Текст книги "В те дни на Востоке"

Автор книги: Тимофей Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

– Не торопитесь, Дмитрий Фролович, всему свой черед, – сказал Токмаков. – Не с Запада, так с Востока придет на нее погибель. Еще в священном писании говорилось, что полетит с Востока саранча.

Семенову стало скучно слушать стариковские бредни. Он ушел в свой кабинет, который для него был армейским штабом. В нем хранились папки с личными делами его многочисленных агентов, переписка с деловыми людьми и контрреволюционная литература, изданная в разных странах. Открыв стол, Семенов вынул рукопись. Второй год он работал над мемуарами «Мы и Они». Это продолжение книги «О себе», изданной в 1938 году, в которой он изложил свою борьбу с большевиками в годы гражданской войны и прикинул, какой должна быть новая Россия.

…«Нужно признать, – писал он, – что до сих пор существующие и народившиеся вновь политические доктрины – фашизм в Италии и национал‑социализм в Германии – не подлежат копировке, ибо в целом ни то, ни другое в отношении России неприемлемо. Мы можем и должны взять от них лишь то, что полезно, но ни в коем случае не подражать иностранным образцам, дабы не допустить ошибок: Германия – страна промышленная – представляет собой большую массу организованной рабочей армии, Италия – сельскохозяйственная страна. В России – то и другое. В России должна быть выборная власть; единая вера, которая может сплотить все народы, безграничное господство капитала с различными партиями, кроме коммунистической»…

Таковой представлял себе атаман будущую Россию.

Взяв ручку, атаман склонился над неоконченным листом. Но мысли не рождались. Их перебивали думы о том, что Россия ускользает, а Япония бездействует. Что же делать ему?

Недавно у него возникла отчаянная мысль – написать Сталину, покаяться во грехах своих и предложить выступить с конным корпусом против Германии. Конечно, рассчитывать на то, что Сталин примет его предложение, было трудно, потому что дела у советских на фронте шли с нарастающим успехом. Но это даже к лучшему: в случае чего ему будет зачтен такой благородный шаг. Только сделать надо очень осторожно. Не дай бог пронюхают японцы, ему не сносить головы. Сколько они отправили на тот свет заподозренных в сочувствии к СССР! Их руками были умерщвлены генералы Кислицын, Рычков.

Через некоторое время на листке появились наброски первых пришедших в голову мыслей будущего письма Сталину. «Двадцать семь лет я вел против Советской власти вооруженную, политическую и экономическую борьбу. И как ни горько сознавать, глубоко заблуждался. Понимая ошибочность этой борьбы, сейчас я заявляю, что российская эмиграция прекратит всякую борьбу…»

Вошел элегантно одетый молодой человек, служивший у атамана личным секретарем и гувернером.

– Извините, Григорий Михайлович, вам письмо из харбинской военной миссии.

Семенов вскрыл конверт. Писал сам генерал Дои. Он приглашал атамана в Харбин на празднование тринадцатилетия империи Маньчжоу‑Го. Семенов облегченно вздохнул. Видно, Дои хочет сообщить ему нечто приятное. Этот человек не раз оказывал ему услугу, был несколько откровеннее других японских генералов. «Может, поделится какими‑нибудь секретами из штаба Квантунской армии.».

Семенов встал и, несмотря на больную ногу, быстро заходил по кабинету. Потом взял листок с наброском письма и запрятал в свой архив.

Винозаводчик Пенязев бежал из Читы во время отступления Семенова в Маньчжурию и свил себе безопасное гнездо в Харбине. Пенязев всячески поддерживал Родзаевского и Семенова, лелея мечту о возвращении в Россию, очищенную от большевиков. Он часто устраивал пышные банкеты, приглашая белоэмигрантских заправил и японских покровителей.

И на этот раз по случаю тринадцатилетня Маньчжоу‑Го, о котором японцы громко трубили в печати и по радио, Пенязев собрал большой банкет. Среди приглашенных были: генерал Дои, начальник русского отдела Кио‑Ва‑Кай[7] Ренкичи Като, глава «Бюро российских эмигрантов» генерал Власьевский, атаман Семенов, Родзаевский, представители газет, журналов, знакомые и близкие люди хозяина.

