Текст книги "В те дни на Востоке"

Автор книги: Тимофей Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Миронов подал сигнал оркестру. И как только раздались звуки, направился к машине. Оркестр смолк. В наступившей тишине все услышали рапорт командира полка.

Выслушав Миронова, комдив окинул взглядом полукилометровый строй, громко поздоровался.

В ответ громыхнуло:

– Здравия желаем, товарищ полковник!

– Поротно мимо трибуны шагом марш! – скомандовал Миронов. Грянул оркестр. Замаршировали роты.

Пока бронебойщики выходили на центральную дорожку, Незамай выравнивал строй, наказывал солдатам тверже держать на плечах винтовки, соблюдать интервалы между рядами. При построении он учел и рост, и выправку, и выучку. Слабых рассортировал между сильными.

Некоторые изъяны были скрыты. Но успех еще зависел от старания солдат. Незамай использовал и этот фактор.

– Не подведем роту, голубчики! Не уроним в грязь лицом!.

Трудно сказать, или постарались солдаты, или командование сделало скидку, только противотанковая прошла без замечаний. Незамай от радости объявил благодарность всему личному составу.

Второй раз нужно было пройти повзводно, с песней, без музыки.

Незамай первым пустил взвод Воронкова, считавшийся лучшим, последним – взвод Арышева.

Анатолий беспокоился. Неужели вернут его взвод? Так делали, если бойцы показывали плохую строевую выучку. Но ведь за то время, как он стал командовать, солдаты немного подтянулись. Значит, не должны подвести.

– Как, товарищи, не подкачаем?

– Нет! – дружно отозвались бойцы.

– Только всем петь. Ясно?

Прошли последние подразделения третьего батальона. К трибуне направился первый батальон. Полк замкнулся в цепь, связанную из мелких колец‑взводов. Над плацем стоял гвалт разноголосых песен.

Сидоров с Дороховым приблизились к трибуне. Высоко подняв голову, едва касаясь носками сапог земли, комбат не шел, а летел на длинных ногах. За ним в колонне шагали офицеры впереди своих взводов. Еще минута, и противотанковая выступит на вторичное испытание.

Трогается взвод Воронкова. За ним выступает Быков. Илья Васильевич частит, не «тянет» носок. Получается у него как‑то не по‑военному. Зато солдаты идут хорошо.

Арышев подает команду.

– Взво‑од! – и обрывает резким движением руки. – Марш! Круто повернувшись, командует на ходу, сверяя шаг:

– Раз, два, три!

Степной затягивает: «Фашисты‑людоеды…»

Арышев полуоборачивается, подтягивает запевале, и песня громко несется по плацу.

«Молодцы, – радуется лейтенант, высоко поднимая ноги и энергично работая руками. – Только бы не спутали шаг».

Вдруг он замечает усмешку на лице комдива. Миронов что‑то кричит, машет рукой, словно кого‑то подгоняет.

«Отстают», – догадывается Арышев. Ему хочется обернуться, взглянуть на бойцов. Вдруг песня, точно натянутая струна, оборвалась, заглохла.

Что случилось?

Лейтенант оборачивается. Половина взвода шагает в ногу, а последние ряды спутались, растянулись. Шумилов и пухловатый боец Примочкин, свалив назад винтовки, плетутся позади всех.

Арышев отходит в сторону, пропускает взвод.

Подбегает Незамай, останавливает солдат. Лицо красное, голос истеричный.

– Разгильдяи! Подвели всю роту! Дослужились, дошли до ручки – в ногу ходить не умеют. Стыд! Позор! А ты уж не мог сделать, как я говорил, – взглянул Незамай на Арышева. – Эх, голубчик, теперь сам расхлебывай, что заварил!..

Анатолию больно и противно слушать Незамая. Обидно не за этот провал, а за попытку избежать его нечестным путем. Хорошо, что он не оставил «разгильдяев» в казарме. Может, взвод и не провалил, но тогда он не знал бы, за кого браться. А теперь все вскрылось.

Глава пятая

Так уж, видно, устроена жизнь людская: через трудности и преграды, через оплошности и ошибки проходит человек и от этого растет, мужает, умнеет.

Многому научил Арышева смотр, но главное, показал истинное лицо Незамая, который хотел толкнуть его по неверному пути.

