Текст книги "Собрание рассказов"

Автор книги: Уильям Катберт Фолкнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

XI

Хибара угрюмо тускнела в густом холодном рассвете, когда лошади вышли из покосившихся ворот на месиво дороги. На гнедом кровном коне сидел негр, на буланом – Видаль. Негра била дрожь. Сгорбясь, подтянув колени, он высоко торчал в седле, и лицо его было едва различимо под клеенкой-капюшоном.

– Говорил же я вам, что они нас хочут отравить этим пойлом, – причитал негр. – Говорил же я. Вахлачье, голь нагорная. А вы – мало что допустили отравить меня, так еще своей рукой поднесли эту отраву. О господи, господи! Хоть бы домой доехать.

Видаль оглянулся на хибару, обветшалую, слепую, без признака жизни, без дыма над трубой.

– У нее, наверно, есть молодой человек, ухажер, – произнес он вслух задумчиво и усмешливо. – Да еще тут мальчик этот, Юл. Он сказал – дойдет дорога до лавровой рощи, и, не доезжая, надо брать левее, тропой. Сказал, что через рощу нельзя.

– Кто сказал, чего сказал? – проговорил негр. – Я никуда не еду. Ворочусь сейчас на сеновал и лягу.

– Хорошо, – сказал Видаль. – Слезай с седла.

– Это зачем?

– Мне будут нужны обе лошади. А ты можешь пешком, когда проспишься.

– Я матушке вашей скажу. Все скажу. Скажу, как за четыре года – и то вы не научились разбирать янков от не-янков. Суетесь к янкам ночевать, допускаете поить отравой негра матушкиного. Я скажу ей.

– Ты ведь как будто решил оставаться здесь, – сказал Видаль. Его тоже пробирала дрожь. – Мне, однако же, не холодно, – проговорил он. – Мне не холодно.

– Чтоб я здесь оставался? Да вы без меня ни в жизнь домой не до беретесь. Что я матушке скажу, когда приеду домой без вас и она спросит, а вы где?

– Поехали, – сказал Видаль. Стронул буланого с места. Спокойно оглянулся на дом, отъезжая. За ним трясся на Цезаре негр и бубнил что-то горестно бормотал себе под нос. Вчера они поднимались по этой дороге по длинному трудному подъему, теперь же спускались по другому скату холма. Обращенная в месиво грязи и камней, дорога длинным рубцом легла в тощую и каменистую землю, под раскисшее небо, ухабисто спускаясь туда, где начинались сосны и лавр. Вскоре хибара скрылась из виду.

– Итак, спасаюсь бегством, – сказал Видаль. – Не очень-то буду я гордиться этим, когда вернусь домой. Да нет, буду. Ведь это значит, что я еще жив. Все еще жив, поскольку мне все еще ведомы страх и желание. Поскольку жизнь есть утверждение прошедшего и обещанье будущему. И значит, я все еще жив… А вон и перелесок.

Это показалась лавровая роща. Шагах в четырехстах впереди она недвижно и таинственно затемнела, возникла словно из воздуха, что пересыщен был водой. Видаль резко осадил коня, а скрючившийся, охающий, совершенно спрятавший лицо негр, не заметив того, выехал вперед и продолжал ехать, пока гнедой не остановился своею волей.

– А тропы я никакой не вижу… – сказал Видаль; в это время от рощи отделилась фигура, бегущая к ним. Видаль подоткнул поводья себе под бедро, сунул руку внутрь плаща. Но тут он увидел, что это бежит паренек. Подбежал. Лицо белое, напряжено, взгляд трезвый и строгий.

– Тропа вон там, – сказал он.

– Благодарю, – сказал Видаль. – Спасибо, что пришел и показал, – хоть мы, думаю, и сами сумели бы найти.

– Да, – сказал Юл, словно не слыша. Он взялся уже за уздечку буланого. – Вот там, за кустами. Пока не выедешь туда, не видно.

– Куда туда? – сказал негр. – Я все скажу ей. За четыре года чтоб не научиться…

– Тихо, – сказал Видаль. – Благодарю, – сказал он Юлу. – Мне нечем наградить тебя, помимо благодарности. А сейчас иди домой. Мы знаем уже, где тропа. Теперь все будет в порядке

– Они тоже знают эту тропу, – сказал Юл. Дернул буланого за уздечку, увлекая за собой. – Пошли.