По просьбе Родзаевского, был приглашен и перебежчик Померанцев. В сером костюме, с отращенными бачками и усиками, Иван выглядел респектабельно. Несколько очерков, опубликованных в газете под интригующим заголовком «Ужасы, которые я испытал», сделали его героем среди харбинских властелинов. Чтобы очернить родину, он не пожалел грязи, но когда «воспоминания» вышли в свет, он не узнал их – так много было присочинено.

Когда гости расселись за богато сервированным столом, поднялся генерал Дои – надменный, в пенсне, с коротко постриженными волосами и овальным подбородком. Сверкая многочисленными наградами, он негромко заговорил по‑русски:

– Господа, сегодня мы отмечаем знаменательное событие – тринадцатилетие империи Маньчжоу‑Ди‑Го, которая несет счастье и процветание народам Азии…

Он назвал несколько городов, где за тринадцать лет были созданы крупные промышленные предприятия, превратившие Маньчжурскую империю в могущественную державу.

– Этот гигантский скачок в строительстве нового порядка в Восточной Азии изумляет сейчас весь мир.

Дои закончил речь здравицей императору:

– Тенноо хейка банзай!

– Банза‑а‑ай! – подхватили сидевшие за столом. Померанцев тоже кричал, балдея от радости. За таким столом, перед такими важными персонами он никогда еще не сидел. Особенно привлекал его Семенов. Грузный, с нафабренными усами атаман довольно быстро поворачивался к своему соседу генералу Дои, учтиво улыбался. На нем был основательно потертый генеральский мундир, на котором уже поблекли две серебряные звездочки – дар адмирала Колчака. Крупную облысевшую голову прикрывали жиденькие волосы, зачесанные с висков. Резко выделялись мшистые крутые брови, под которыми прятались жестокие волчьи глаза. Когда Родзаевский подвел к атаману Померанцева и Семенов подал тяжелую руку, набухшую синими жилами, Ивана аж прохватила дрожь. Голосом угрюмым и надсадным атаман спросил:

– Ну, как она там, Русь‑матушка, живет‑может?.. Между тем шум смолк, Дои произнес:

– Сайкирей! – и тут же склонился перед столом.

Все быстро встали и сделали то же самое. Это был поклон японскому и маньчжурскому флагам..

Но вот Дои выпрямился, полуобернулся в сторону востока и отвесил поклон в честь дворца японского императора.

Снова все поклонились.

Оборот направо – поклон в сторону дворца Маньчжурского императора.

Поклонились в третий раз.

– Мекуто, – проговорил Дои и застыл, плотно сомкнув губы. Наступила «минута молчания» в память о героях, погибших за великую Восточную Азию.

Померанцев старательно исполнял эту церемонию, боясь пошевелиться. Он понимал, что хозяева здесь японцы и надо делать так, как им угодно.

Наконец, Дон взял со стола хрустальную рюмку, чокнулся с Семеновым и другими лицами.

Все последовали его примеру. Пили медленно, только Померанцев одним махом опустошил долгожданную рюмку.

Следующий тост провозгласил Родзаевский. Привычно пригладив прилизанные волосы и вздернув правое плечо, он начал торжественно и высокопарно:

– Маньчжу‑Ди‑Го родилось в час предрассветной эпохи, когда злопыхающие правители соседних государств старались помешать ее возникновению. Но иноземные политики просчитались. Мощные удары ниппонских войск разбили все вражьи станы, и на континенте Азия народилось могучее образование, в основе которого лежали принципы создания нового порядка в Восточной Азии. С тех пор молодая империя, освобожденная от пут, мешавших ее развитию, пошла по пути блестящего прогресса…

Дои сиял, посматривая по сторонам. Ему льстила эта выспренная речь, прославлявшая новый порядок. Только Семенов, насупившись, смотрел вниз. Он не терпел Родзаевского. «Выскочка, болтун! Мнит себя вождем российским, под царя рядится: бороду отрастил, ремень с портупеей напялил, как на корову седло. А еще не научился стоять по стойке «смирно». Считает себя великим теоретиком, труды выпускает, а не знает того, что фашизм для России, как штаны для щуки…»

– Под шатром пышно расцветающей империи, – все больше входил в раж Родзаевский, – нашла себе приют и спокойную жизнь горсточка мужественных изгнанников. В этот славный праздник российские эмигранты присоединяют свой голос к голосу божественного «сына неба» и его доблестных генералов, желая им скорейшего достижения тех великих идеалов, за которые они борются…

Послышались бурные рукоплескания. Затем последовал звон рюмок, ножей, вилок. Усилился говор.