Вернувшись в землянку после обеда, задумчивый и молчаливый, Арышев лег на топчан. Воронков, чувствуя его душевное состояние, тоже молчал. Но Быкову хотелось поговорить, успокоить товарища.

– Вы сильно‑то не расстраивайтесь, Анатолий Николаевич. Неудачи поначалу у всех бывают. Поработаете ладом и увидите другой результат. А Незамая не послушали – хорошо сделали, совесть чиста.

«Верно, – думал Анатолий. – Надо поработать». Вспомнилась где‑то вычитанная фраза: «Не опускать рук при первой неудаче, и если она случайна, преодолеть, а если закономерна, извлечь урок».

В памяти стояли плетущиеся в хвосте бойцы со сваленными назад винтовками.

«Примочкин говорит, что освобожден от занятий. Но это нужно проверить. А Шумилов – грубиян и лодырь. Надо что‑то с ними делать, какие‑то меры принимать. Пойду в казарму. Комсомольцев соберу, побеседую».

Поздно вечером после комсомольского собрания Арышев с Дороховым возвращались в свои землянки. Стояла тишина. Над сопками висели крупные звезды.

– Кажется, собрание было дельное, – неторопливо, раздумчиво говорил замполит батальона.

– Сегодня я двух зайцев убил, – признался Арышев. И рассказал о Примочкине, который притворялся больным, как он ходил с ним в санчасть. – И что вы думаете? Симулянт. Вот и верь человеку.

– Верить, конечно, надо, только не всякому. Шумилов вон тоже считал себя правым, а как взяли в оборот, по‑иному заговорил. Взвод у вас хотя и отстающий, но есть в нем и хорошие бойцы. Беда в том, что полк у нас недавно сформирован взамен отправленного на фронт. Кадровых солдат мало, больше из запаса и молодые. Приходится заново сколачивать подразделения. Но сейчас мы уже не то, что были полгода назад. А вот когда я прибыл, многие даже из винтовки не умели стрелять. Мне, как офицеру запаса, тоже туго пришлось.

До войны Дорохов работал председателем промартели. В армию пошел добровольцем, когда немцы рвались к Москве. Там в должности политрука роты и принял он боевое крещение. Во время освобождения Вязьмы был тяжело ранен и эвакуирован в Сибирь. Около года пролежал в госпитале. Когда выздоровел, направили на Восток. В зимние бураны он прибыл в полк. Батальон еще не был полностью укомплектован, но уже занимался боевой подготовкой. Дорохов не стал скрывать от комбата, что хотя имеет офицерское звание и был в бою, но армейскую работу по существу еще не знает. Сидорову по душе пришелся этот простой, чуткий человек. Он поселил его в своей землянке. Несмотря на различие возрастов, они стали друзьями.

– Теперь я освоился, – продолжал Дорохов. – А вы не скучаете на новом месте? Должно быть, любимая где‑то осталась.

– Некогда было еще скучать, – сказал Анатолий, но о любимой умолчал.

– А я вот все о фронте думаю. Тяжелые бои идут, особенно под Ленинградом. Немцы систематически обстреливают город. Погубят, варвары, все ценные памятники русской культуры…

Дорохов остановился около тропки, ведущей к его землянке.

– Заходите как‑нибудь, я один живу. Комбат недавно женился и ушел от меня. Тоскливо иногда бывает, долго не могу уснуть. Я ведь вроде вашего Шумилова, писем не получаю. Жена с дочкой от бомбежки, а сын в бою погибли… Так не стесняйтесь, заходите.

– Спасибо, товарищ старший лейтенант, зайду.

Анатолий искренне сочувствовал этому человеку. «Я ведь вроде вашего Шумилова писем не получаю». «Эх война, война, сколько жизней исковеркала!»

Лейтенант шагал к своей землянке. Из темноты донеслись звуки баяна. Кто‑то с душой напевал:

Не погаснет без времени

Золотой огонёк…

Мысли Анатолия вернулись к той, о которой умолчал. «Где она сейчас? Что делает: сидит за книгой или уже служит в армии?»

…Анатолий познакомился с Таней прошлым летом. В один из выходных дней он с товарищем по училищу отправился в городской сад. Товарищ был уже знаком с девушкой и попросил ее прийти с подругой.

