никогда не забуду, его маленькое тело, прижавшееся ко мне. Я вспомнил, как нес его сюда, чувствуя себя чудовищем, потому что не мог защитить его, не мог удержать его рядом. И теперь я вернулся, чтобы найти, вернуть, но этот проклятый дом малютки поглощал меня, как черная дыра. Я остановился у двери кабинета заведующей. Постучал так, как будто это был последний шаг перед прыжком в пустоту. Как будто эта дверь могла стать спасением, а могла – окончательным приговором. Дверь открылась, и меня встретила женщина лет сорока, с усталым лицом, которое было серым и безжизненным, как стены этого места. Она не удивилась моему приходу. Её взгляд пробежался по мне, как по какому-то очередному раздражающему препятствию в череде бесконечных будничных забот. Я не видел в её глазах ни интереса, ни страха, ни любопытства. Только усталость.
– Проходите, – сказала она, жестом приглашая меня внутрь.
Я вошёл и сел на стул напротив её стола, и почувствовал, как всё напряжение, которое я держал в себе, начало рваться наружу. Я попытался взять себя в руки, но руки дрожали, как будто их сводили судороги. Я начал говорить, и слова вырывались изо рта рваными кусками, с трудом сдерживая голос, который дрожал и срывался.
– Я ищу ребёнка, которого отдали сюда несколько лет назад, – сказал я, чувствуя, как внутри меня нарастает отчаяние. – Я знаю, что персонал сменился, но... мне нужно знать, что с ним случилось.
Она кивнула, как будто всё поняла, но её глаза оставались холодными, бесстрастными. Я назвал ей день, время, когда оставил малыша в «окне жизни». Она взяла какие-то бумаги, открыла компьютер, и начала что-то листать, как будто это был рутинный процесс, как будто мои слова ничего не значили. А я сидел там, наблюдая, как её пальцы медленно перебирают страницы, и чувствовал, как с каждой секундой я всё ближе к тому, чтобы сорваться.
– У нас нет записей о нём, – сказала она наконец, не поднимая глаз. Её голос был равнодушным, тихим, и от этого мне стало ещё больнее. – Бумаги потеряны, и я не знаю, кто мог бы вам помочь. Бюрократия, сами понимаете. Когда меняется начальство, персонал. У нас скоро капитальный ремонт должен быть. Видимо потеряли записи. Компьютер у нас один на весь интернат. И тот еле работает. Базы данных пишем вручную.
– Но вы должны знать, куда его могли отправить, – мои слова вылетали изо рта, как приказы, как удары. – Должен быть кто-то, кто знает, что с ним случилось!
Её глаза наконец поднялись на меня, и в них я увидел что-то, что заставило меня застыть. Это была жалость. Жалость к человеку, который слишком долго гоняется за призраками. Жалость, которой я не просил, не хотел, но которую она щедро дарила мне, словно я был каким-то неудачником, который пришёл просить милостыню.
– Простите, – повторила она тихо. – Но я не могу вам помочь.
В этот момент мне захотелось разбить всё к чёртовой матери. Разнести её чёртов кабинет вдребезги, чтобы она поняла, чтобы почувствовала, что значит – терять, что значит жить с этим отчаянием, с этой пустотой. Мне хотелось сорваться на неё, сорваться на это убогое место, которое хранило мою боль, как старую пыль под ковром. Но я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, пробивая кожу. Я почувствовал, как горячая кровь растекается по пальцам, но это была единственная боль, которая в тот момент была под моим контролем. Мой шанс все исправить…мой шанс вернуть Алисе то, что могло возродить ее к жизни, возродить наши чувства.
Мне ничего не оставалось, кроме как уйти. Я поднялся, чувствуя, как ноги подкашиваются. Мир вокруг поплыл, как будто меня пытались выбросить из этого проклятого места, как ненужный мусор. Я сделал шаг, другой, и вышел в коридор. Запах хлорки вновь ударил мне в лицо, и я почувствовал, что задыхаюсь. Как будто это место медленно выжимало из меня жизнь, как будто я сам становился частью его мрачного, безнадёжного существа.