– Дорогие соотечественники! – густо пробасил Семенов. – Уважаемые японские друзья! Поздравляю вас со славным тринадцатилетием Маньчжурской империи. С победой Ниппон и европейских держав оси возродится истина, попранная зверством большевиков, и над нашей порабощенной родиной вновь взойдут лучи свободы и справедливости. Грядет час, когда мы вступим на родную землю, и снова по святой Руси будет разливаться колокольный звон. Да воскреснет наша родина – новая Россия!

«Грядет час, когда мы вступим на родную землю, – повторил про себя Померанцев слова атамана. – Интересно, когда это произойдет? Видно, скоро, раз говорит…»

В соседнем зале заиграл оркестр. Гости покидали столы. Померанцев тоже встал, чтобы посмотреть, как развлекаются господа.

Грустно пела скрипка о томлениях любви, басисто вторила ей виолончель, надрывными аккордами звучал рояль. Чопорные дамы в длинных платьях, важные господа в штиблетах и сапогах скользили по гладкому паркету.

Померанцев пригласил стройную чернокудрую девушку в гипюровом платье. Из разговора с ней он узнал, что она дочь господина Пенязева, Маша. Иван поинтересовался, кем доводится ей Евгения.

– Это моя двоюродная сестра. А вы ее знаете?

– Я был ее мужем.

– Что вы говорите! А где она сейчас? Что с ней?

– Погибла она…

Маша опустила ресницы, как‑то сразу сникла. Рука ее соскользнула с плеча Померанцева. Не дождавшись конца танца, она покинула своего партнера, села в сторонке на диване.

Померанцев обеспокоился: может, не следовало бы говорить об этом? Но ему хотелось быть ближе к Пенязевым, показать свое родство.

Подойдя к дивану, он начал утешать ее.

– Расскажите, пожалуйста, как все это произошло, – немного успокоившись, попросила Маша.

Иван сел рядом и трагическим голосом заговорил:

– Произошло это на моих глазах. Во время перехода границы нас обстреляли. Мы упали, чтобы укрыться от пуль. Женя вскрикнула. Я подполз к ней, она уже не дышала – пуля пробила ей голову…

– Ах, Женя, Женя! Как я не советовала ей связываться с разведкой! Ведь все, кого посылали в Россию, не возвращались. Вот только вы принесли нам весточку с той стороны. Расскажите, только истинную правду, как живут в СССР. А в то, о чем вы написали в газете, я не верю. Если там голод и нищета, почему же немцы не могут сломить Москву?..

В другой комнате между Дои и Семеновым шел деловой разговор. Генерал полулежал в шезлонге, атаман сидел напротив в мягком кресле, подперев тяжелую голову. Он говорил о том, что немцы идут к неминуемому разгрому и что дальше нельзя тянуть вопрос с Россией.

– Или вы хотите, Дои‑сан, чтобы коммунисты сами предъявили нам ультиматум?

Дои всматривался в скуластое лицо Семенова, будто видел его впервые.

– Мы верим, господин атаман, своему божественному императору и не можем осуждать его волю. В данном положении нам ничего не остается, как только продолжать войну на Тихом океане. Но мы не теряем надежду и на ослабление России, после чего нам придется только ввести свои войска в Сибирь.

– Вы забываете, Дои‑сан, что Россия – это такая гигантская машина, которая может перемолоть всех германских солдат. И если мы не окажем поддержку фюреру сейчас, могут быть печальные последствия. Как передает недавно перешедший к нам советский офицер, Сталин снял с границ Маньчжоу‑Ди‑Го почти все кадровые дивизии и отправил на Западный фронт. Видно, уверен, что мы его не тронем. Ох, чует мое сердце, упустим мы Россию!

Дои и сам понимал, что расчет на поражение России не оправдался, что божественный микадо совершил роковую ошибку, послав своих доблестных воинов на юг. Но верховные власти на что‑то рассчитывают, если ведут войну на Тихом океане и держат большие силы в Маньчжурии. Ему вспомнилась бактериологическая бомба.

– Будем надеяться, господин атаман, что план генерала Танака осуществится независимо от того, одержит Германия победу или нет. – Он поднес руку к груди и слегка поклонился. – Клянусь своей прародительницей Аматерасу, что кончится именно так!