– Погоди, – сказал Видаль, останавливая лошадь. Юл по-прежнему тянул за уздечку, глядя на рощу впереди. – Значит, и нам дан выбор, и им дан выбор?

– Да езжайте же, пропади вы пропадом, – сказал Юл в каком-то почти исступлении. – Мне осточертело это, осточертело.

– Так, так, – сказал Видаль. Осмотрелся, с сардонической усмешкой на худом, усталом, изможденном лице. – Но ехать надо. Здесь оставаться нельзя, даже если б у меня здесь дом был, крыша над головой. Так что приходится выбирать одно из трех. Вот что сбивает с толку – эта третья добавочная возможность. Только-только осознал ты, что жить – значит делать ошибочный выбор из двух возможностей, и тут же тебя вынуждают выбирать не из двух уже, а из трех Иди домой, Юл.

Юл обернулся, вскинул глаза на Видаля.

– Мы б работали. Воротились бы сейчас к нам – там теперь ни отца, ни Вэтча… Спустились бы с горы в долину – двое на одном коне, двое на другом. В долине, в Мейсфилде и поженились бы. Мы б вас не посрамили.

– Но у нее ведь есть тут молодой человек, не правда ли? Который по воскресеньям ожидает ее в церкви, провожает домой, садится с ней за воскресный обед, а возможно, и дерется за нее с другими парнями?

– Так не возьмете нас?

– Нет. Иди домой.

С минуту паренек стоял, держа уздечку и понурясь. Затем он повернулся, тихо сказал:

– Тогда трогайте. Нам надо спешить.

– Погоди, – сказал Видаль. – Ты что намерен делать?

– Провожу вас. Поехали. – Он потянул буланого за собой, к обочине.

– Постой, – сказал Видаль. – Ты иди домой. Война окончена. Вэтчу это известно.

Не отвечая, Юл вел буланого в кустарник.

– Тпру! – крикнул негр с приотставшего Цезаря. – Обождите, масса Сотье. Я тут не поеду…

Юл оглянулся на ходу через плечо.

– Ты езжай отступя, – сказал он негру. – Держись назади.

Открылась едва заметная, как узкий шрам, тропа, петляющая, извивающаяся среди подлеска.

– Вижу теперь, – сказал Видаль. – Иди домой.

– Я провожу вас немного, – сказал Юл – так тихо, что Видаль вдруг обнаружил, что сам затаил дыхание в напряженной, тугой настороженности. Он перевел дух; под ним буланый неуверенно и тряско спускался по тропе. «Чепуха какая, – подумал Видаль. – Еще минут пять, и по его примеру я тоже начну играть в индейцев. Я хотел опять научиться боязни – и, кажется, переборщил». Тропа стала шире; Цезарь догнал буланого, пошел рядом. Очутясь между лошадьми, Юл опять бросил взгляд на негра.

– Держись назади, говорят тебе.

– А для чего? – сказал Видаль. Поглядел на бледное, напряженное лицо паренька, подумал быстро: «Я, кажется, уже включаюсь в игру», сказал вслух:

– Для чего ему держаться позади?

Юл перевел глаза на Видаля и остановился, задержав буланого.

– Мы б работали, – проговорил он. – Мы б вас не посрамили.

Лицо Видаля было теперь так же трезво-серьезно, как у Юла. Они глядели друг на друга.

– Ты считаешь, наш выбор был ошибочен? У нас был выбор. Нам пришлось выбирать – одно из трех.

Опять Юл словно не расслышал.

– Вы не подумаете на меня – что я вас под выстрел вел? Клянитесь!

– Клянусь, – негромко сказал Видаль, глядя на паренька; они говорили теперь как взрослый со взрослым или как мальчик с мальчиком. – Как же, по-твоему, нам поступить?

– Назад повернуть. Их теперь нету дома. Мы могли бы…

Он тянул за узду, задерживал буланого; снова Цезарь догнал буланого и вышел вперед.

– Значит, по-твоему, здесь надо ожидать засаду? – сказал Видаль. Он вдруг пришпорил лошадь, дернув вцепившегося в узду паренька. – Пусти, – сказал Видаль. Юл не выпускал, и буланый тянул его за собой. Вот уже буланый поравнялся с гнедым Цезарем, на котором, высоко подобрав колени, торчал негр, по-прежнему двигая ртом, изболтанно вислогубым, изношенным и разношенным, как старый башмак.

– Я ему говорю, говорю… – бубнил негр.