Я не знал, куда идти дальше. Не знал, что делать. Всё, что было у меня – это пустота и боль. Я не смог защитить своего сына, не смог защитить ее сына. Мне казалось, что стены этого места давят на меня, что они шепчут мне, что я никогда не найду его, что он исчез, как исчезают всё мои надежды. Я остановился посреди коридора, закрыл глаза и стиснул виски руками, чувствуя, как внутри всё горит, как внутри всё сжимается в один тугой, болезненный комок.
Снова провал. Снова пустота. Я думал, что это будет конец, что я просто выйду отсюда, сломленный, раздавленный, и вернусь к своей бесполезной жизни. Я думал, что надежда, которую я ещё держал, тихо угаснет, как угасает свет в этом сером, мёртвом здании.
Но в этот момент я услышал детский крик. Громкий, резкий, как выстрел, который пронёсся по коридорам и ударил меня в грудь. Моя голова дёрнулась вверх, и я побежал на звук, не думая, не соображая, просто мчался, как будто сам дьявол гнал меня вперёд.
Люди бежали к зданию, руки у них были подняты, лица перекошены страхом. Я не знал, что происходит, но сердце тут же забилось сильнее, как барабан, который не может остановиться. Чувство тревоги пронзило меня насквозь, холодным ножом, который медленно проворачивался внутри. Я проследил взглядом за их поднятыми руками и увидел, что они смотрят на крышу. Мои глаза прищурились, и мир сузился до одной маленькой точки, до одной маленькой фигурки, которая балансировала на самом краю.
Мальчик. Едва различимая фигурка, тёмная на фоне серого неба. Он стоял там, маленький, хрупкий, словно отброшенный вверх волной, и ветер бил его в лицо, трепал волосы, швырял его в сторону, грозясь сорвать вниз это маленькое тельце. Казалось, он бросал вызов всему миру, стоя на самом краю, как будто ему не было дела до того, что будет дальше. Но я видел, как его тело напрягается, как он пытается удержаться. В голове не осталось ни одной мысли, всё мгновенно исчезло, сгорело в огне. Вся моя боль, все мои страхи – всё это стёрлось, и осталась только одна цель, одна единственная мысль: я должен добраться до него.
Я побежал, не замечая толпу, которая пыталась заслонить мне путь. Прорвался сквозь людей, которые, казалось, не знали, что делать, беспомощно таращились наверх, кричали что-то. У кого-то на лице застыл ужас, кто-то пытался позвать на помощь, но никто не двигался. Их страх парализовал их, сковал цепями. Но я не мог позволить себе это. Я бежал, как будто от этого зависела моя жизнь, как будто меня кто-то гнал, как будто от этого зависело всё, что у меня ещё осталось.
Я взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, ощущая, как ноги несут меня с такой скоростью, что я почти не касался земли. Я чувствовал, как сердце колотится в груди, грохочет, словно хочет вырваться наружу. Адреналин хлестал в виски, бил так сильно, что я думал, они сейчас лопнут. Я думал только об одном: я должен успеть. Должен спасти его. Чёрт, я не мог позволить себе ещё одну потерю.
Когда я выбрался на крышу, меня дернуло от пронизывающего ветра. Холодный, резкий, словно кто-то хлестнул меня по лицу. Он заставил меня пошатнуться, но я тут же нашёл равновесие и поднял голову, а потом увидел его. Мальчика. Он висел, держась за край крыши, его маленькие пальцы белели, сжимая металлическую кромку. Он был на грани, и я видел, как ветер раскачивает его, словно пытаясь вытолкнуть вниз. Лицо малыша исказилось от ужаса, глаза были огромные, как у загнанного зверька, и я чувствовал, как страх затягивает мне горло, как петля.