– Только ты будь посмелее. Это им нравится, – поучал он Анатолия.

– Она, конечно, танцует, а я, к сожалению…

– Ничего, и ты научишься.

И всё же Арышев волновался: как он должен себя вести, что говорить?

Подруги уже ожидали их у входа в горсад.

– Вон та, беленькая, – сказал товарищ. – Таней звать… Анатолий увидел стройную девушку со светлыми, как лен, волосами, и его охватила робость.

– Знакомьтесь. Мой приятель, без пяти минут лейтенант, – отрекомендовал товарищ.

Анатолий назвал свое имя, подал руку.

Девушка вскинула на него серые, с голубинкой глаза, проговорила:

– Очень приятно.

Анатолий уловил в ее голосе мягкую картавинку. «А губы не накрашены. Видно, не модница».

Они вошли в сад. Товарищ рассказывал о том, как они собирались в увольнение.

– Старшина так придирался! Заставил меня дважды драить парадно‑самоволочные сапоги, а Толю – перешивать белый подворотничок.

– Строгий он у вас, – заметила Таня.

– Как все старшины. Не зря говорят: «Бог создал отбой и тишину, а черт – подъем и старшину».

Девушки заразительно смеялись, а товарищ еще больше забавлял их прибаутками. Но вот он удалился со своей подругой, и Анатолий остался наедине с Таней. Взять ее под руку у него не хватило смелости. Они шли по аллейке. Пока Анатолий раздумывал, о чем говорить, Таня спросила:

– Вы были в нашем институте?

– Нет… Не успел еще.

– У нас одни девушки остались. Все ребята на фронт ушли.

– Тоскуете?

– Еще бы! Как‑то однообразно стало.

– Так же, как у нас без вас, – улыбнулся Анатолий.

Он немного осмелел. Ему тоже захотелось рассказать о своей армейской жизни.

– Не верится, что я в городском саду! – растроганно сказал он.

– Почему? – удивилась Таня.

– За два года службы на границе так от всего отвык! А девушек только в кино видели. Вот где я научился, как говорят, Родину любить.

– Вдали от Родины нам отчий край дороже! – продекламировала Таня.

Анатолию нравилось, что она любит стихи.

– Давайте посидим, – предложил он.

Они опустились на скамейку с высокой выгнутой спинкой под развесистыми тополями. Веяло свежестью, ароматом цветущей сирени, акаций. С танцевальной площадки донеслись звуки вальса.

Таня встрепенулась, как птица, готовая улететь.

– Лучше пойдемте танцевать.

Анатолий боялся признаться, что не танцует.

– А может, посидим? Мне так‑хочется с вами говорить, говорить.

– Пожалуйста. Я с удовольствием буду слушать.

Она полуобернулась к нему, положила локоть на спинку скамейки, слегка склонила голову. Льняные прядки завитками упали на виски. Глаза искрились.

Анатолий совсем осмелел, разговорился.

– Я ведь тоже когда‑то студентом был.

– Да? А где вы учились?

– Есть такой в Западной Сибири старый студенческий город…

– Томск? – быстро догадалась Таня.

– Вот в нем я и учился. И тоже в педагогическом. Только, к сожалению, два месяца – в армию призвали.

Таня поджала губы, задумалась.

– Я, наверное, скоро оставлю институт.

– Почему? Тяжело учиться?

– Нет, в армию собираюсь. Уже ходила с подругами в военкомат. Пока не берут. Сейчас учусь на курсах медсестер. У нас многие желают пойти добровольцами. А вы еще не были на фронте?

– Тоже буду проситься после окончания училища. У Тани загорелись глаза.

– А может такое случиться? Где‑нибудь на фронте к вам в роту прибывает некая медсестра и докладывает: «Товарищ лейтенант, сержант Тихонова прибыла в ваше распоряжение».

Она вскинула ладонь к виску, словно ждала от него каких‑то указаний.

– Вольно, вольно, «товарищ сержант!» – ответил Анатолий. – Пойдемте танцевать. Только с условием – вы меня учить будете…

Глава шестая

Был конец мая. В забайкальских степях закончился период весенних затяжных ветров. Установилась тихая, ясная погода. Сопки покрылись реденькой травкой, а пади походили на высохшие озера с буйно растущей зеленью. Чаще стали выпадать дожди с грозами. А по утрам, когда всходило солнце, на степь опускались белесые туманы и таяли, растекаясь обильной росой.

