Текст книги "В те дни на Востоке"

Автор книги: Тимофей Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

– Не горюй, милый, – она поцеловала его в щеку. – Побеждает тот, кто умеет ждать. Помни это всегда.

…Лейтенант закрыл книгу, взглянул в окно. Широко расстилалась степь, уже виденная им много раз. Но всякий раз он находил в ней что‑то особенное, присущее времени года. В этот солнечный мартовский день степь была покрыта тонкой корочкой ноздреватого льда, который днем подтаивал, а ночью застывал. И от этого степь казалась студено‑синей, а вершины сопок уже пестрели темными проталинами. Кончились бураны, яснели дали. Близилась весна.

Слева впереди вырисовывался силуэт пятиглавой горы. Поезд катился под уклон. Следующая станция – конечная.

Арышев положил книгу в чемодан, одел шинель. «Что нового в полку? Илья Васильевич, видно, заждался. А Померанцев все на заставе, ждет, когда выйдет из госпиталя Женя. Кто же все‑таки ее ранил?»

На перроне стояло несколько военных из комендантского надзора. Но из своей роты Арышев никого не встретил. До полка пришлось добираться на попутных подводах. Первым делом он заглянул в штаб, к Воронкову. Того на месте не оказалось. Как сообщили писари, теперь он не лейтенант, а старший лейтенант и не помнач‑штаба, а начальник штаба.

«Что же со Смирновым? – удивился Анатолий. – Неужели проштрафился?»

В кабинете начальника штаба сидел за столом Воронков, что‑то писал. Анатолий начал докладывать, но тот вышел из‑за стола и заключил его в свои могучие объятия.

– С повышением, Александр Иванович!

– А тебя – с успехами на соревнованиях! – Успехи не мои, коллективные.

– А Старков с Шумиловым? Не скромничай, я же читал газету.

Они сели: Воронков – на свое место, Арышев – у стола. Анатолий достал пачку «Беломора», угостил товарища. Выпустив изо рта дымок, Воронков прищурил глаза, задумался.

– А у нас ведь в полку ЧП. Не слышал еще?

– Нет, а что случилось?

– Ужасное, невероятное… Жена Померанцева оказалась шпионкой.

– Да вы что?

– Арестовали ее. А Иван, как узнал об этом, так в ту же ночь бежал с заставы в Маньчжурию.

Анатолий приложил ладонь к щеке и застонал, как от зубной боли:

– Мерза‑а‑вец! Предать Родину – в голове не укладывается.

– Нас тут за него основательно потрясли: начальника штаба отстранили от должности, командиру полка – строгий выговор. Словом, всем досталось и еще достанется.

– Сколько времени скрывал человек от людей свою черную душу и вот раскрыл, – негодовал Анатолий. – Лучше бы пулю пустил себе в башку, подлец!

– А он, чтобы спасти свою шкуру, пустил пулю в Примочкина, который сопровождал его при проверке постов.

Арышеву жалко было солдата. Какой сложный путь прошел он, чтобы понять свои ошибки, и вот нет его.

– Да‑а, грустно и гнусно. – Воронков загасил папиросу, за чем‑то полез в стол. – Илья Васильевич тут без тебя замотался. Но сейчас он не один. Три дня назад я направил к нему в роту двух младших лейтенантов.

– Спасибо, Александр Иванович… Пойду в казарму. Шибко соскучился по людям. – Арышев встал, взял чемодан.

– Что‑нибудь купил? – спросил Воронков.

– Несколько книг для Дорохова.

– Вот будет рад! У него же скоро целая библиотека соберется.

– Конечно, почти весь батальон читает.

Арышев вышел из штаба. В пади было тихо. Пригревало яркое солнце. Но радостное настроение Анатолия омрачило предательство Померанцева. «Где он сейчас? Неужели не кается? Ничего, земляк, мы еще с тобой встретимся. От расплаты тебе не уйти».

Часть вторая Расплата

Глава первая

Как ни рисуют в своем воображении прелести капиталистического мира, как ни обольщаются ими жаждущие вкусить райскую жизнь, а когда окажутся в ней, то все выходит не так, как им представлялось, все иначе.

