Текст книги "Чеченец. Адская любовь (СИ)"

Автор книги: Ульяна Соболева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 9

Я подошла к ней вплотную, шагнув так резко, что она отпрянула. Наши лица снова были в сантиметре друг от друга, и я могла видеть каждую её дрожащую ресницу, каждый блеск страха в глазах, который она пыталась скрыть. Этот страх был едва заметен, но он был там, и он питал мой гнев.

– Я ни на секунду не лучше тебя, пришлось измениться…подстроиться под таких как ты и Амина…– сказала я тихо, так тихо, что её пришлось наклониться чуть ближе, чтобы услышать. – Но я никогда не использовала его. Я не заставляла его быть со мной против его воли. А ты... ты всего лишь жалкая ничтожная сука, которая думала, что сможет управлять его судьбой. Только он явно облапошил тебя и ушел, да? Бросил тебя…Снова вышвырнул как тряпку!

Её губы дрогнули, и на мгновение я увидела, как она теряет контроль, как её злость трещит, как ледяной слой, под которым кипит отчаяние. Она пыталась что-то сказать, но слова застряли в горле. Я видела, как её пальцы сжались в кулаки, белея на костяшках. Она была готова броситься на меня, ударить, но что-то удерживало её. Может, страх перед тем, что я сделаю, если она действительно поднимет руку. Или страх перед тем, что я раздеру ее на части, останавливал ее. Трусливая змея.

– Ты... ты не понимаешь, что говоришь, – выдохнула она, но я видела, что она уже не верит в свои слова. – Я сделала всё, чтобы он был счастлив. Всё! Я выхаживала его, кормила, мыла. Я. А не ты!

– Ты сделала всё, чтобы он был твоим, – ответила я резко, обрывая её. – Но счастья здесь не было ни на мгновение. Ни для него, ни для тебя. Ты, возможно, веришь, что можешь заставить его полюбить тебя, загнать в угол и связать цепями. Но любовь так не получишь, Мадина. Она не держится цепями. Она свободна, как ветер, и ты никогда не поймаешь её в свои грязные руки.

– Ты ничего не знаешь о нём! – закричала она, её голос звенел от гнева и безысходности, как струна, натянутая до предела. – Он говорил мне, что ты уничтожила его! Что ты была его проклятием!

– А ты поверила, да? – я усмехнулась, и в этой усмешке было всё – презрение, боль, безграничная ярость. – Поверила, потому что хотела верить. Потому что это позволило тебе чувствовать себя нужной. Но это была ложь, Мадина. И ты знала это, ты знала это каждую секунду, пока делала вид, что у вас с ним что-то есть.

Я отступила на шаг, оторвав взгляд от её перекошенного лица, взглянув на камеру, на проклятую комнату, пропитанную её мерзкими играми.

– Знаешь, почему ты не смогла его удержать? – я снова посмотрела ей в глаза, прямо, жёстко, до боли. – Потому что он никогда не принадлежал тебе. Никогда. Даже если бы ты заковала его в цепи, он бы всё равно остался свободным. А ты... ты просто тень, которой никогда не будет…ты пустое место.

Она хотела ответить, кричать, но все слова, которые она так долго держала внутри, застряли в горле. Она поняла, что проиграла. Проиграла не потому, что не смогла сломать его, а потому, что никогда не была достаточно сильной, чтобы заставить его остаться.

– Ты думаешь, ты его знаешь, – прошептала она, её голос был слабым, но в нём ещё оставался яд. – Ты не видела, как он страдал, как он кричал во сне...

– Хватит, – я подняла руку, – Это не имеет значения. Теперь. Как он обхитрил тебя, м? Притворился, что любит? Да? Я угадала? А потом просто ушел и не стал марать о тебя руки.

Её глаза наполнились слезами, и она тряхнула головой, словно пыталась избавиться от моих слов.

– Ты его потеряла, – прошептала она, её губы дрожали. – Ты потеряла его как и я!

– Да, – я сказала это тихо, почти шёпотом. – Я потеряла его. Но я хотя бы пыталась сделать его счастливым. А ты... ты только пыталась его сломать.

Я смотрела на неё, и внутри меня всё кипело. Это чувство – словно огонь, ползущий по венам, выжигающий последние остатки сдержанности. Когда-то я думала, что смогу понять её, что увижу её страх и признаю это слабостью. Но теперь, глядя на эту женщину, я видела перед собой лишь трусливую тварь.