В эти дни по одноколейному пути из Харбина на станцию Маньчжурия шел небольшой пассажирский поезд. В вагоне‑ресторане около окна сидела черноволосая девушка с тонкими чертами лица и, раскуривая сигарету, любовалась открывавшимся за окном пейзажем. Перевалив Большой Хинганский хребет, поезд мчался по равнинам и падям. Реже стали встречаться леса. А после Хайлара потянулись широкие степи и невысокие сопки.

Чем‑то знакомым, родным повеяло на Евгению при виде этих мест. Вспомнилось далекое детство. Тогда ее увозил в Маньчжурию дядя, читинский купец Пенязев, спасаясь от революции. Отца, офицера колчаковской армии, она почти не помнит. В памяти остался лишь желтый ремень с портупеей. Сидя на коленях отца, она любила расстегивать портупею и вытаскивать хрустящий ремень из‑под погона, а затем по‑своему застегивать.

Детство и юность Евгении прошли в Харбине. Она училась в гимназии Дризуля, где допускались некоторые вольности со стороны учителей как в отношении посещаемости, так и в оценке знаний учащихся.

Евгения тоже пользовалась этими «вольностями». Прилежанием она не отличалась, хотя и быстро схватывала материал. В те годы она зачитывалась романами российского эмигранта, жившего в Польше, Брешко‑Брешковского. Любимым ее героем был майор Бейзым – смелый, хитрый, неуловимый. Много раз совершал рейды за кордон и всякий раз выходил невредимым, а советские чекисты оставались в дураках.

Любила Евгения и стихи. Властительницей дум ее была харбинская поэтесса Марианна Колосова, которая взывала к мести «за поруганную Россию». Евгения заучивала многие ее стихи. Особенно бредила «Следопытом»: «Ты весь в крови, и ты устал от крови, и все‑таки твоя стихия – кровь!» Таким и должен быть борец с большевизмом.

Но больше всего оказал на нее влияния Родзаевский, создавший в Харбине фашистскую партию из русской молодежи. На всю жизнь запомнила она его выступление в гимназии.

– Ничто так не ценится в Японии, как воинская доблесть, как презирающий все опасности и смерть героизм воина, который может принести свою жизнь на алтарь отечества. Священная обязанность российской молодежи – следовать благородному примеру японских воинов‑самураев. У нас нет родины, зато есть верные друзья, которые помогут нам обрести свое государство. Но для этого мы должны выработать в себе непоколебимую стойкость, чтобы бороться с красными врагами…

Голос его рокотал, переходил на истерический крик. Горели неистовым блеском глаза, а резкие жесты как бы дополняли, усиливали его речь.

Когда Родзаевский смолк, зал потрясли рукоплескания. Евгении казалось, что крикни он: «За мной, друзья!» – и все пошли бы.

Она уверовала в эту борьбу. После гимназии вступила в женскую секцию фашистской партии. Ее учили стрелять из винтовки, нагана, маршировать на парадах. До этого Евгения увлекалась музыкой, играла на рояле, в домашних концертах неплохо исполняла старинные романсы, пользовалась успехом на благотворительных вечерах. Теперь ее меньше стали занимать музыка и пение. Она больше отдавала времени подготовке к борьбе «за грядущую Россию».

Когда об этом узнал Родзаевский, он выразил Евгении свое неудовольствие, сказал, что ее вокальные способности нужны для борьбы. И предложил ей выступать в фашистском клубе после лекций.

Евгения блестяще справлялась со своей ролью. В клуб больше стало ходить молодежи. Сверстники расточали ей похвалу. Но Евгения боготворила Родзаевского. Обожала его, подражала ему.

У «вождя» же были далеко идущие цели. Однажды он вызвал ее к себе в кабинет. Там сидел японский офицер с одутловатым лицом и притворно ласковыми глазами.

– То, о чем мы с вами будем говорить, Пенязева‑сан, должно остаться в глубокой тайне, – вкрадчиво предупредил японец.