– Пусти поводья! – сказал Видаль, шпоря буланого и конским плечом напирая на Юла.

– Так не повернете назад? Не хотите?

– Пусти! – сказал Видаль, слегка ощерив зубы под усами, пришпорив, вздыбив буланого. Юл выпустил уздечку и кинулся к гнедому. Буланый рванулся вскачь, и Видаль, оглянувшись с него, увидел, как Юл взметнулся Цезарю на спину, сталкивая негра, оттесняя назад, и как негр исчез за гнедым крупом.

– Они думают, вы на гнедом, на хорошем, – задыхаясь, сказал Юл. – Я им сказал, вы на гнедом поедете… Свертайте с тропы, вниз берите! – прокричал он, обгоняя Видаля. – Конь свезет! С тропы свертай! С тропы…

Видаль пришпорил буланого; обе лошади почти вровень доскакали до поворота, где тропа, сделав петлю, уходила в спутанную поросль лавра и рододендрона. Юл оглянулся через плечо.

– Осади! – крикнул он. – Свертай!

Видаль резко дал лошади шпоры. Лицо его было искажено тонкой гримасой раздражения и гнева, похожей на усмешку.

И эта усмешка так и осталась на мертвом лице, когда, застряв ногою в стремени, тело Видаля ударилось об землю. Буланый прянул от выстрела с тропы вбок, волоча Видаля, повернулся, храпнул – и принялся щипать траву. Гнедой же кровный конь пронесся мимо, за поворот, шарахнулся вспять, мелькая съехавшим под брюхо одеялом, кося глазом, и прыгнул через тело паренька – оно лежало на тропе, свернутым набок лицом упираясь в валун, а руки раскинув в стороны и назад, как женщина, которая, приподняв подол, перепрыгивает через лужу. Затем Цезарь снова круто повернул, встал над телом Видаля и негромко заржал, вскидывая головой, косясь на лавровую рощу и на тающее там облачко черного порохового дыма.

Негр уже привстал на четвереньки, когда из рощи показались те двое. Один из них бежал бегом, громко и монотонно повторяя: «Дурень чертов! Дурень чертов! Дурень чертов!». Негр смотрел, как он бежит и как остановился вдруг и выронил ружье – окаменел, уставился на труп Юла с изумленным и потрясенным выражением, словно пробуждаясь от сна. Затем негр увидел и второго – в момент, когда тот, приостановясь и мотнув вверх стволом винтовки, начал ее перезаряжать. Негр не сдвинулся с места. Стоя на руках и коленях, он глядел на двух белых, бегуче и дико поводя глазами, вращая налитыми кровью белками. Затем шевельнулся, повернулся и, не вставая с четверенек, перебежал к тому месту, где у ног лошади лежал Видаль; и, скорчась над Видалем, снова поднял глаза, стал смотреть, как Вэтч не спеша отходит по тропе, заряжая винтовку. Вэтч кончил пятиться. Негр не зажмурился, не отвернулся, – смотрел, как удлиняется, поднимается, медленно укорачивается ствол и обращается в круглое пятно на белом фоне лица, как точка на странице. Смотрел, скорчась, вращая глазами, неустанно бегучими, дикими, красными, как у загнанного зверя.

Из сборника «По ту сторону»

ПО ТУ СТОРОНУ

Металл стетоскопа неприятно холодил его обнаженную грудь; комната, квадратная и просторная, обставленная громоздкой мебелью орехового дерева, – кровать, где он спал вначале один, которая стала затем его супружеским ложем, где его сын был зачат и рожден и лежал мертвый, – его комната, в течение шестидесяти пяти лет, такая спокойная, уединенная и настолько его, что имела тот же запах, что и он, казалось, была переполнена людьми, хотя, кроме него, здесь присутствовало всего трое, и всех он хорошо знал: Люшьюс Пибоди – ему следовало бы находиться в городе у своих пациентов – и двое негров, одному из которых было место на кухне, а другому с косилкой на газоне, где он делал бы вид, что зарабатывает деньги, – для субботнего вечера это вполне естественно.

Но отвратительнее всего было твердое холодное ушко стетоскопа, даже хуже, чем оскорбительная нагота его груди, густо поросшей тонкими седыми волосами. Собственно говоря, во всем этом деле было только одно утешительное обстоятельство. «По крайней мере, – думал он с едким сарказмом, – я избавлен от женских причитаний, которые могли бы выпасть и на мою долю, – этих причитаний, всегда сопровождающих свадьбы и разводы. Хоть бы он убрал этот чертов телефончик и позволил моим неграм идти работать».