– Думаешь, я не знаю, что ты сделала? – спросила я, сжимая кулаки, чтобы не разлететься от злости. – Думаешь, я не знаю, как ты подговорила Шаха? Ты хотела, чтобы он насиловал меня, разорвал мою душу, осквернил мое тело, чтобы я исчезла из жизни Марата. Ты думала, что этого хватит, чтобы удержать его, чтобы он смотрел на тебя с той же страстью, с какой когда-то смотрел на меня?

Мадина сжалась, но её глаза горели злобой. Я видела, как она пытается найти в себе хоть каплю храбрости, чтобы возразить, но всё, что у неё получилось, – это кривое подобие усмешки.

– Ты думаешь, что можешь осудить меня? Я спасала свое! – Она трясла головой, как будто я сказала что-то смешное. – Марат был моим женихом, потом мужем, и он останется моим.

– Твоим? – Я сделала шаг ближе, почти вплотную, и её лицо дёрнулось от ужаса. – Ты понятия не имеешь, что значит когда человек ТВОЙ. Ты испугалась, когда поняла, что он по-настоящему любит меня, и сделала всё, чтобы заставить его отвернуться от меня. Ты заказала моё унижение, осквернение у него на глаах, ты устроила весь этот фарс, чтобы навсегда выбить меня из его жизни. Но знаешь что? Теперь ты будешь платить за это. Суд начинается сейчас, и ты знаешь, кто здесь судья.

Она в страхе отступила на шаг, но я быстро схватила её за запястье, сжала его, ощущая, как пульсирует её кровь.

– Ты когда-нибудь чувствовала как тебе выдирают язык, – прошептала я, глядя ей прямо в глаза. – А как вынимают внутренности?

– Я беременна, – вдруг выпалила она, словно хватаясь за соломинку спасения. – Ты ничего не сможешь сделать, потому что я ношу его ребёнка!

Эти слова на миг заставили меня замереть. Беременна? От Марата? Я всматривалась в её лицо, ища в этом какое-то подтверждение правды, но видела только отчаянную попытку спастись. Ложь, притворство. Или правда?

– Ты лжёшь, – сказала я, стиснув зубы так, что чуть не скрипнула ими. – И я узнаю это. Сейчас же.

Я позвала Сурама. Приказала сходить в аптеку. Когда он вернулся Мадина уже поняла, что происходит, и попыталась вырваться, после того как ее схватили. Глаза змеи метались, как у пойманной в ловушку, она дёргалась, царапалась, но мои люди держали её крепко. На этот раз никто не собирался позволить ей уйти. Я смотрела, как она извивалась, и понимала, что ей больше некуда бежать. Все её пути закрыты, все её карты биты.

– Отпусти меня! – кричала она, но голос звучал глухо, как из-под воды. – Ты не имеешь права! Алиса, ты не можешь этого сделать!

Я стояла в стороне, холодно наблюдая за её истерикой. Все её слова звучали как пустые угрозы, как последнее отчаянное сопротивление, которое она всё равно не сможет выиграть. Она, должно быть, поняла это тоже, потому что вскоре крики превратились в бормотание, в шёпот, а потом затихли вовсе. Мадина безвольно повисла на руках моих людей, когда Сурам подошёл к ней с тестом.

– Иди в туалет и сделай то, что нужно. Сейчас. Или тебя туда отведут и засунут тебе этот тест в уретру…Это больно. – сказал Сурам и она дернулась всем телом.

Процедура заняла несколько минут, но для меня это были целые часы. Время растянулось, как вязкая черная масса, будто вселенная решила продлить этот момент до бесконечности, давая мне прочувствовать каждую секунду до последней капли. И вот наконец тест был проведён. Сурам отступил и молча поднял тест-полоску, показывая результат.

Две секунды тишины. А потом – холодная, режущая до боли правда.

– Ты не беременна, – сказал он.

Мадина посмотрела на тест и как будто потеряла способность двигаться. Она стояла, словно парализованная, с пустыми глазами, которые отказывались верить в то, что видят. Всё, что она планировала, все её лживые схемы рухнули в одно мгновение. Она оказалась на краю бездны, и не знала, как остановить падение.

Я почувствовала, как губы искривились в улыбке. Смех вырвался из меня резко, словно хлёсткий удар плетью. Холодный, безжизненный, как звук ломающегося стекла.

– Ты думала что я наивная дура? – произнесла я, шагнув ближе и нависнув над ней. – Я изменилась. У меня были хорошие учителя. Ты жалкая, Мадина. Жалкая и ничтожная.