«Дай бог, только что‑то не верится», – подумал атаман.

– Боюсь, Дои‑сан, не хватит у нас сил для захвата Сибири, если Германия будет разгромлена.

Глаза Дои сузились, рот ощерился.

– Вы плохо знаете наши силы, атаман! К вашему сведению, мы располагаем некоторым оружием, какого нет ни у одной страны. Вас я, как преданного русского самурая, посвящу в эту тайну…

Семенов уже знал от своих агентов, что близ Харбина на станции Пинфань стоит секретная воинская часть, которая занимается разведением бактерий чумы, холеры и других заразных болезней для применения их в войне. Об этом рассказал ему и Дои.

– Да‑а, это сильное оружие, – заключил Семенов. – Непонятно только, каким способом оно будет применено для массового уничтожения.

– А вот послушайте, – продолжал Дои. – Над этим много лет думал генерал Исии Сиро. Наконец, по его идее была изготовлена бомба «И». Предварительные испытания дали неплохие результаты. Скоро будут проводиться новые испытания на живых людях. Там вы можете воочию убедиться в силе этого оружия…

Глава четвертая

Родзаевский определил Померанцева в свою разведшколу инструктором. Как пехотный офицер, Иван должен был проводить занятия по боевой подготовке.

Школа имела два отделения: диверсионное и пропагандистское. Пропагандисты изучали общественные науки, работу партийных, профсоюзных и советских органов.

Для такого важного заведения японцы предоставили богатый трехэтажный особняк, обнесенный кирпичной стеной. Что делалось за этой стеной, мало кто знал из жителей Харбина.

Когда Померанцева провели через железную калитку во двор, там шли занятия. Люди, одетые в советскую армейскую форму, тренировались на турнике, брусьях, отрабатывали строевой шаг. Слышались знакомые военные команды.

Удивили Померанцева учебные классы, в которых проводились теоретические занятия. На стенах висели портреты Сталина, Ворошилова, Будённого. Известные лозунги: «Смерть немецким оккупантам!», «Все для фронта, все для победы!»

– Что вы скажете о нашем заведении? – спросил сопровождавший Ивана Лев Охотин – мордастый, смуглый, с тяжелым, исподлобья взглядом. За время службы в фашистском союзе он совершил немало уголовных преступлений против невинных людей.

«У Левки твердое сердце, – говорили товарищи, – Его никакая мольба не тронет. Скорее камень заплачет, чем он».

За глаза его называли не Львом Павловичем, а Тигром Павловичем.

Когда была создана разведшкола, Родзаевский поставил Охотина своим заместителем, как одного из верных клевретов.

– Здорово обставлено! – ответил Померанцев.

– Это нам Винокуров помог. Мой заместитель по учебной части. Пойдемте, познакомлю.

В кабинете, заставленном шкафами и сейфами, за столом сидел человек с впалыми щеками в черном костюме и белой рубашке с галстуком. Черные горящие глаза его казались грустными, истомленными.

– Пополнение, Юрий Михайлович! Новый красный офицер к нам пожаловал, – сообщил Охотин.

Винокуров засуетился, словно к нему привели родного брата.

– Пожалуйста, присаживайтесь. Рассказывайте, как жизнь в России.

Померанцеву уже надоел этот вопрос. И он спросил сам:

– А вы давно оттуда?

Винокуров бежал в Маньчжурию из‑за трудностей, сложившихся по службе на заставе. И развил такую кипучую деятельность, на какую только был способен. В разведшколе им была спланирована тематика занятий, как в советском военном училище, установлен такой же распорядок, те же методы обучения. Он много работал: контролировал занятия, проводил сам, используя свой опыт. Японцы высоко ценили радение Винокурова, и он еще больше старался.

Но успехи России в войне с Германией заставили Винокурова задуматься над тем, что его ожидает. Он стал охладевать к службе, даже не прочь был бежать куда‑нибудь из Харбина. Но такая возможность пока не представлялась.

Приход Померанцева несколько ободрил Винокурова. Теперь он не один здесь. Есть еще человек, который на что‑то рассчитывал, когда бежал сюда. Об этом ему хотелось поговорить с Иваном наедине. Вечером он пригласил его к себе на квартиру.

За ужином они распили бутылку чуринской. Грустные глаза Винокурова повеселели.