Всё вокруг замедлилось. Время остановилось. Я видел, как его пальцы скользят, как они вот-вот отпустят этот край. Видел, как его тело дрожит от напряжения, от отчаяния. И в этот момент я понял, что не знаю, кто он, но это было не важно. Это был ребёнок. Ребёнок, который нуждался в спасении, который боролся за свою жизнь, и я не мог его потерять. Не мог позволить себе ещё один провал, ещё одну боль.
Я бросился вперёд, чувствуя, как ветер рвёт мою рубашку, швыряет волосы в лицо, но я не обращал на это внимания. Я видел только его. Видел, как его пальцы судорожно цепляются за край, как они скользят, как его лицо искажается еще сильнее от страха. Я схватил его за руку, мои пальцы сжались так крепко, что, казалось, они сами сейчас разломаются. Его кожа была холодной, мокрой от пота, и он скользил, но я сжал его ещё крепче, напрягая каждую мышцу, ощущая, как руки горят от напряжения.
– Держись! – крикнул я, но мои слова терялись в ветре, не доходили до него. Я не слышал собственных слов, не понимал, что кричу. Всё вокруг было приглушено, как в кошмаре, когда ты не можешь произнести ни слова, когда пытаешься кричать, но звука нет. Мне казалось, что мир вокруг перестал существовать, что есть только он и я, и этот тонкий, ледяной край, который мог стать последним. Его глаза, полные ужаса, встретились с моими, и я увидел в них что-то, что я не забуду никогда. Это был страх смерти. Он не кричал, он был слишком напуган, чтобы кричать, но его глаза говорили всё. Они умоляли, они цеплялись за жизнь, как его пальцы цеплялись за мою руку. Начался проклятый дождь. Я чувствовал, как он скользит, как его вес тянет меня вниз, потому что мы оба мокрые, но я напрягся ещё сильнее, подтянул его выше, изо всех сил стараясь удержать его.
Мир сжался до одного маленького движения – я должен был вытянуть его наверх. Должен был спасти его, неважно, как. Второй рукой я держался за антену, ее согнуло, я разрезал пальцы и ладонь, но на это насрать. Мои ноги скользили по покатой мокрой крыше. Я не отпускал, не мог отпустить. Его пальцы словно вырывались, но я цеплялся за них так, как будто от этого зависела моя жизнь. Как будто, если я его отпущу, я потеряю не только его, но и себя.
– Держись, чёрт возьми! – снова крикнул я, и на этот раз мой голос прорвался сквозь ветер, и я почувствовал, как его пальцы сжались крепче. Он услышал меня. Он боролся. Он хотел жить.
Мои руки горели, мышцы судорожно сжимались, и казалось, что они сейчас лопнут. Но я не отпускал. Я чувствовал, как ветер бьёт нас обоих, как он пытается вытолкнуть нас с крыши, но я держался, держался, потому что не мог позволить ему проиграть. Подняться обратно не мог. Мокро. Меня скидывает все ниже и ниже. Я держусь только за антенну.
Я знал, что, если он упадёт, я никогда не прощу себя. Я бы потерял ещё один шанс, ещё одну возможность хоть что-то исправить, хоть кого-то спасти. Это был мой единственный шанс вырвать у этого проклятого мира хоть немного света.
И тогда я сделал последнее усилие. Я подтянул его выше, напрягся так, что казалось, я сам сейчас лопну, и вытянул его наверх.