Она смотрела на меня, и её лицо исказилось от боли. Это было не физическое страдание – нет, её ранила та правда, которую она старалась так отчаянно скрыть, даже от самой себя. Её глаза метались из стороны в сторону, как будто искали спасение, но находили только пустоту. Иллюзии разрушились, и передо мной стояла женщина, которая потеряла всё. Беззащитная, слабая, лишённая своих козырей.

– Алиса, – прошептала она, её голос дрожал. – Пожалуйста...Будь милосердной. Сжалься.

Я резко подняла руку, останавливая её.

– Пожалуйста? – переспросила я, чувствуя, как внутри меня нарастает гнев. – Ты решила играть в милосердие? Ты действительно думаешь, что я могу тебя простить? Это не суд, Мадина. Это казнь, и приговор вынесен.

Мадина дёрнулась, словно от удара, и по её щекам покатились слёзы. Но я не чувствовала жалости. Моё сердце стало камнем, и в нём не было места ни для сочувствия, ни для прощения.

– Ты думала, что сможешь лгать мне. Но вот ты стоишь, одна и сломанная, без своего ребёнка, которого никогда не было.

Она пыталась что-то сказать, но слова застревали в горле, как комья грязи. Я смотрела на неё и видела, как разрушается всё её существо. И в этой разрушенной женщине не было ни грамма достоинства, ни капли силы.

– Ты проиграла, – тихо сказала я, чувствуя, как хладнокровие проникает в каждую клетку моего тела. – И теперь ты заплатишь. Кровью…

Я повернулась к своим людям, и в этот момент в воздухе повисло что-то невыносимо тяжёлое, как перед грозой. Их лица были серьёзными, даже мрачными. Они знали, что я хочу сказать, знали, что не будет пощады. Это был момент истины – для неё, для меня, для всех, кто стоял в этой комнате и наблюдал за её падением.

Мадина продолжала стоять, её глаза лихорадочно бегали по лицам, пытаясь найти в них хотя бы тень спасения. Но все, что она видела – холодную, непроницаемую маску. Никто не собирался её спасать, никто не собирался останавливать то, что должно было произойти. И ей пришлось это понять.

Глава 10

– Заберите её, – сказала я, и голос мой прозвучал так тихо, так спокойно, что холод прошёлся по спинам всех присутствующих. – Пусть поймёт, что значит когда тебя насилуют. Делайте с ней все что хотите. Исход не важен…важен сам процесс. Это ваш подарок.

Мои слова резанули, как лезвие по коже. Удар, от которого она вздрогнула. Мадина сделала шаг назад, ударилась о стену, пытаясь хоть как-то защититься. Двое из моих людей подошли к ней, и когда она поняла, что они собираются сделать, её лицо исказилось от ужаса.

– Нет! Алиса, пожалуйста! – её голос дрожал, надрывался, почти плакал. Она подняла руки, словно пытаясь заслониться, но её оттолкнули, как мешок с мусором. – Ты не можешь…Нет! Ты сама это пережила! Нет, Алиса! Нееееет! Нет!

Я не отрывала от неё взгляда. Это было словно смотреть на сломанную игрушку, которую наконец-то выбросили за ненадобностью. Я выбросила. Всё её высокомерие исчезло, вся её мнимая сила рухнула. И мне не было её жалко. Не осталось даже маленькой капли сочувствия.

– Могу, – ответила я тихо, но мои слова отозвались эхом в комнате. – И я сделаю это. Ты сама выбрала эту судьбу, Мадина. Всегда приходиться платить по счетам. Пришел твой черед. И вазелина не будет, Мадина. – я кивнула на тумбочку где стояла баночка. – Будет насухую…Прощай!

Она пыталась что-то сказать, её губы дрожали, слова срывались в бормотание, которое никто не мог разобрать. Я видела, как слёзы стекали по её щекам, как её пальцы скребли по стене, пытаясь найти опору. Она была жалкой, беспомощной, но у меня не было ни тени сожаления. Это был её конец.

– Прошу тебя… пожалуйста…прости меня, мне жаль…мне жаль… – она пыталась молить, но эти слова только ещё больше злили меня. Прощение? Теперь, когда всё кончено? Нет, Мадина. Во мне нет прощения. Я давно больше не Алиса.

Я сделала шаг вперёд, наклонилась, приблизив своё лицо к её, чтобы она могла услышать каждое слово.