Когда‑то на заставе Померанцев думал, что его с радостью примут за рубежом, легко поверят тому, что он расскажет о себе. И для него наступит необыкновенная жизнь.

В действительности получилось другое.

Когда Ивана привели с границы в особняк Ногучи, то сразу же содрали полушубок, валенки и надели наручники. В подвальном помещении около низенького стола он увидел человека с худым восковым лицом, в желто‑зеленом мундире. Положив ладони на эфес сабли, Ногучи надменно посматривал из‑под очков прищуренными глазами. По сторонам его с холодными лицами стояли младшие по службе.

Иван боялся поднять глаза. Руки его сжимали наручники, а тело пронизывала дрожь: что теперь будет с ним?

– Расскажите, кто вы есть, зачем пожаловали? – тихим голосом заговорил Ногучи по‑русски.

Померанцев вскинул голову, услыхав родную речь.

– Я – советский офицер, муж Евгении Пенязевой. Она предложила мне бороться «за грядущую Россию».

– Где мадам Пенязева?

– Ее арестовали, когда я был на заставе.

– Врешь, сволочь! – визгливо закричал Ногучи. – Ты есть большевик!

У Померанцева затряслись колени, задрожал голос.

– Нет, я – беспартийный. Я никогда не хотел…

– Молчать! Кто тебя сюда направил?

– Никто. Я сам пришел.

– Врешь. Говори правду! – Ногучи махнул рукой. На спину Померанцева обрушилась бамбуковая палка, расщепленная на части и связанная на концах. Палка хлестала по плечам, по голове. Иван упал на колени, просил пощады, клялся служить Японии чем только может. Но Ногучи что‑то кричал по‑своему, и удары не прекращались…

Очнулся Померанцев в камере, на холодном цементном полу. Ныли избитые голова, руки. Хотелось пить… Нет, не думал он, что его встретят так. Разве его вина, что Евгения осталась там? Но попробуй им докажи. Как звери набросились, готовы растерзать. Неужели до смерти забьют? Если бы знал, что будет такое, он бы пустил в себя пулю. А теперь все кости переломают, все жилы вытянут. Требуют говорить правду, а сами ничему не верят. Так со дня на день он ждал смерти.

Ногучи писал срочное донесение в Харбин. Он сидел в своем кабинете перед портретом императора и бамбуковой кисточкой сверху вниз чертил тушью иероглифы на тонком прозрачном листе. Капитан сообщал в военную миссию генералу Дои о провале Пенязевой и о переходе советского офицера. Сначала Ногучи не верил заверениям Померанцева, считал это одним из приемов засылки красного агента. Но допросы и пытки показали, что офицер не имеет никаких других намерений, кроме борьбы с Советами. Эти мотивы побудили его сотрудничать с Евгенией, а после ее провала – уйти за границу.

Капитан понимал, что такой человек может принести несомненную пользу японской разведке. Поэтому просил у своего шефа совета, что делать с офицером.

Окончив писать, Ногучи приложил личную печать и позвонил.

Вошел поручик Норимицу.

– Подготовьте к отправке сегодняшним поездом, – подал документ капитан.

…Через несколько дней Ногучи уже по‑иному разговаривал с Померанцевым. С Ивана сняли наручники, разрешили помыться и переодели в чистую одежду. Капитан предложил ему мягкое кресло, угостил сигаретами. Впервые Иван курил японский табак, ощущая во рту кисловатый привкус, радуясь приятному обращению.

– Вы не обижайтесь на нас, господин Померанцев, – ворковал Ногучи. – Долг службы требует глубокой проверки. Теперь мы верим в ваши истинные намерения – оказать услуги империи Маньчжу‑Ди‑Го. Но вы должны доказать это на деле.

– Чем, господин капитан?

– Выполнением наших заданий. Это, конечно, не к спеху. Вам придется кое‑чему поучиться. Для этого мы направляем вас в Харбин.

Харбин был основан русскими строителями китайской восточной железной дороги. Кроме русских в нем жили китайцы, японцы, поляки, евреи.