Но тут я почувствовал, как антенна хрустнула, и пол ушел у меня из-под ног. В какой-то момент я понял, что не успел удержаться, и всё завертелось. Мир перевернулся, и я ощутил, как моё тело падает, я прижимаю к себе ребенка. Хватаюсь за козырек балкона второго этажа, снова держусь. Мальчик у меня в руках. Ветер оглушает, и всё вокруг превратилось в бешеный, кружащийся вихрь. Сейчас сорвусь снова…надо падать спиной. Так малыш не разобьется. Уцелеем. Второй этаж…
Когда я ударился о землю, весь мир застыл. Боль пронзила меня, но я уже не чувствовал её. Я повернул голову и увидел мальчика, лежащего рядом. Он дышал. Он был жив. И этого было достаточно. Я сделал то, что должен был сделать я всё-таки смог спасти его. Люди вокруг подбежали к нам, но я почти не видел их. Всё расплывалось перед глазами, как будто мир превратился в мыльное пятно. Я слышал голоса, но они звучали глухо, приглушённо, как будто я был под водой. Мне казалось, что они кричат, но я не мог разобрать ни слова. Все эти звуки сливались в один непрекращающийся гул, от которого болело в висках.
В какой-то момент я услышал сирену. Сквозь шум, сквозь мутное жужжание я различил резкий, пронзительный звук, который пробивал мне череп, заставляя всё внутри сжиматься от боли. Это была скорая. Я видел, как люди суетятся вокруг, как кто-то говорит что-то в рацию, кто-то пытается проверить у мальчика пульс, кто-то хлопает меня по плечу, но я не понимал, что они делают. Я смотрел на его лицо, на его бледные губы, на его закрытые глаза и не мог заставить себя взглянуть куда-то ещё.
– Вы в порядке? – голос врача доносится сквозь какой-то гул.
– В порядке! – отвечаю и пробую шевелить руками и ногами. Ушибов тьма, но кости целы.
– Сейчас вас перенесут в машину.
Я чувствовал, как чьи-то руки поднимают меня, как пытаются уложить на носилки, но я не сопротивлялся. У меня не было сил. Все силы ушли в то, чтобы удержать его.
Мальчика, которого я всё ещё крепко сжимал за руку. Она была маленькая, хрупкая, и моя рука казалась чудовищной рядом с его тонкими пальчиками. Я чувствовал, как они едва касаются моей ладони, как его слабые пальцы пытаются сжать мои, и это рвало меня на части. Я не мог отпустить его. Если я разожму пальцы, он исчезнет, растает, как дым. Если я отпущу его, то всё будет напрасно. Я сжимал его руку так, как будто в этом была моя единственная возможность удержаться на плаву, как будто это был якорь, который не давал мне утонуть в этом мутном, гулком хаосе.
Когда нас погрузили в машину скорой помощи, я всё ещё держал его руку. Меня поднимали, меня укладывали, что-то кричали, но я был там, рядом с ним. Моё тело как будто стало другим – оно перестало мне подчиняться, оно было тяжёлым и чужим. Единственное, что я ощущал, это его тонкие пальцы, его слабое дыхание. Они хотели разжать мою руку, но я не позволил. Я не мог.
В голове билась одна мысль: он не должен умереть. Он должен жить. Мне было всё равно, кто он, откуда он взялся, почему он оказался там, на крыше. Всё это не имело значения. В тот момент, когда я увидел его, балансирующего на краю, что-то изменилось внутри меня. Он стал для меня чем-то большим, чем просто ребёнком. Он был чем-то, что я должен был спасти, потому что, спасая его, я, возможно, спасал себя. Я чувствовал, как это желание, эта необходимость рвёт меня изнутри. Как будто его жизнь была привязана к моей. Если он умрёт, я не выдержу. Я больше не смогу подняться. Но если он выживет, у меня появится шанс. Шанс встать на ноги, шанс вернуться к тем, кого я любил. Шанс всё исправить.
Глава 18
Меня привезли в больницу, и всё, что было после этого, превратилось в затуманенную, хаотичную мозаичную картину. Я помню яркий свет, который бил в глаза, помню руки врачей, которые что-то делали с моим телом, но я не мог понять, что именно. Я чувствовал боль, но она была далёкой, словно часть другого мира. Меня положили на носилки, укутали в одеяло, что-то кричали, и я слышал, как рвано дышу, но всё это было не важно. Единственное, что было важно – это мальчик, которого увезли в другую сторону. Я пытался следить за ним взглядом, но его лицо исчезло за белыми стенами, и я снова почувствовал, как внутри меня что-то рушится.