Евгения ответила легким кивком и вся превратилась в слух.

– Госпожа Пенязева, – начал Родзаевский, не сводя с нее цепких глаз, – вы уже знаете, что цель нашей партии – борьба с большевиками. Один из методов этой борьбы мы хотим предложить вам.

Евгения затаила дыхание. Она еще не имела представления ни о каком методе. Знала только, что Япония готовится к войне с Россией. А вот что может сделать она, ей было неведомо.

– У вас блестящие возможности оказать помощь ниппонскому командованию и прославить себя. Это будет высоко оценено властями Маньчжоу‑Ди‑Го[3].

Евгения слушала фашистского вождя и все еще не понимала, к чему он клонит. Возможно, речь пойдет о ее устройстве на работу в японскую военную миссию. Ведь некоторым русским выпало такое счастье. И она бы не отказалась.

– Нам известно, – продолжал Родзаевский, – что ваш отец погиб от рук красных палачей в Чите.

– Да, – подтвердила Евгения. – Вместе с папой арестовали маму. Я, конечно, плохо помню.

– Но вы, надеюсь, не простили красным, и если бы предоставилась возможность отомстить…

– О, за мать и отца у меня бы не дрогнула рука!

– Прекрасно! Я знал, что вы решительная. Такие нам нужны. Когда Гитлер займет Советский Союз по Урал, а японские войска вступят в Сибирь, мы установим свою власть. Но за это надо бороться, выведывать тайны врага. Если вы думаете посвятить себя этой борьбе, мы будем вас готовить.

Евгения догадалась: ее хотят учить на разведчика. А что, это должно быть так романтично! Жить где‑то среди врагов, добывать ценные сведения и передавать в нужные руки. Конечно, это связано с большой опасностью, зато чертовски интересно!

– Как вы смотрите на наше предложение, госпожа Пенязева? – Родзаевский не сводил с нее ястребиных глаз. И Евгения, польщенная доверием фашистского вождя, ответила так, как сама не ожидала:

– Во имя новой России я готова пойти на все, если даже это будет угрожать моей жизни!

– Умница! – не удержался от похвалы Родзаевский. – У вас будут вопросы, Судзуки‑сан?

Японец осклабился и заговорил голосом мягким и учтивым, изображающим крайнюю доброжелательность.

– Госпожа Пенязева хорошо представляет себе тот путь, по которому предстоит пойти, или это только слова? Я по‑отечески должен предупредить, что миссия, которая на вас возлагается, очень ответственная. Это будет связано с разными трудностями, риском для жизни. Возможно, вам придется не одной спать…

– Я на все готова, господин капитан.

Да, тогда она была слишком наивна, не представляла себе ту опасность, на которую решилась. А теперь чем ближе подъезжала к границе, тем больше волновалась: а вдруг кончится неудачей переход рубежа или она провалится потом?… Конечно, ее ко многому подготовили, но люди остались для нее загадкой. Правда, они такие же русские, как она, и в то же время чем‑то отличаются от нее. А чем, этого она не знает… Как все сложно и непостижимо! Может, ей не следовало бы связываться с разведкой, а спокойно жить в Харбине? Вспомнилась двоюродная сестра, которая не советовала ей вступать в фашистскую партию, уговаривала посвятить себя искусству. Но такая безмятежная жизнь не устраивала Евгению. Она жаждала романтики, приключений, связанных с опасностью, с борьбой.

…Вечером поезд прибыл на станцию пограничного города Маньчжурия. Остановился около одноэтажного вокзала. На перроне стояло десятка полтора встречающих, Евгения наблюдала из окна, не выходила из вагона, ждала: кто‑то должен ее встретить. Не зря же давала телеграмму.

К вагону приблизился солидный господин в синих галифе, пиджаке и шляпе. Он поднялся на подножку и вошел в вагон. Это был Жолбин.

– Госпожа Пенязева? – учтиво улыбнувшись, спросил он. Евгения кивнула.

– Очень приятно. Давайте ваши вещички.

Евгения увидела, что одного уха у него не было. «Видно, в гражданскую войну пострадал».

Жолбин взял чемодан и что‑то тяжелое, упакованное в рюкзак. Они вышли на перрон. Неподалеку стояло несколько извозчиков‑китайцев. Жолбин подозвал одного, посадил гостью и пристроился сам.