И тут, прежде чем он успел закончить мысль, Пибоди убрал стетоскоп. Но едва он откинулся на подушку с глубоким вздохом облегчения, негритянка так страшно завопила, что его подбросило вверх, и он зажал уши. Негритянка стояла у него в ногах, ее длинные, гибкие руки вцепились в спинку кровати, глаза закатились так глубоко, что были видны лишь белки, а рот был широко раскрыт, и из него неслись протяжные волны сопрано, глубокого и сочного, как верхний регистр органа, и сотрясающего все вокруг, как гудок парохода.

– Хлори! – крикнул он. – Замолчи!

Она не умолкла. Она явно ничего не видела и не слышала.

– Эй, Джейк! – крикнул он негру, который стоял рядом с ней и также держался за спинку кровати, его склоненное над постелью лицо выражало мрачную и таинственную сосредоточенность. – Убери ее отсюда. Немедленно!

Но Джейк тоже не сдвинулся с места, и тогда он в ярости повернулся к Пибоди.

– Эй! Послушайте! Уберите отсюда этих черномазых!

Но Пибоди, казалось, тоже не слышал его. Судья смотрел, как он аккуратно укладывал свой стетоскоп в футляр, пристально поглядел ему в лицо, а оглушительные крики женщины все неслись и неслись по комнате. Тогда он отшвырнул одеяло, соскочил с кровати и, взбешенный, выбежал из комнаты и из дома.

Но тут он вспомнил, что все еще в пижаме, поэтому он застегнул пальто. Оно было из тонкого сукна, черное, старомодно изысканное, с собольим воротником. «Все-таки им не удалось спрятать его от меня, – думал он в неистовстве. – Теперь мне бы только…» Он посмотрел на свои ноги. «А, кажется, есть…» Он посмотрел на ботинки. «И это весьма кстати». Мгновенное удивление тут же исчезло, раздражение тоже стало понемногу утихать. Он потрогал свою шляпу, коснулся рукой лацкана. Жасмин был на месте. Что там ни говори, как ни ругай Джейка, негр никогда не забывал о цветке по сезону. Цветок, девственно свежий, только что сорванный, всегда лежал на подносе для утреннего кофе. Цветок и… Он зажал под мышкой палку черного дерева и открыл портфель. Два чистых носовых платка лежали рядом с книгой. Он сунул один из них в верхний кармашек и продолжил свой путь. Через некоторое время вопли негритянки замерли вдалеке.

Потом на какой-то миг у него возникло неприятное ощущение. Он ненавидел толпу: ее суетливую, бессмысленную и покорную глупость, соприкосновение чужой живой плоти с его собственной. Но сейчас он был уже почти свободен и, все еще немного раздосадованный, недовольный, с затухающим раздражением и отвращением смотрел на деловитую толчею у входа. С затухающим отвращением, пока отвращение не ушло, оставив на его лице выражение спокойствия и понимания, с легким, но стойким оттенком насмешливого недоумения, правда еще не окрашенного неожиданной догадкой, еще не озадаченного, еще не настороженного. Все это должно было прийти позже, и его голос был сейчас только беззаботен, насмешлив, сдержан.

– Да их здесь целая толпа.

– Верно, – сказал кто-то.

Судья посмотрел на говорившего и увидел молодого человека, одетого в обычный костюм, от которого неуловимо веяло свадьбой. Молодой человек напряженно и терпеливо наблюдал за входом.

– Вы кого-нибудь ждете? – спросил судья.

Теперь тот смотрел на него.

– Да. Вы не видели… Но ведь вы не знаете ее.

– Не знаю кого?

– Мою жену. То-есть она еще не моя жена. Но свадьба должна была состояться в полдень.

– Что-нибудь случилось?

– У меня не было другого выхода.

Молодой человек смотрел на него напряженно, тревожно.

– Я опаздывал. Поэтому я ехал слишком быстро. Ребенок выскочил на дорогу. Я ехал слишком быстро и не успел бы затормозить. Поэтому свернул.

– А ребенок уцелел?

– Да, – молодой человек смотрел на него. – Вы не знаете ее?

– И вы ждете здесь, чтобы…

Судья пристально посмотрел на него. Глаза судьи сузились, взгляд стал сверлящим, жестким. Он сказал неожиданно резко:

– Чепуха.