Я лежал в палате, и время текло мимо меня, как сквозь пальцы. Я не знал, сколько прошло минут, часов, может быть, дней. Я видел только белый потолок над собой, слышал ритмичный стук медицинских приборов, которые мерно пиликали, напоминая о том, что я ещё жив. Меня сделали уколы, но я не чувствовал ничего. Эта пустота была хуже боли. Я пытался понять, что происходит, пытался что-то сказать, но губы не слушались. Как будто я погружался в темноту, а все звуки были приглушёнными, отдалёнными.
И я молился. Чёрт, я молился, как никогда раньше. Я не знал, кому адресованы эти молитвы, и понимал, что это выглядело смешно и глупо, но я молился. Я молился, чтобы он остался жив. Молился, чтобы его усилия – наши усилия – не были напрасными. Я просил у этой вселенной, у этого проклятого мира хоть одну крупицу надежды, хоть один шанс. Мне казалось, что если он выживет, это будет знак. Знак, что я ещё не потерял всё, что у меня ещё есть силы, чтобы бороться.
Больничные часы над дверью отсчитывали время. Тиканье было громким, невыносимым. Каждая секунда растягивалась, как целая вечность. Я слышал, как по коридорам проходят врачи, слышал шорох их одежды, слышал, как открываются и закрываются двери, но никто не заходил ко мне. Я ждал. Ждал, как человек, который стоит на самом краю обрыва и не знает, сделает ли он последний шаг вниз или наконец увидит свет.
Эти часы казались мне пыткой. С каждой секундой в моей голове вырастал страх, что я сделал что-то не так, что я не успел, что я снова потерял кого-то. Я представлял себе, как его маленькое тело лежит на операционном столе, как врачи борются за его жизнь, и мне хотелось вскочить, вырваться из этих проклятых больничных стен и ринуться к нему. Но я был прикован к этой постели, и всё, что я мог сделать, это смотреть в потолок и молиться.
– Пожалуйста, пусть он выживет, – шептал я, почти беззвучно, чувствуя, как слёзы жгут глаза. – Пожалуйста, дай мне этот шанс. Дай ему шанс.
Я знал, что этот мальчик стал для меня символом. Символом надежды, символом искупления. Я чувствовал, что, если он выживет, это будет началом чего-то нового. Что, может быть, я всё ещё могу что-то изменить. Что, может быть, есть шанс исправить то, что я натворил. Вернуть то, что я потерял. Может быть, если он выживет, я смогу встать на ноги и наконец вернуть Алису и Шамиля. Я знал, что это был долгий путь, что он не решится за одну ночь, но этот мальчик был первой ступенькой, первым шагом на пути к тому, чтобы снова начать жить.
Тиканье часов продолжалось, и я считал каждую секунду, как если бы считал удары сердца. В какой-то момент я услышал, как дверь открылась. Слабый скрип, и в палату вошёл врач. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным, и я напрягся, готовый услышать приговор. Он подошёл ближе, и я понял, что даже не дышу. Моё сердце замерло, и мне показалось, что мир остановился вместе со мной. Врач посмотрел на меня, и в его глазах не было ни злорадства, ни жалости, только усталость.
– Он жив, – сказал он, и эти два слова ударили меня, как молния. – Он выжил благодаря вам, и сейчас мы делаем всё, чтобы стабилизировать его состояние. Сотрясение мозга, кости целы. Несколько ушибов…Но у мальчика серьезная анемия. Настолько серьезная, что мы с коллегами в шоке.
Я закрыл глаза, чувствуя, как всё напряжение, всё страхи, вся боль, которую я держал внутри, начали медленно уходить. Слёзы текли по моим щекам, но я улыбался, потому что знал, что есть надежда. Я всё ещё мог что-то изменить. Всё ещё мог бороться.
Это был мой шанс. Мой шанс вернуть всё, что я потерял. И я не собирался его упускать.