С приходом Советской власти из России в Маньчжурию бежали белогвардейцы, богатые торговцы, разного рода авантюристы. Большинство их осело в Харбине, который превратился в крупный, наполовину русский город. В Харбине шла служба в православных церквях, выходили русские газеты, журналы, работали средние и высшие учебные заведения.

В одной из эмигрантских газет в двадцатых годах сотрудничал Родзаевский, бежавший из Благовещенска в поисках приключений. Репортер уголовного отдела под своими криминальными заметками подписывался громким псевдонимом – К. Факелов. В то время белогвардейцы много говорили о «спасении» России от варваров‑большевиков. Этой идеей был заражен и репортер Факелов. Узкоплечий худосочный юноша с желтыми волосами и быстро бегающими глазами слыл незаурядным оратором. Он закончил Харбинский университет, состоящий из одного юрфака, и мнил себя маститым теоретиком. Собирая в кабаках молодых людей, Родзаевский внушал им, что это старые царские генералы проворонили Россию. Ее может спасти только смелая, решительная молодежь, создав свою партию, подобно итальянской фашистской партии, которую сколотил Муссолини. Цель российской фашистской партии – борьба с Советами и захват власти с помощью иностранной державы, в частности, Японии. Была придумана и форма одежды: черная косоворотка, брюки галифе, на головном уборе – двуглавый орел со свастикой в лапах.

Японские резиденты, жившие в Харбине, приветствовали идею Родзаевского, но материальную поддержку не оказали. Будущему фашистскому вождю пришлось прибегнуть к распространенному в Маньчжурии бандитскому приему. У богатых торговцев молодчики Родзаевского похищали детей и через китайских хунхузов требовали от родителей выкуп в несколько тысяч гоби. Тем, кто отказывался выкупать, приносили уши похищенных.

Когда Родзаевский обрел необходимую финансовую опору, он пополнил, экипировал и вооружил свою партию. Был открыт фашистский клуб, в котором вождь выступал с «зажигающими» речами, изливая свои бредовые идеи, клевеща на советскую страну и прославляя доблестных самураев.

Популярность Родзаевского росла. Богатые харбинские коммерсанты были обложены налогом на содержание партии. Тот, кто отказывался помогать борцам «за грядущую Россию», подвергался террору.

Видя в фашистской организации своего союзника, японские резиденты поддерживали с Родзаевским тесную связь, обещая ему заглавную роль в будущей политической игре. Для этого Родзаевский помог им совершить несколько провокационных актов против китайцев. Это послужило поводом для вторжения японцев в Маньчжурию в сентябре 1931 года.

После создания империи Маньчжоу‑Го, японцы предложили Родзаевскому именовать свою партию «Российским фашистским союзом», разрешили открыть газету «Наш путь», а в 1937 году посоветовали создать шпионско‑диверсионную школу. В нее вербовались разные неудачники из эмигрантской молодежи, которые после подготовки забрасывались в Советский Союз. Особенно активно развернула свою работу школа со времени нападения Германии на СССР. Японцы ждали удобного момента, чтобы выступить. Им нужны были обученные агенты, и Родзаевский их готовил.

В свое время он уговорил стать шпионкой Евгению Пенязеву. Но ей, как известно, не суждено было вернуться в Маньчжурию, зато вместо нее явился советский офицер. Когда Родзаевский узнал об этом, он радовался больше самого генерала Дои. В этом была и его заслуга. Теперь ему хотелось использовать офицера в своей политической борьбе. Он жаждал дать несколько очерков в газете об «ужасах» советской действительности. И Дои передал офицера в его распоряжение.

Над городом, согретым теплым весенним солнцем, гулко разносился колокольный звон. Казалось, он лился откуда‑то с неба и медленно таял, уносясь вдаль.

Померанцев шагал по улицам за неразговорчивым рябоватым парнем, у которого на поясе висел наган. Проходя мимо церкви, Иван с любопытством посматривал на колокольню, где гудели языкастые колокола. С крыш домов по водосточным трубам сбегала вода. Улицы обнажили серый асфальт, по которому разъезжали легковые машины, пролетки. Встречались и китайские рикши, возившие на коляске пассажиров. Пестрели яркие афиши и рекламы. Фирма «Стелла» предлагала духи, пудру, крем. Театр «Модерн» возвещал о камерном концерте симфонического общества. На домах встречались вывески: «Красноярский скупочный магазин», «Томское торговое общество», универсальный магазин «Чурин и Ко».