– Что? Что вы сказали? – спросил другой встревоженно, робко, почти умоляюще.

Судья взглянул в сторону. Хмурая сосредоточенность, неожиданный гнев прошли. Казалось, он стер их со своего лица быстрым и уверенным движением. Он напоминал человека, который, не будучи воином, на всякий случай научился владеть холодным оружием и вот неожиданно для самого себя встретился с этим случаем один на один, с клинком в руке. Он смотрел на вход. Лицо его отражало напряженную работу мысли. Казалось, он изучал входящих с глубокой и яростной сосредоточенностью и спокойствием; он спокойно огляделся вокруг, потом снова посмотрел на молодого человека, тот по-прежнему наблюдал за ним.

– Я думаю, вы тоже ищете свою жену, – сказал он. – Надеюсь, вы найдете ее. Надеюсь, вы обязательно ее найдете. – Он говорил с тихим отчаянием. – Наверное, ей столько же лет, сколько и вам. Это, должно быть, невыносимо – искать и ждать того, с кем вместе состарились в супружестве, потому что это так ужасно – ждать и высматривать свою невесту. Конечно, мне-то кажется, что мое положение самое невыносимое. Видите ли, если бы это случилось хоть на следующий день, – еще куда ни шло. Но ведь тогда я, пожалуй, и не свернул бы из-за того ребенка. Наверное, мне просто кажется, что мое положение так ужасно. Оно не может быть столь плохим, как мне представляется. Этого просто не может быть. Надеюсь, вы найдете ее.

Губы судьи дрогнули.

– Я хотел бы укрыться здесь кое от кого, а не искать.

Он смотрел на собеседника. Его лицо все еще было искажено гримасой – подобием улыбки. Но глаза не улыбались.

– Если бы я и искал кого-нибудь, то, скорее, своего сына.

– А, сына. Понимаю.

– Да. Ему было бы, примерно, столько же лет, сколько вам. Ему было десять, когда он умер.

– Поищите его здесь.

Теперь судья открыто рассмеялся, не смеялись только его глаза. Молодой человек смотрел на него с серьезной озабоченностью, к которой примешивалось спокойное, живое любопытство.

– Значит, вы не верите?

Судья громко рассмеялся. Все еще смеясь, он достал матерчатый мешочек с табаком и свернул тонкую сигарету. Когда он поднял глаза, молодой человек снова наблюдал за входом. Судья перестал смеяться.

– У вас есть спички? – спросил он.

Молодой человек взглянул на него. Судья показал на сигарету.

– Спички.

Тот пошарил в карманах.

– Нет.

Он посмотрел на судью.

– Поищите его здесь.

– Спасибо, – ответил судья. – Возможно, позже я воспользуюсь вашим советом.

Он хотел было идти дальше, но остановился и снова оглянулся. Молодой человек по-прежнему следил за входом. Судья с любопытством наблюдал за ним, верхняя губа его дрогнула. Он повернулся и вдруг остолбенел. Его лицо с усталым, чувственным ртом и тонкими ноздрями в своей полной неподвижности напоминало маску; глаза, казалось, превратились в один сплошной зрачок. Он словно утратил способность двигаться. Мазершед обернулся и увидел его. Тусклые глаза Мазершеда сверкнули, его изуродованная челюсть, сведенная страшной беззубой гримасой, отвисла.

– Вот те раз! – воскликнул Мазершед.

– Да, – сказал судья, – это я.

Теперь, когда гипноз рассеялся, глубокая тень замешательства и настороженности легла на его лицо.

– Я думал, что вы уме… – Даже сам он почувствовал, как по-дурацки прозвучали его слова. Тогда он сделал величайшее усилие, чтобы вновь придать своему голосу легкую сдержанную насмешливость:

– Ну как?

Мазершед посмотрел на него – коренастый мужчина в засаленном, плохо сшитом костюме, с несвежим воротничком и без гластука, его тусклый, неподвижный взгляд был полон ярости.

– Так вас они тоже упрятали сюда?

– Смотря кого вы называете «они» и что значит ваше «сюда»?

Мазершед свирепо взмахнул рукой.

– Кто же еще, черт побери! Проповедники Иисуса. Крикуны.

– Вот что, – сказал судья. – Ну, если я в самом деле там, где, как я теперь вижу, я нахожусь, то не знаю, здесь я или нет. Но вас-то, во всяком случае, здесь нет, правда?

Мазершед грубо выругался.