– Вот так, Иван Иванович, мы и живем. Все на что‑то надеемся, все чего‑то ждем. А жизнь ничего хорошего нам не приносит, все отдаляет наши желания.

Померанцев сперва побаивался Винокурова: может, он проверяет его преданность японцам. Но из разговоров убедился, что Винокуров в душе не уважает японцев, служит им только потому, что некуда деваться.

– Не представляете, как мы соскучились по родине! – закрыв глаза, покачал Винокуров головой. – Седьмой год проклинаю ту ночь, в которую покинул родную землю. У нас растет сын, и мы не знаем, что его ожидает. Часто думаю, лучше бы отбывать в колонии, чем томиться здесь. Там хоть и горько, но родина‑мать, а здесь чужбина‑мачеха. Никому ты не нужен, никто за тебя не заступится.

– Вот верите, Иван Иванович, все годы живем здесь и трясемся, как бы не арестовали, – вмешалась в разговор жена Винокурова, совсем еще молодая, с румянцем на круглых щеках. – Сколько погибло тут русской молодежи! Допустим, вы не признаете фашистскую организацию. Но для того, чтобы устроиться на работу, должны стать членом РФС. И люди вынуждены вступать.

– Так стало в последние годы, – пояснил Винокуров. – До этого в фашистский союз шли добровольно, но успехи советских в войне с Германией пошатнули авторитет союза. Люди стали сочувствовать России. Тогда власти Маньчжоу‑Го решили прибегнуть к насильственной мере, чтобы спасти от развала ряды Родзаевского.

– А сам‑то он хоть верит в успех своего дела? – спросил Иван.

– Фанатик до мозга костей! Придумал лозунг: «Жить и умереть с ниппон!» Из кожи лезет, чтобы выслужиться перед ними. Проводит съезды, намечает трехлетний планы: добиться такой‑то численности членов союза, подготовиться во всеоружии к войне с коммунистами, подражать герою борьбы с Коминтерном Михаилу Натарову и т. д.

– А кто он такой, этот Натаров?

– Мнимый герой. Был солдатом армии Маньчжоу‑Го, участвовал в Номонгинских, то есть Халхин‑Гольских событиях и погиб от шальной пули. Но японцы решили сделать его героем, с которого бы русские эмигранты брали пример. Они доставили тело Натарова в Харбинский собор. Там его отпели при большом стечении народа и с почестями похоронили. Потом воздвигли памятник, как борцу с коминтерном. Проходя мимо, русский человек должен остановиться и сделать поклон герою.

– Как вы думаете, Иван Иванович, Красная Армия победит Германию? – спросила Винокурова. – Нам ведь не разрешают слушать Россию, но слухи ходят, что советские уже вступили в Румынию.

– Да‑а, кажется, все идет к разгрому Германии, – попыхивая сигаретой, откровенно сказал Иван.

– Конечно, русские победят, – подхватил Винокуров. – В этом я нисколько не сомневаюсь. Меня волнует другое: как дальше развернутся события? Вдруг советские решат помочь Восьмой китайской армии?

– Может и такое случиться, – разговорился Иван.

– Если это произойдет, нам с вами – гроб с музыкой, – помрачнел Винокуров. – С эмигрантами еще как‑то будут считаться, а с нами разговор короткий.

Померанцев решил утешить своего приятеля.

– Ничего, Юрий Михайлович, раньше времени умирать не будем. Поживем – увидим. Может, японцы вперед выступят и спутают все карты.

Из всех тех, с кем познакомился Померанцев в разведшколе, ему больше нравился инструктор по рукопашной борьбе Аркадий Кутищев, человек без семьи и определенной профессии. Из его рассказов Иван знал, что Кутищев когда‑то участвовал в ограблениях магазинов. Затем вступил в фашистский союз и выполнял задания Родзаевского. Его идеалом, как он говорил, было: «Для себя, в себя и на себя».

У Померанцева с Кутищевым интересы совпадали, когда дело касалось прекрасного пола. Как‑то Иван сказал:

– Аркаша, ты бы познакомил меня с красотками страны восходящего солнца. Я так много слышал о них.

– Всегда пожалуйста.

Вечером они забрели в кабаре. На подмостках играл джаз. За столами сидели русские и японцы. Кутищев заказал коньяку, закуски. Тенор в черном фраке пел грустную эмигрантскую песенку.

Занесло тебя снегом, Россия, Запушило седою пургой.