Среди прохожих были европейцы в шапках и шляпах, в пальто и жакетах. Встречались японские офицеры с саблями на боку. На перекрестке улиц Померанцев увидел нищих, которые сидели на панели около своих изношенных шляп и картузов. В другом месте на тротуаре стоял седой старик, играл на скрипке.

Все здесь было необычно: и яркая реклама, и шикарные витрины магазинов, и разноликая публика. Вот он, тот мир, о котором Иван много слышал, но никогда еще не видел!

Около одноэтажного кирпичного дома рябоватый остановился и открыл парадную дверь. Померанцев прочел вывеску перед входом: «Клуб российского фашистского союза». Они вошли в просторный зал со сценой. На стенах висели портреты фашистских вождей разных стран. Ивану были знакомы только Гитлер, Муссолини и Франко. Рябоватый пригласил в кабинет. На стене под самым потолком Померанцев увидел большой портрет Николая Второго, пониже – скрещенные флаги: царский и фашистский с черной свастикой. А под ними сидел щуплый человек с желтыми напомаженными волосами, зачесанными на пробор с бакенбардами и рыжей бородкой. Черная косоворотка, подпоясанная ремнем с портупеей, делали его похожим на царя, изображенного на портрете.

– Слава России! – выбросил вперед руку рябоватый. С кресла встал рыжебородый и сделал то же самое.

– Господин Померанцев, – показал рябоватый на Ивана. Рыжебородый протянул руку и представился:

– Родзаевский – вождь Российского фашистского союза. Присаживайтесь.

Померанцев опустился в мягкое кресло, скользнул глазами по блестящим хромовым сапогам вождя, в которые были вправлены черные бриджи. И ему стало неловко за свой потрепанный костюм и старое демисезонное пальто – дар капитана Ногучи.

– Закуривайте, – любезно пододвинул металлическую коробку Родзаевский.

Иван взял сигарету и, разминая в пальцах, несмело посматривал на него, на его благообразное лицо, старомодную бородку.

– Я уже знаю о вашем смелом поступке, – заговорил Родзаевский. – Рад, что вырвались из‑под коммунистического ига и решили сотрудничать с нами. – Он кривил губы, а цепкие, с раскосинкой глаза пытливо бегали по собеседнику, будто чего‑то выискивали. – Я тоже бежал из России. Не понравились мне советские порядки. Они чужды народу: посягают на его священные идеалы – собственность. Я нашел здесь соратников и создал свою партию. Только фашистская форма власти может принести силу и славу России!

Родзаевский всегда увлекался, когда говорил о борьбе с большевиками. В подобных случаях из него, как из рога изобилия, лилась злопыхательская речь.

– Итак, Иван… Как вас по батюшке?

– Иванович.

– Вы сейчас, Иван Иванович, нам вот так нужны, – провел Родзаевский ладонью по шее. – Война Германии с Россией затягивается. В ней будут ослаблены обе стороны. И это нам на руку… Как сейчас жизнь в Советском Союзе? – Он буравил лицо Померанцева, нетерпеливо грыз ноготь мизинца (старая журналистская привычка).

Иван, видя, что с ним так просто разговаривают, осмелел, сам начал вплетать в разговор шутливые фразы.

– Советский Союз сейчас туго затянул пояс. Все сидят на строгом пайке, держатся только на американских консервах.

Родзаевский дернул правым плечом.

– Какого хрена надо было этим янки! Помогать вздумали, а кому? Своим врагам. Чем только думал этот урод Рузвельт! – Он помотал головой и снова принялся нервно грызть ногти. – А как армия? Много войск стоит на восточных границах?

– Пока еще многовато. Но все время отправляют на запад.

– Прекрасно! – заерзал на стуле вождь. – К концу войны они снимут все дивизии с востока. И вот тогда…

Родзаевский снова увлекся, подробно расписывая, как выступят доблестные самураи и займут всю Сибирь.