– Я видела, что ты сделала, – прошептала я, и в моём голосе был яд. – Видела, как ты унижала, использовала его тело, как вещь, как игрушку. Тебе было мало того, что ты разрушила нашу жизнь. Ты хотела заставить его сломаться окончательно.

Мадина тряслась, она дрожала, и мне было всё равно. Я сделала ещё один шаг назад, давая моим людям свободу действий. Они схватили её за руки, силой отрывая от стены, и поволокли прочь, несмотря на её сопротивление.

– Алиса, нет… не надо, я прошу… – кричала она, но её голос больше не имел значения. Её умоляющие глаза, её трясущиеся губы – всё это теперь было не важно. Она ничего не могла сделать, она ничего не могла сказать, чтобы изменить неизбежное.

Я смотрела, как её вытаскивают из комнаты, и не чувствовала ни капли жалости.

– Пусть она испытает то же самое, что сделала со мной, – холодно произнесла я, голос мой был твёрдым, как сталь. – Пусть узнает, что значит быть куклой в чужих руках. Пусть каждый её крик прорежет вселенную.

Мадина выкрикивала моё имя, когда её уводили, пыталась вырваться. Паника пронизала её лицо, когда она поняла, что её никто не спасёт. Это был конец её иллюзий, её гнилых манипуляций, её грязной власти.

И я стояла на месте, не шелохнувшись. Я видела, как её фигура исчезает в дверном проёме, и не испытывала ничего, кроме хладнокровного удовлетворения. Это был конец её истории. Но моей – ещё нет.

***

Прошло несколько дней с тех пор, как мои люди увели Мадину. За это время я пыталась вернуться к обычным делам…Но мысли возвращались к Марату. Сука так и не сказала жив ли он. Но надежда появилась. И я цеплялась за нее как за соломинку, держалась зубами, харкая кровавыми каплями веры во что-то светлое в моем мире тьмы. Казалось, что мир остановился. Всё, что окружало меня, было окутано тёмной завесой – без звука, без цвета, без смысла. Но в глубине этой тишины я ждала новостей. И они пришли.

Миро вошёл в комнату с тихим, спокойным лицом, но по его глазам я видела, что он принёс мне ответы. Он сказал всего несколько слов: «Нашли её в лесу». Я даже не спросила, как. Не спросила, что именно с ней сделали. Я знала…

– Она потеряла рассудок, – продолжил он. – Сломленная, неузнаваемая… истерзанная, порванная…её увезли в больницу. Но… – Он замолчал на мгновение, давая мне прочувствовать, но я заставила его продолжить, только одним взглядом. – Она умерла там, Алиса. В отчете врачей написано, что на нее напал дикий зверь когда она в припадке шизофрении ушла в лес.

Я молчала. Ни тени удивления, ни капли сожаления. Это было так, как и должно было быть. Справедливость. Или, по крайней мере, та версия справедливости, которую я приняла. Мы оба знали, что за те несколько дней Мадина пережила самые жуткие мгновения своей жизни. Для меня этого было достаточно. Жаль Аминат легко отделалась.

Я не знала, чего именно ожидала, когда всё это начиналось. Может быть, думала, что почувствую облегчение, что боль уйдёт. Но ничего не ушло. Там, где раньше был гнев, осталась пустота. Пустота, что поглощала всё внутри и не давала выхода ни слезам, ни ярости, ни даже мимолётному облегчению.

– Ты получила то, что заслужила, – прошептала я, оставшись одна в темноте своей комнаты. – За него…За меня…

Я смотрела в темноту, и мне казалось, что она отвечает мне молчанием, как старый друг, которому уже нечего сказать. И пусть всё кончилось, пусть все счёты сведены, я знала, что история на этом не завершена. Потому что я всё ещё стояла здесь, а в глубине души всё ещё тлела та самая боль, что съедала меня изнутри. Я найду его…Я знаю, что он жив так же как знаю, что жива я сама!

Я стоял под деревом и смотрел на тусклый свет её окна, но мысли были где-то далеко, далеко от этого места, от этой ночи. За эти последние несколько дней мне казалось, что я потерял всё, что знал. Всё, что считал истиной, оказалось ложью. Чёртова флешка. Я всё ещё чувствовал её холодный пластик в кармане, как занозу, которая никак не хотела выйти. С тех пор, как я выехал из интерната, эта маленькая штука жгла мне карман. Заведующий сунул её мне почти насильно, с таким напряжённым взглядом, будто передавал мне оружие. И, может, так оно и было – оружие, которое разбивало вдребезги остатки моей и без того расколотой жизни.