– Да, – сказал судья, – могли ли мы подумать, толкуя вечерами в моем кабинете о Вольтере и Ингерсолле (американский философ), что встретимся при подобных обстоятельствах. Вы, атеист, которого выводил из себя один лишь вид церковного шпиля в небе, и я, который никогда не был способен расстаться с благоразумием настолько, чтобы принять даже вашу приятную и облегчающую жизнь теорию нигилизма.

– Облегчающую жизнь! – воскликнул Мазершед. – Честное слово, я…

Он выругался в бессильной злобе. Можно было бы сказать, что он улыбнулся, если бы не его глаза. Он подправил свою сигарету.

– У вас есть спички?

– Чего? – воскликнул Мазершед.

Он прямо вперился в судью. Пошарил в карманах. От резкого движения его руки на мгновение под мышкой блеснуло дуло тяжелого пистолета.

– Нет, – сказал он. – У меня нет.

– Так, – сказал судья. Он сжимал в пальцах сигарету, его пристальный взгляд был беззаботен, насмешлив. – Но вы мне до сих пор не сказали, что вы здесь делаете. Я слышал, что вы…

Мазершед снова выругался, быстро, зло.

– Нет. Я просто покончил с собой.

Он сверлил судью глазами.

– Черт возьми, помню, как поднял пистолет, помню маленькое xолодное кольцо около уха, помню, как спустил курок.

Он не сводил глаз с судьи.

– Я думал, это единственная возможность избавиться от проповедников, ибо, по церковным канонам…

Он сверлил судью своими тусклыми апоплексическими глазами, в которых так и кипела ярость.

– Ладно, я знаю, зачем вы здесь. Вы пришли сюда искать того мальчика.

Судья посмотрел вниз, его верхняя губа дрогнула, резче обозначились мешки под глазами. Он спокойно сказал:

– Нет.

Мазершед не отрывал от него взгляда.

– Искать того мальчика. Вот ваш агностицизм, – прорычал он. – скажете ни да, ни нет, пока не определите, откуда дует ветер. Все ждете, кто больше предложит. Ей-богу, я бы предпочел сдаться и помереть в святости, чтобы на десять миль вокруг меня не было никого, кроме взывающих к небесам дураков.

– Нет, – сказал судья тихо, чуть приоткрыв губы; мелькнул мертвенный оскал зубов. Затем губы сомкнулись. Он снова осторожно подправил сигарету. – Здесь, кажется, много народу.

Теперь Мазершед начал что-то соображать, его беззубые челюсти свирепо задвигались, тусклый яростный взгляд намертво приковался к лицу судьи.

– Я думаю, вы уже видели здесь и другие знакомые лица, кроме моего. Даже тех, кого вы знаете лишь понаслышке.

– Ах, вот что, – сказал Мазершед. – Ясно. Наконец-то я вас раскусил.

Судья, казалось, был полностью поглощен сигаретой.

– Вы и на них нацелились. Валяйте. Возможно, вам удастся выкачать из них больше такого, что вам по нутру. Возможно. Потому что вы, похоже, не столько хотите что-нибудь узнать, сколько получить новый повод для сомнений. Хорошо, вы получите их здесь более чем достаточно, от любого из них.

– То есть, вы уже…

И снова Мазершед выругался, грубо, свирепо.

– Конечно. От Ингерсолла. Пейна(выдающийся деятель американской революции). Любого из этих ублюдков, на которых я убивал время, читая их книги. Уж лучше бы я загорал на солнышке.

– А, Ингерсолл. Разве он… – начал судья.

– Вон, полюбуйтесь, на скамейке, в парке. И, может быть, на той же скамейке вы найдете писаку, который стряпал дамские романчики. Если его еще нет, то он непременно скоро явится.

Судья подался вперед, опершись локтями на колени. В руках он держал незажженную сигарету.

– Итак, вы тоже смирились, – сказал он. Мужчина, которого Мазершед назвал Ингерсоллом, спокойно взглянул на его профиль. – С этим местом.

– А, – сказал тот. Он коротко, резко взмахнул рукой. – Смирился.

Судья не поднимал глаз.