– Но к этому надо готовиться. С чего мы начнем? Прежде всего опубликуем в газете ваш рассказ о жизни в СССР. Постарайтесь отыскать наиболее яркие факты о том, что Россия идет к гибели.

– А газета у вас русская?

– Конечно! Пожалуйста, посмотрите, – Родзаевский подошел к небольшому столику у стены. На нем лежали подшивки газет и журналов.

Померанцев читал названия журналов: «Луч Азии», «Нация», «Друг полиции». Привлекла внимание солидная подшивка газеты «Харбинское время». Иван начал листать ее. Мелькали серые снимки, крупные заголовки: «Все ближе и ближе к осуществлению лозунга – Азия для азиатов», «Неделя борьбы со шпионажем – в центре внимания российских эмигрантов», «Изучение ниппонского языка – долг каждого эмигранта», «Немецкие войска громят Красную Армию»…

– Когда‑то у нас была своя партийная газета «Наш путь», – рассказывал Родзаевский… – Теперь стал журнал «Нация».

Померанцеву хотелось опубликоваться в журнале или газете. Только сумеет ли написать? Ведь никогда еще не пробовал. В этом он признался Родзаевскому.

– Ничего, Иван Иванович, помогу. Дадим в нескольких номерах с продолжением. Пусть узнают о жизни в, СССР русские эмигранты. Кстати, на днях в Харбин приезжает атаман Семенов. Ему небезынтересно будет встретиться с вами.

Глава вторая

Предательство Померанцева принесло много неприятностей: в полк несколько месяцев наведывались большие и малые начальники, проводили тревоги, выезжали на рубеж, словно наказывали весь личный состав за совершенное одним человеком преступление.

Весной, когда оттаяла земля, каждый батальон выходил на границу, работал по три‑четыре недели на своем участке, перестраивая основные и запасные позиции. Каждый понимал, что предатель мог раскрыть то, что было в секрете.

Арышев хотя и не получил взыскания, но морально чувствовал себя виноватым за Померанцева. И теперь, возвращаясь на рубеж с полкового совещания, он вспоминал Ивана. «Чем он там занимается, подлец? Выслуживается, конечно, перед японцами. Видно, впрок пошло ему бабушкино воспитание».

В повозке с Арышевым ехал Дорохов. Солнце высоко стояло в небе и припекало по‑летнему. Взмокли монгольские лошадки, тяжело поднимались в гору. Офицеры слезли с повозки, пошли пешком.

Дорохов делился своей радостью.

– Сегодня я – самый счастливый человек – получил письмо из бюро по учету эвакуированных. Помните, говорил, что под Москвой у меня от бомбежки жена с дочкой погибли. Говорил, а самому не верилось, хотя сообщала знакомая, уверяла, что видела своими главами. А мне какое‑то чутье подсказывало, что живы они. Как‑то вижу сон. Идем с женой по лугу. Впереди, как козочка, скачет дочурка, цветы рвет. Вдруг разразилась гроза с ливнем. Мы бежим по мосту через речку. В это время все небо осветила молния. Громовой разряд ударил в середину моста. Меня отбросило назад, на берег. Лежу раненый и слышу с той стороны: «Миша, где ты? Мы здесь с Леной». И хотя не верю я сну, но он подтолкнул меня послать запрос. Месяца три не было ответа и вот получаю.

– И что сообщают? – спросил Арышев.

– Пишут, что Людмила Ивановна Дорохова, рождения 1900 года, эвакуирована из Вязьмы в ваш город Томск.

– А где проживает?

– По улице Сибирской.

– Знаю такую… После войны вместе поедем в Томск. Я познакомлю вас с сибирской тайгой. Вот где краса земная!

– Что ж, не откажусь. Сибири я почти не знаю. Хорошо бы побродить по тайге.

Дорога шла под уклон. Офицеры снова сели в повозку. Вдали, как огромная скирда, возвышалась пограничная сопка Каменистая. Перед ней, на ближних высотках, копошились люди. А над всем этим, в вышине, парили две огромные птицы.