Он сказал, что у него есть "неопровержимые доказательства". Я тогда не поверил. Доказательства? Доказательства чего? Я даже не знал, зачем приехал туда. Пытался найти ответы, но нашёл только больше вопросов. В машине, припаркованной на пустынной улице, я воткнул флешку в ноутбук, и мои пальцы едва не сломали клавиши от напряжения. На экране начали мелькать фотографии. Низкое качество, снято на дешёвую камеру. Интернатовские коридоры, комната, лица мальчиков...

И вот он, тот момент, когда я больше не мог дышать. Фото мальчика, которого я не знал. Не Шамиль. Совершенно другой ребёнок. Темные волосы, большие карие глаза, но это не мой сын. Нет, нет и нет. Сердце заколотилось так сильно, что я думал, оно пробьёт грудь. Я прокручивал снимки снова и снова, пытаясь найти хоть одно доказательство, что это ошибка, что это не те фото. Но каждый кадр был как плевок в лицо. Ни одного следа Шамиля. Ни одного.

Когда я понял это, когда до меня окончательно дошло, что мальчик, которого мне показали, не мой сын, во мне что-то взорвалось. Все эти месяцы я пытался смириться с тем, что потерял его. Смерть. Она звучала окончательно, безапелляционно. Но теперь... Теперь эта флешка говорила мне, что всё было ложью, что ничего не было настоящим. И если всё это ложь, то значит, я до сих пор не знаю, что произошло с моим сыном. Шамиль... он мог быть жив. Я пытался анализировать фотографии, но не мог. Руки дрожали, а глаза размывались от бешенства. Это было безумие. Я смотрел на снимки, на этого темноволосого мальчишку, и не мог понять, что это значит. Почему вместо Шамиля – другой ребёнок? Я не мог это так оставить. Сколько бы времени это ни заняло, сколько бы боли я ни перенёс – я должен был узнать правду. Всё это время я думал, что защитил его, хотя бы в этом. Отдал на время, чтобы сохранить, чтобы обезопасить. И вот оказалось, что я не знаю ничего. Что весь этот фарс вокруг его смерти – ложь, и что он мог быть жив. А может, наоборот, – мёртв, но где-то в другом месте, один, забытый и брошенный. Эта неопределённость убивала. Я сжал руки в кулаки, так что ногти впились в ладони. Если это всё было очередной игрой, чьей-то поганой схемой, кто-то хотел забрать моего сына, скрыть его... Я разорву их. Всех, кто был причастен. Не останется ни одного.

И всё это время, пока я стоял там, под её окном, прокручивая в голове эти мерзкие фотографии, эту чёртову флешку, я смотрел на Алису. Смотрел на то, как она стоит у окна, прислонившись лбом к стеклу. И мне хотелось закричать. Закричать ей, что я здесь. Что я жив, что, может быть, Шамиль тоже жив. Но я молчал. Она не должна была знать. Пока нет.

Я стоял, прятался, скрывался в тени, как трус, и наблюдал за тем, как она медленно умирает на моих глазах, угасает, опустошённая, так же, как я. Она не знала о моём возвращении. И мне было больно смотреть, как в её глазах угасает свет, но я не имел права выходить из тени, не сейчас. Когда я никто и звать меня никак. Таким она меня уже видела. И, наверное, презирала…Тогда почему она выглядит так, как будто у нее кто-то умер. Мне до боли хотелось верить, что из-за меня.

Я стоял там, во тьме, наблюдая за её силуэтом, проклиная мир, который лишил меня возможности быть с ней. И я знал – пока я не раскрою эту тайну, не найду ответы, не пойму, что же на самом деле произошло с Шамилем, я не смогу вернуться к ней. Я не имею права возвращаться. Чем больше я смотрел на неё, тем сильнее становилась тоска. Глухая, жгучая, сжимающая меня изнутри, как медленный яд. Хотелось подойти, разорвать эту чертову тишину, сорвать её с лица, как плотную, душащую плёнку. Хотелось ворваться туда, схватить её, встряхнуть, сказать: «Я здесь. Я вернулся. Ты не одна». Слова уже стучали в голове, как набат, но каждый раз что-то останавливало меня. Чёртов внутренний голос, холодный, как зимний ветер, шептал, змеёй извиваясь у виска: «Ты принесёшь ей только боль».