Через несколько минут Евгения уже сидела в кабинете Ногучи. Капитан расспрашивал о жизни в Харбине, рассказывал о пограничных делах. Евгения, покуривая, внимательно слушала своего шефа. Отныне она будет выполнять только его указания, подчиняться только его воле.

– Сегодня вы устали, отдыхайте, а завтра мы ознакомим вас с заданием.

Глава седьмая

В воскресный вечер в клубе части демонстрировался фильм «Разгром немцев под Москвой». Клуб был переполнен. Солдаты сидели на полу перед экраном, стояли в проходах, а у дверей строили «баррикады» до самого потолка. Всем хотелось увидеть побитых завоевателей.

После кино были объявлены танцы. В зале сдвинули скамейки. Веселов пробежал пальцами по перламутровым клавишам баяна, настраиваясь на вальс. Закружились офицеры, замелькали гимнастерки, кителя, и только изредка привычное однообразие нарушали женские фигуры.

Арышев сидел около Веселова, наблюдал за танцующими. Мимо проплыла крутобедрая дама в ярком шелковом платье. Ее медленно кружил краснощекий капитан, начальник продовольственно‑фуражного снабжения Пильник. Он разопрел, будто вез тяжелый непосильный груз.

Низенькая пышка повар Капка танцевала с Воронковым. Взглянув на Анатолия, Александр Иванович подмигнул ему, мол, веселиться надо, а не скучать. Но танцевать было не с кем, да и не нравились ему здешние партнерши. Разве что эта, стройная блондинка в сиреневом платье, что кружилась с комбатом. Это была врач, жена капитана Сидорова.

Анатолию вспомнился городской сад, Таня.

Таня… Где она сейчас? Может, в эти минуты тоже вспоминает о нем. Война свела их и разлучила.

Внимание Арышева привлек Померанцев. Изящный, как всегда, адъютант плавно выписывал красивые фигуры, легко придерживая за талию стройную девушку с солдатскими погонами на гимнастерке, связистку Нину. На голове ее лихо сидела пилотка, из‑под которой на плечи падали темно‑русые волосы. Нину все уважали в полку – она Прекрасно пела, Веселов посвящал ей свои стихи. И теперь он ревниво посматривал на Померанцева, когда тот наклонялся к лицу Нины и что‑то шептал.

Когда смолк баян, несколько офицеров подошли к Веселову. Одни просили сыграть танго, другие – фокстрот.

Потом около Кости села связистка Нина. Обмахиваясь платочком, точно веером, спросила:

– Почему не танцуешь?

– Ас кем? Ты ведь «словно Ева, спряталась от бога за кустом».

– Кто же по‑твоему должен приглашать?

– По обычаям военного времени – приглашают женщины.

– Хватит зубы мыть. Лучше сыграй фокстрот.

– Могу заказать, если со мной будешь танцевать… Насвистывая веселый мотивчик, к Арышеву подошел Померанцев, покровительственно подал руку.

– Как, земляк, жизнь молодецкая? Привыкаешь к здешним красотам?

Патефон заиграл «Дядю Ваню». Танцоры мигом расхватали партнерш. У Воронкова кто‑то умыкнул Капку. Адъютант тоже остался с носом: Нина пошла танцевать с Веселовым. Померанцев с минуту понаблюдал за ней и снова взглянул на Арышева.

– Значит, дела у тебя идут. Я думаю, с Незамаем жить можно, мужик безвредный.

– Смотря для кого.

Но Померанцев эти слова пропустил мимо ушей.

– А что касается солдат, то как ни старайся, все равно с ними в люди не выйдешь.

– Говорят, ты не очень‑то старался.

– Ванькой‑взводным я не собирался долго работать. – Померанцев обернулся, кого‑то отыскивая. – Эх, жизнь бекова – пригласить некого! То ли дело в командировке! Придешь в клуб, глаза разбегаются, не знаешь, какую выбрать.

– А как у тебя с Соней? – спросил Анатолий. В училище Иван знакомил его с одной из своих подруг.

– Все рассохлось.

– Почему?

– Есть причина. Приезжаю однажды к ней, вот уже отсюда. Стучу в дверь. Открывает какой‑то военный, а из‑за спины его выглядывает‑моя Сонечка.