«Должно быть, беркуты», – подумал Арышев.

Птицы навели его на размышление. Когда‑то сопки спали вековым непробудным сном. Никто здесь никого не беспокоил. И вот пришли люди, застучали кирки, заскрежетали лопаты. Высоты и низины зазияли окопами и траншеями. Сколько здесь вырыто земли со времен русско‑японской войны! Сколько ненужного для человека труда! Так делали деды, отцы и теперь внуки. Когда это кончится? Когда одни народы не будут бояться других? Когда не будет для человека оград и преград на земле обетованной?!

– Бронебойщики рыли ходы сообщений. Быков что‑то объяснял солдату, копавшему траншею. Увидев Арышева, крикнул:

– Перекур!

Бойцы побросали лопаты и кирки, окружили командира роты. Лейтенант вынул портсигар, начал угощать всех табачком, спросил:

– Не слышали последние новости? Второй фронт открылся.

– Наконец‑то! А то уж весь мир заждался! – радовался Веселов.

– Мать честная! Теперь Гитлера с двух сторон жать будут, – ликовал Быков. – Глядишь, к осени и «хенде хох» закричит.

Веселов, выпустив изо рта дымок, сказал:

– Илья Эренбург писал в газете, что путь солдата домой лежит через Берлин. Это у тех, кто на Западе, а у нас?

– А у нас через Харбин, – вставил Шумилов.

– Как японцы себя ведут? – спросил Арышев.

– Притихли, не лезут больше. И ночью свет в городе не зажигают. Видно, нас побаиваются, – объяснял Шумилов. – А мы все стараемся, оборону создаем. Зачем?

– А ты знаешь, что у них на уме? – вспылил Старков. – Сегодня притихли, а завтра заревут: «Банзай!» Думаешь, зря большую армию держат?

Соседние подразделения стали уходить к месту расположения батальона.

– Пора на обед, – распорядился Быков. – Строиться по взводам! Вскоре рота собралась в лощине, где стояли в два ряда палатки.

Тут же по соседству дымила походная кухня.

Арышев привез из полка почту, раздал бойцам. Сам тоже получил два письма от Тани. Одно начиналось стихами:

«Здравствуй, дорогой, родной, любимый, Мой хороший, ненаглядный мой.

Полететь бы птицей быстрокрылой, Чтоб скорей увидеться с тобой.

Мне в твои глаза бы наглядеться, Не стыдясь, тебя расцеловать, И теплом той встречи обогреться, А набравшись силы, снова ждать…

Милый, прошу не смеяться: писала не столько умом, сколько сердцем».

Другое письмо было в прозе.

«Я как‑то говорила тебе, что побеждает тот, кто умеет ждать. Конечно, ждать не легко, но я уже к этому привыкла. Порой такая навалится тоска, что готова убежать куда‑нибудь. Но как представлю, что бы ты подумал, взглянув на мою мрачную физиономию, и на душе становится веселей. А когда случается какая‑нибудь служебная неприятность и так испортится настроение, ну хоть реви, опять вспоминаю о тебе, твои слова, которые ты говорил солдатам: «Выше голову держи, грудь колесом – орлом будешь!»

Иногда думаю, а правильно ли я делаю? Как бы он поступил в таком случае? И знаешь, это оберегает меня от неверных поступков».

На следующий день на рубеж приехал новый командир дивизии полковник Громов – высокий, мускулистый, светлолицый. На фронте Громов командовал дивизией, которая участвовала в операции на Курской дуге, освобождала Харьков и другие города.

Офицеры говорили:

– Не все от нас брать, надо и к нам посылать.

– У нас брали неопытных, а возвращают обстрелянных. Для чего это делалось, было всем понятно.

Громов осмотрел оборонительные работы и собрал офицеров. Все ждали, что комдив будет ругать за недостатки, которые увидел, заставит многое переделывать, усовершенствовать. Но полковник заговорил о другом.