Сколько раз я слышал это, сколько раз твердил сам себе, что лучше оставаться в тени, лучше исчезнуть окончательно, чем снова разбивать её жизнь. Но каждый раз, когда я смотрел на неё, сидящую у окна, словно каменная статуя, эта чёртова тьма душила меня. Чёрная, липкая, бесконечная, она заполняла лёгкие, вонзалась иглами в грудь, сжимала моё сердце в кулак.

Я видел её, такую хрупкую, такую прозрачную, словно вырезанную из тонкого стекла, и во мне всё клокотало, рвалось наружу, требовало действия. Я не мог больше просто стоять и смотреть. Чёрт бы всё побрал, не мог! Однажды я не выдержал. Пробрался в дом, как в бреду, на автомате. Шёл, не чувствуя ног, как будто меня тащила за шкирку чья-то чужая, жестокая рука. Прошел мимо охраны. Пробрался к ее комнате. Хотел повернуть ручку, и в этот момент рука дрогнула. Будто я пытался сунуть её в раскалённый огонь. Пальцы задрожали, как у наркомана на ломке, а внутри меня всё вдруг застыло, закололо – отчаяние, смешанное с глухим страхом. Я слышал её. Чёрт, я слышал, как она ходит по комнате, переставляет чашку с тумбочки на стол или наоборот, как будто этот простой, механический жест может вернуть ей хоть частичку спокойствия. И это разбило меня. Размазало по стене, как насекомое. Я сжал зубы, до скрежета, до боли, но не мог заставить себя открыть дверь. Я стоял там, один, и чувствовал, как что-то внутри меня медленно разрывается, как трещина по стеклу.

А потом я бросился вниз по лестнице, как вор, пойманный на месте преступления. Убежал. С трусливым, болезненным чувством, которое я ненавидел больше всего на свете. Но больше я не мог так. Больше не мог оставаться призраком. Это был ад – быть рядом, но в то же время оставаться вдалеке. Наблюдать, как она гаснет, и не иметь права подойти ближе. Она должна была знать, что я рядом. Что я не исчез насовсем, что я всё ещё здесь, хоть и прячусь в тени, как трус. Пусть даже анонимно, пусть скрываясь, но мне нужно было дать ей знак. Ощутить её ближе, настолько близко, чтобы слышать её дыхание. Чтобы понять, что она жива, что её сердце всё ещё стучит.

Я решился. Чёрт, это было безумие. Это могло выйти как угодно – я мог потерять её окончательно, мог сделать всё ещё хуже. Сел в машину, вытащил телефон, держал его в руке, как оружие, которым нужно выстрелить себе в висок. Сидел и смотрел на экран, не в силах набрать эти чёртовы слова, потому что они были приговором. Или надеждой. Я не знал, не мог решить, а сердце молотило, как сумасшедшее, не давая сосредоточиться.

Но потом я резко, решительно, как срываешь себе кожу, написал. Пальцы набрали слова на экране, и каждый символ был как удар.

«Я знаю, где ОН. Если хочешь узнать, приди на пересечение улицы Дзержинского и старого моста, приедешь в заброшенный ангар. Одна. Завяжи глаза, когда войдешь. Тогда я скажу тебе, где он.»

Я перечитал это сообщение, и оно показалось мне жестоким, холодным, почти издевательским. Я не хотел, чтобы всё выглядело так. Но я знал, что иначе она не придёт. Она слишком умна, слишком сильна, чтобы просто броситься навстречу неизвестному. Ей нужно было что-то, что заставило бы её забыть о страхе, пойти наперекор своим сомнениям. Я дал ей это – неважно, какой ценой.

Я прижался лбом к холодному стеклу окна, так сильно, что оно едва не треснуло. Закрыл глаза, стиснул зубы, пытаясь убедить себя, что это правильное решение. Что я не сошёл с ума, что всё ещё контролирую свои мысли. Чушь. Враньё. Я был в шаге от того, чтобы расколоться, потерять себя, и держался только за одно – за надежду, что она придёт. Я нажал "отправить" и почувствовал, как дрожат пальцы. Сердце билось, как у зверя в ловушке. Она могла не прийти. Могла всё проигнорировать, выкинуть этот телефон, как выкидывают мусор, и я знал, что в этом случае я потеряю её окончательно. Но я сделал это. Я рисковал всем, потому что не мог больше прятаться. Я должен был увидеть её. Я должен был знать, что она ещё дышит мной, что хоть что-то осталось в этом проклятом мире, что не разрушилось до конца.

Она должна была прийти.