– Ты тут же выхватываешь пистолет, – перебил его Воронков. – Соня падает на колени, начинает тебя умолять, и твое благородное сердце прощает ей все грехи.

– А может, он предпочел другой вариант, – вставил Арышев. – Его собрат по оружию предложил ему сесть за стол, выпить с ним, и все кончилось миром.

Померанцев обиделся.

– По‑вашему, я не офицер, а тряпка, чтобы простить такое!

– Значит, не простил? – нарочито удивился Воронков. – Напрасно…

– Почему напрасно? – не понял Иван.

– Тогда бы вы с ней были квиты. Вспомни, сколько ты ей изменял..

– На это у него память короткая, – сказал Анатолий. В глазах Померанцева вспыхнули колючие искорки.

– Знаешь что, земляк, я тоже острить умею! – И тут же удалился.

– Ловко мы его отбрили! – смеялся Воронков. – А то расхвастался, Дон Жуан нашелся! Привык по командировкам разъезжать. Ванькой‑взводным он, видите ли, не собирался работать. Ну, тип!

Они уже собрались уходить, когда в клуб вбежал дежурный по полку и громко прокричал:

– Трево‑о‑га!

Музыка оборвалась, и все хлынули к выходу.

В казарме, куда прибежали Арышев с Воронковым, солдаты уже были подняты на ноги. Быков с вещевым мешком за плечами и противогазом на боку беспокойно ходил и поторапливал бойцов, которые надевали снаряжение, брали оружие из пирамид.

От суматошного движения людей пламя коптилки над тумбочкой дневального трепетно билось, бросая на стены расплывчатые тени. Слышались топот ног, команды сержантов.

Арышев увидел своих «рязанских». Данилов нес от пирамиды противотанковое ружье, а Вавилов – сумки с боеприпасами.

– Неужели самураи напали? – услышал лейтенант голос Данилова.

– Черт их знает, – ответил Вавилов.

– Может, диверсанты?

– Там увидим…

Этот хладнокровный разговор вселил в Арышева уверенность в своих бойцов. «Ничего, дадим отпор. Ребята неплохие, хоть и мало я поработал с ними».

Старков доложил о готовности взвода к выступлению. В строю были все, кроме Примочкина.

– Опять что‑то делает у старшины, – показал Старков на каптерку.

«Никак не сдается, – досадовал Арышев. – Пойду доложу командиру роты».

Как раз в казарму вошел Незамай. Полевая сумка его не застегивалась. Из нее высовывалось полотенце. Не успел он пройти в канцелярию, как прибежал посыльный и вызвал его в штаб батальона.

Сидоров знакомил командиров рот с обстановкой. Из его слов Незамай понял, что в районе высоты Каменистой японцы нарушили границу. Необходимо выступить на помощь пограничникам.

– Основным силам батальона, – приказывал комбат, – выйти через пятнадцать минут, головной походной заставе – через десять. Начальником заставы назначаю командира противотанковой роты.

Незамай поправил на коленях сумку и устремил взгляд на комбата.

– Ночь сегодня темная, пасмурная. Ориентироваться по компасу и карте будет трудно. Но думаю, что Семен Иванович у нас хорошо знает местность и сумеет провести батальон коротким путем.

– Эту сопку я с завязанными глазами найду, – сказал Незамай, польщенный доверием комбата.

Вернувшись в казарму, Незамай вызвал взводных командиров, коротко объяснил обстановку.

– Первый взвод идет со мной в головной походной заставе. Остальные – в составе батальона. Готовы бойцы, товарищ Арышев?

– Готовы. В строю отсутствует только боец Примочкин.

– А где он?

– Опять старшина забрал его к себе.

– Черт настырный! – вскипел Незамай и тут же вызвал Цело‑бенка.

– Что, у тебя опять Примочкин заболел? – спросил Незамай.

– Вин требуется мне боеприпасы грузить.

– Тогда договаривайтесь с командиром взвода и не мутите воду. Целобенок что‑то буркнул и ушел в каптерку. Вскоре оттуда вышел Примочкин, взял из пирамиды оружие и встал в строй.