– До сих пор наша армия вела бои только одной рукой, а вторую держала наготове, чтобы дать отпор в случае нападения восточного соседа. Однако и одной рукой наши войска сумели обратить вспять фашистские полчища. Вторая рука – это забайкальцы и дальневосточники. Все эти годы вы зарывались в землю, укрепляли границу, а японцы злорадствовали и провоцировали конфликты. Сейчас они реже устраивают провокации, больше подумывают об обороне. Мы тоже меняем свою тактику и стратегию. Хватит зарываться в землю и ждать нападения. Пора приступить к отработке наступательных боев. Видимо, в скором будущем встанет необходимость разрешить дальневосточный вопрос – ликвидировать третье колесо на пресловутой оси Рим – Берлин – Токио. К этому мы должны быть готовы.

Офицеры переглянулись, оживленно загудели. Громов продолжал:

– На днях мы будем проводить дивизионные тактические учения: отрабатывать марш, штурмовать опорные пункты, прорывать укрепленную полосу обороны. Лучшее, что накоплено у нас в боях с немецкими захватчиками, мы должны взять себе на вооружение применительно к нашим условиям. Приказываю приостановить оборонительные работы на границе и возвратиться на зимние квартиры.

Глава третья

Какагаши – дачное местечко на берегу Желтого моря близ Дайрена[6]1. Этот живописный уголок, утопавший в зарослях белых акаций и вечнозеленых кипарисов, Семенов избрал местом постоянного жительства. В 1932 году недалеко от песчаного пляжа на склоне горы он выстроил кирпичный трехэтажный особняк и жил в нем со своей семьей.

…Ранним майским утром, когда солнце только что выплыло из‑за моря и купало свои лучи в дымящейся глади, Семенов вышел из спальни на большой полукруглый балкон. Тучный, в белой сорочке, в светло‑серых шортах, он постоял с минуту, полюбовался морем и зашагал вниз по лестнице.

За горой, в долине, простирался фруктовый сад, который обслуживали наемные китайцы. Тут же была конюшня, где содержались атаманские лошади. Бывший казак не расставался с конями, радел о них, часто выезжал на прогулку верхом. Вот и сейчас он нежно гладил лоснящуюся шею своей любимицы, рыжей кобылицы Машки. Раздувая розовые ноздри, Машка топталась на месте и тихо прерывисто ржала, как бы на что‑то жаловалась хозяину.

– Успокойся, успокойся, дурашка. Что тебя Данила плохо холит? Вот ужо мы ему наломаем репицу до сукровицы.

Семенов почесал густую гриву кобылицы, пошлепал по жирному крупу и пошел на берег моря. Хорошо до завтрака прогуляться на свежем воздухе! Это придает бодрость, сгоняет жирок. Правда, здоровьем бог не обидел атамана, однако при подъеме он стал чувствовать одышку. К тому же усилилась боль в ноге, раненной в годы гражданской войны взрывом гранаты‑лимонки, брошенной членом подпольной большевистской организации в Читинском театре. Поэтому Семенов ходил с тросточкой, слегка припадая на одну ногу.

По утрам его мучила бессонница: не давали покоя думы о России, особенно в последние годы, когда началась война. Первые месяцы Семенов восторженно приветствовал успехи немцев, шагавших по Украине и Белоруссии. В этом марше хотелось принять участие и ему. Он публикует в газетах письмо генералу Власову, предлагает послать в «добровольческую армию» конный корпус и внести свою лепту в борьбу с большевиками. Но услуги не были приняты. Возможно, Власову не хотелось делиться своей будущей властью с казачьим атаманом, а может, обстановка на фронте не благоприятствовала. Как бы то ни было, письмо осталось без последствий. Это задевало самолюбие атамана. Однако в дальнейшем, когда немцы стали терпеть поражение, атаман благодарил судьбу за то, что не удалось связаться с Власовым.