– Вы приемлете это, да? Принимаете? – Он, казалось, целиком был поглощен сигаретой. – Если бы только я мог увидеть Его, поговорить с Ним. – Он медленно крутил сигарету между пальцами. – Возможно, именно Его я искал. Возможно, я искал Его все то время, когда читал ваши книги, и Вольтера, и Монтескье. Возможно. – Он медленно крутил сигарету. – Я верил в вас. В вашу искренность. Я говорил себе: если Истина может быть постигнута человеком, то этот человек будет среди тех, кто постигнет ее. Некогда – в те годы меня мучила тоска, подобная ноющей боли от старой раны, которая заставляет даже разумного человека ломать себе голову над чем угодно, над любым пустяком, – у меня были нелепые фантазии: вы первый будете смеяться над этим, как я сам смеялся потом; я думал, может быть, на пути в небытие есть дорожная станция, где на мгновение люди меньшего масштаба могли бы лицом к лицу встретиться с такими людьми, как вы, которым можно было бы поверить, из чьих уст можно было бы услышать: «Впереди надежда» или «Впереди пустота». Я говорил себе, что в этом случае я буду искать не Его, я буду искать Ингерсолла, или Пейна, или Вольтера. – Он уставился на сигарету. – Я жду вашего слова. Скажите мне то или другое. Я поверю.

Ингерсолл с минуту смотрел на судью. Потом сказал:

– Почему? Почему поверите?

Сигарета в пальцах судьи расползлась, он вновь осторожно скрутил ее, придерживая пальцами.

– Видите ли, у меня был сын. Последний представитель нашего рода. После смерти жены мы жили одни, двое мужчин в доме. Знаете ли, это был славный род. Я хотел, чтобы мой сын вырос мужественным, достойным его. У него был пони, на котором он все время катался. У меня есть фотография, там они оба; она служит мне закладкой. Часто, разглядывая фотографию или незаметно для них наблюдая, как они проезжают мимо окна библиотеки, я думал: Вот надежда моей жизни; о пони я думал: Какую ношу несешь ты бездумно, глупое животное. Однажды мне позвонили на службу. Кто-то увидел, как пони волочил за собой по дороге моего мальчика, запутавшегося в стремени. То ли пони лягнул его, то ли он, падая, ударился головой, я так и не узнал.

Он осторожно положил сигарету на скамейку рядом с собой и открыл портфель. Затем достал книгу.

– «Философский словарь» Вольтера, – сказал он. – Всегда ношу с собой книгу. Я книголюб. Так случилось, что моя жизнь была очень одинокой, может быть, потому, что я последний из моей семьи и, возможно, также и потому, что я республиканец, а служу в цитадели демократов. Я федеральный судья из Миссисипи. Отец моей жены был республиканцем. – И добавил торопливо – Я полагаю, что принципы республиканской партии стране всего пригоднее. Вы не поверите, но за последние пятнадцать лет моим единственным интеллектуальным собеседником был неистовый атеист, почти безграмотный, который не только презирал всякую логику и науку, но от которого, кроме всего прочего, еще и дурно пахло. Иногда, сидя с ним в моем кабинете влажными летними вечерами, я думал, что если, вернувшись к вере, он покончит со своим предубеждением против ванны, то мне простятся все мои грехи. – Он достал фотографию из книги и показал ее. – Это был мой сын.

Тот смотрел на фотографию, не двигаясь, не пытаясь ее взять. С коричневого потускневшего картона с серьезным и спокойным высокомерием смотрел мальчик лет десяти, сидящий верхом на пони.

– Он вообще все время ездил верхом. Даже в церковь (тогда я регулярно ходил в церковь. Я до сих пор хожу иногда, даже сейчас). Пришлось даже нанять слугу специально, чтобы… – Он задумчиво смотрел на фото. – После смерти его матери я больше не женился. А моя мать всегда хворала. Я мог выпросить у нее все, что угодно. Я мог уговорить ее отпустить меня босиком в сад под присмотром двух слуг, которые предупредили бы меня о приближении тетушек… Обычно я возвращался в дом, довольный собой, блистательно доказав свое мужество, но мое торжество продолжалось только до тех пор, пока я не входил в комнату, где она ждала меня. Я знал, что за каждую пылинку на моих ногах, за полученное мной удовольствие она будет платить мгновениями своей жизни. И мы, бывало, сидели в сумерках, как двое детей, она, держа мою руку и тихо плача, пока тетушки не входили в комнату с лампой.

– Ну, София. Опять плачешь. Скажи, в какую историю ты ему позволила втянуть себя на этот раз?