Тем временем у казармы собрались все спецподразделения. Незамай выдвинул вперед дозоры, и головная застава двинулась по дороге через стрельбище.

В степи гулял ветер, пронизывая насквозь. Дождя пока не было, но он ожидался с минуты на минуту, так как небо заволокло сплошными тучами.

За стрельбищем Незамай свернул в лощину, в сторону границы. Арышев шагал впереди своего взвода. На душе было тревожно. Вот и подошло время встретиться с японцами. Сейчас, видно, пограничники ведут с ними бой. А может, они уже просочились на нашу территорию.

Позади шагал со своим отделением Веселов. В голове его еще звучали вальсы, которые он играл в клубе. Вспоминался разговор со связисткой Ниной. В этот вечер она была весела и ласкова с ним. Хотелось сочинить для нее стихотворение. Но обстановка была далеко не поэтическая.

Ветер стих. Полил дождь мелкий, но спорый. Темнота еще больше сгустилась. Арышев решил проверить бойцов. Взвод немного растянулся. Позади всех шагал Примочкин. Он согнулся под тяжестью походного снаряжения. Лопатка сбилась у него назад, прыгала на ремне, как счетчик, отсчитывала шаги.

– Устал? – спросил лейтенант. Солдат молчал.

«Не сознается. Значит, дойдет».

Нелегко было и «рязанским», которые несли на плечах бронебойку и увесистые сумки с боеприпасами. Коротыш Вавилов с трудом переставлял ноги, но его выручал могутный Данилов, тянул ружье вперед.

А дождь все лил и лил.

Солдаты устали, ждали привала. Но Незамай не давал отдыха. «Кровь из носу, а к пяти утра должны быть у Каменистой», – внушал он себе.

Головная застава поднималась на склоны, опускалась в лощины, шагала по равнине. Где они шли, знал только один Незамай.

…Под утро дождь перестал. В поредевшей мгле угадывалась высота Каменистая. Поступила долгожданная команда: «Привал!»

Арышев поспешил в голову заставы. Там уже собрались все командиры. Незамай беседовал с двумя пограничниками. Они рассказали, что ночью в схватке с двумя группами было убито несколько нарушителей. Но некоторым удалось скрыться.

Пока подходили основные силы батальона, Незамай послал в разные места разведчиков, чтобы осмотрели окрестные лощинки и распадки.

Старков с Шумиловым тоже получили задание. Подойдя к оврагу, поросшему густой травой, они заметили в одном месте отлогий склон. Трава к нему оказалась примятой. Видно было, кто‑то проходил здесь. Они пошли по следу. Около полукруглого валуна, там, где склоны поднимались круче, Старков увидел надломленный стебель полыни. А дальше, на песчаном грунте, обнаружил отпечатки сапог. Следы, прибитые дождем, вели в глубь оврага.

Разведчики внимательно осматривали местность. Трава в этом месте не росла. Лежали голые камни. Следы терялись. Старков посматривал на склоны по сторонам. Они были высокие, обрывистые. Местами на них образовались террасы, поросшие бурьяном.

«На такую стену не заберешься, – рассуждал Старков. – Значит, «они» ушли дальше».

Разведчики прошли еще сотню метров. Распадок кончился. Следов здесь не оказалось.

– Может, мы ищем ветра в поле, – сказал Шумилов. – Мало ли кто и когда здесь проходил.

– Нет, Кеша, следы свежие. Меня на этом не проведешь. Идем обратно.

Они подошли к тому месту, где лежали камни. Присев на валун, начали свертывать папироски. Старков посматривал на небо. Утро разгуливалось. На востоке сквозь поредевшие облака проглянуло солнце. Но в распадке еще было сумрачно.

Старший сержант не переставал тревожиться.

– Надо еще верхом обойти овраг. Может, «они» поднялись по стене и ушли в степь. Небось, всяким хитростям научены.

– Идем, осмотрим, только потеряют нас.

– На такое дело время не надо жалеть.

Старков бросил окурок, придавил сапогом, встал. Послышался стук падающего предмета. Они увидели небольшой камушек, сорвавшийся со стены. Так бывает в тайге, когда с кедра падает задетая белкой шишка.

На скале виднелась терраска, густо поросшая бурьяном.

– Посмотри‑ка вот с этой стороны, – показал Старков.