Впрочем, радоваться пока было нечему. Поскольку Германия шла к краху, а Советская Россия усиливалась, это не сулило ему ничего хорошего. Лучше было бы начать войну сейчас, навязать СССР второй фронт на Востоке. Но разве убедишь японских генералов! Говорят, надо подождать. Что ж, к этому ему не привыкать. Уже много лет он ждет, когда они займут Сибирь, а его поставят правителем. Эту идею японцы предложили ему еще в 1920 году, когда он был главнокомандующим вооруженными силами «Российской восточной окраины». Но Красная Армия разгромила белогвардейские банды вместе с иностранными интервентами. Семенов ушел в Маньчжурию, жил в Японии, затем перебрался в Дайрен. Японцы стали охладевать к нему и забыли свои обещания. Но в 1926 году о нем вспомнил военный министр барон Танака. Он пригласил атамана в Токио и поведал о том, что ему, барону, предоставляется возможность сформировать новое правительство и стать премьер‑министром. Но оппозиционная партия обвиняет его в незаконном израсходовании 20 миллионов иен, предназначенных парламентом на вооружение белогвардейцев в Маньчжурии.

– Если бы господин атаман заявил под присягой генеральному прокурору, что деньги пошли на поддержку русских белогвардейцев, мой престиж был бы восстановлен…

Семенов, разумеется, так и сделал.

Став премьером, Танака обещал атаману направить свою деятельность на осуществление давно намеченных планов – отторжение от СССР Сибири по Урал и создание «Буферного государства», во главе которого станет он, Семенов.

Атаман был окрылен. Начал деятельно готовить белую эмиграцию к войне с Советами. По его указанию генерал Бакшеев сформировал в Трехречье боевые отряды – «Союз казаков».

В 1938 году японцы решили проверить силы Красной Армии. В Дайрен приехал генерал Андо, начальник Харбинской военной миссии. Он сообщил Семенову, что предполагается диверсия, которая может вылиться в оккупацию Приморья. В этой операции отводилась роль и белогвардейцам: сражаться вместе с японцами, выполнять обязанности переводчиков, поддерживать «новый порядок» среди покоренного народа.

Но диверсия провалилась. Однако японцы не успокаивались. В следующем году решили повторить провокацию в районе реки Халхин‑Гол, захватить Монголию и прорваться к Байкалу, который они называли «горлом, питающим Дальний Восток». В район боев было стянуто несколько японских дивизий и белогвардейских отрядов. Атаман разработал план, предусматривающий участие монгольской конницы в борьбе с Красной Армией в случае успешного захвата Монголии.

И снова провал.

Конечно, Советы тогда ни с кем не воевали и могли бросить большие силы на Восток. Теперь все внимание они обратили на Запад, и с ними легче справиться. Но японцы неразумно ввязались в войну с Америкой и открывать второй фронт не думают.

Эти мысли занимали Семенова и при возвращении с моря. По ступенькам, вырубленным в каменистом грунте, он поднялся на второй этаж. В доме уже все проснулись. Из гостиной неслись звуки рояля – играла одна из дочерей. На кухне хлопотала экономка. На балконе, в шезлонге, сидела молодая женщина в цветном халате, последняя жена Семенова. Лицо ее было бледное, исхудалое. Она удушливо кашляла – точила чахотка. А ведь четыре года назад Зиночка была красавицей. Тогда она работала кельнершей в вагоне‑ресторане экспресса Дайрен – Харбин. И пятидесятилетний атаман не устоял перед ней. Он развелся со своей старой супругой и женился на Зиночке, пятой жене по счету.

– Что, Зинок, нездоровится? – Семенов опустился в кресло, склонив голову.

– Плохо, Гриша, надо доктора вызывать…

«И так тошно, а тут еще эти неприятности», – подосадовал атаман.

…К завтраку пришли гости: дядя – семидесятилетний генерал Семенов, потерявший ногу в русско‑японской войне, и генерал Токмаков, бывший комендант Читы, на совести которого лежало много жертв. Старики любили порассуждать за рюмкой о Советской России, сколько она еще продержится. Атаман великодушно привечал и угощал их, так как нужды ни в чем не испытывал: японцы ежемесячно выплачивали ему тысячу иен.

Сев за стол, старики завели стереотипный разговор.

– Неважнецкие, батенька, дела‑то у германцев, – говорил глуховатый дядя. – Этак, чего доброго, через полгода и совсем распишутся. Вот тебе и советская власть! Все говорим, что вот‑вот рухнет, а ее и черт не берет.