Она умерла, когда мне было четырнадцать; лишь к двадцати восьми я нашел себя и выбрал жену по своему вкусу; мне было тридцать семь, когда родился мой сын. – Он смотрел на фотографию, его глаза были полузакрыты, мешки под глазами испещрены бесчисленными морщинками, тонкими, как на гравюре. – Он все время ездил верхом. Это портрет их обоих, ведь они были неразлучны. Я имел обыкновение пользоваться этой фотографией как закладкой в фолиантах, где его и мою родословную можно проследить в наших американских анналах до десятого колена. И, по мере того, как непрочитанных страниц оставалось все меньше, у меня возникало чувство, будто я своими глазами вижу, как он во плоти скачет по длинной дороге, по которой уже странствовала его кровь, прежде чем она влилась в его жилы. – Судья по-прежнему держал в руке фотокарточку. Другой рукой он взял сигарету. Она совсем растрепалась; он приподнял ее немного, а потом застыл, будто не осмеливаясь поднести к губам. – Я жду вашего слова. Я поверю вам.

– Идите, ищите своего сына, – сказал тот. – Идите, ищите его.

На этот раз судья даже не шевельнулся. Держа фотографию и расползающуюся сигарету, он сидел неподвижно, казалось, вообще не дыша, в каком-то страшном оцепенении.

– И я найду? Я найду его?

Тот не отвечал. Тогда судья повернулся и посмотрел на него, сигарета совсем развалилась, и табак посыпался на вычищенные, блестящие ботинки.

– Это и есть ваше слово? Я сказал вам, что поверю.

Тот сидел, глядя под ноги, серый, неподвижный, почти бесплотный.

– Ступайте. Вы не можете оставить это так. Не можете.

По дорожке мимо них все время шли люди. Прошла женщина, неся ребенка и корзинку, молодая женщина в скромном, поношенном, но аккуратном чепце. Она повернула к мужчине, которого Мазершед назвал Ингерсоллом, свое простое, ясное, приветливое лицо и что-то сказала ему приятным, спокойным голосом. Потом она приветливо посмотрела на судью, в ее прямом взгляде не было самоуверенности, но не было и застенчивости, и прошла дальше.

– Ступайте. Вы не можете. Это невозможно.

Лицо его стало непроницаемым. По мере того, как он говорил, оно теряло всякое выражение.

– Невозможно, невозможно, – повторял он, будто в забытьи. – Невозможно.

– То есть, вы не можете сказать мне своего слова? Вы не знаете? Вы, даже вы не знаете? Вы, Роберт Ингерсолл? Роберт Ингерсолл?

Тот не шевельнулся.

– И это говорит мне Роберт Ингерсолл? В течение двадцати лет я преклонялся перед человеком, не более сильным, чем я сам.

Тот сказал, не поднимая глаз:

– Вы видели молодую женщину с ребенком, которая только что прошла мимо. Пойдите за ней. Вглядитесь в ее лицо.

– Молодая женщина. С ребе… – Судья посмотрел на него.

– Что же, понимаю. Я посмотрю на ребенка и увижу шрамы. Потом мне надо посмотреть в лицо женщины. И все? – Тот не отвечал. – Это ваш ответ? Ваше последнее слово?

Тот не шевельнулся. Верхняя губа судьи дрогнула. Резче обозначились мешки под глазами, казалось, отчаяние, тоска вспыхнули в последний раз, подобно угасающему пламени, и оставили на его лице последний отблеск в бледной гримасе, на мертвом оскале зубов. Он поднялся и спрятал фотографию обратно в портфель.

– И этот человек говорит, что был когда-то Робертом Ингерсоллом. – В его лице появилось выражение, которое можно было бы принять за улыбку, если бы не глаза. – Не испытания я искал. Я один из всех знаю, что ниспосланное нам испытание есть не что иное, как ложь, выдуманная людьми, чтобы оправдать перед собой и себе подобными собственную похоть и глупость. Не испытания я искал. – Зажав под мышкой палку и портфель, он свернул еще одну тонкую сигарету. – Я не знаю, кто вы, но не верю, что вы Роберт Ингерсолл. Мне не узнать истины, даже если это действительно вы. Во всяком случае, существует определенная безусловная закономерность, которую, справедлива она или нет, человек должен всегда иметь в виду, ибо только она одна позволит ему когда-нибуть умереть. Что я был, я есмь; что я есмь, я буду до тех пор, пока не наступит мгновение, когда меня не станет. И потом меня никогда не будет. Как это происходит? Non fui. Sum. Fui. Non sum (Меняне было. Я есмь. Я был. Меня нет (лат.)).