И печальные ветры степные Панихиду поют над тобой.

Ни следа, ни пути, ни дороги Нам не видно теперь впереди, И устали бродить наши ноги По дорогам нам чуждой земли.

Не дойти до тебя, Русь родная, Только можем теперь в кабаке Плакать мы, о тебе вспоминая, И топить свое горе в вине.

– Ты еще не знаешь, что за болезнь – ностальгия? – спросил Кутищев.

– Впервые слышу.

– Тоска, братуха, по родине. Вот вроде неплохо живу, а душа рвется в родные края. Детство у меня прошло в Иркутске. Посмотреть бы на Ангару, на священное море Байкал, половить омульков. А здесь все чужое. И мы как гости нежеланные.

Померанцев не узнавал Кутищева: глаза его погрустнели, размякло черствое сердце.

– Кой черт заставил тебя бежать сюда? У тебя что здесь, отец‑фабрикант? – заплывшее лицо Кутищева перекосилось от усмешки.

– Хватит, Аркаша, надоело.

Из‑за стола, где сидели японцы, поднялся пьяный офицер. Размахивая руками, он заговорил, обращаясь к русским:

– Мы есть сыны солнца, а вы – наши слуги. Вы будете делать, что мы захотим. Сегодня у нас Харбин, завтра – вся Азия…

– Самурай, – сказал Кутищев, когда японец под одобрительные возгласы своих собратьев опустился на стул. – Привыкай, Ваня, к эмигрантской жизни. До прихода японцев мы говорили: «С нами бог и три китайца». Теперь говорим: «С нами бог и три японца». Раз попал в собачью стаю – лай, не лай, а хвостом виляй. Сейчас японцы здесь господа. А до их прихода мы здесь пировали. Родзаевский был царь и бог. Купцы перед ним шапки ломали. Скажет нам: у такого‑то богатея сынка похитить. Мы это дело провертываем, а потом предъявляем отцу счет на столько‑то тысяч гоби… Как‑то вызвал меня Родзаевский. В кабинете у него японский жандарм сидел. Задание, говорит, тебе важное. Какое? Убить японского часовщика Тояму. Спрашиваю: «За что же бедного старика?» «Потом, говорит, узнаешь». Ночью стучусь к часовщику. Срочно, мол, надо исправить часы. Уплачу любые деньги. Открыл старик. Я ему нож в спину. Утром на улицах появились объявления: «Китайцы убили гражданина Японии. Если не будут найдены убийцы, будут проведены массовые аресты». Много тогда пострадало богатеньких китайцев, а их имущество и деньги были реквизированы японцами. Вот так‑то, Ваня, мы жили. А теперь не то…

Кутищев опрокинул рюмку, смачно крякнул.

– Есть у меня одна идейка. Только, чур, не забывать друга, если что выгорит. Хочешь? Скажу.

– Ну говори.

– Ты хвастал, что танцевал на банкете с дочкой господина Пенязева.

– И что из этого?

– Глянется?

– Мне‑то нравится, а вот как я ей.

– Поглянешься и ты ей. С твоим ликом не то, что с моим рылом, графиня не откажет. Так вот, сумей к ней подкатиться, и жизнь твоя забурлит, как вода в горной реке. Глядишь, еще Пенязев наследником тебя сделает и выдернет из этой ямы. У него же связи с Родзаевским и самим атаманом. Понимать, надо…

Идея жениться на Маше Померанцеву показалась заманчивой. Но как это осуществить? До сих пор он встречал равных себе, а здесь – дочь купца.

– Попробую, Аркаша. Только ты мне не мешай.

– Я тебе мешаю? Эх ты, хрен нетертый! Ладно, за мою идейку. – Кутищев плеснул в рот порцию коньяка и взглянул на свои часы. – Пора развлекаться. – Он подозвал официанта‑японца, показал два пальца. – Мадам…

К столу подошли две молодые японки в Длинных кимоно, туго перетянутые широкими, как шарф, поясами, в мягких без каблуков гета. Поклонившись, они сели на предложенные места. Кутищев произнес несколько японских фраз, мол, давайте знакомиться.

– Минэко, – представилась севшая рядом с Померанцевым. Иван еще не встречался с японками. Какой‑то далекой, сказочной казалась она ему в этом шелковом, в ярких цветах кимоно. Только на бледно‑желтых щеках ее не проступал живительный румянец. Зато искусно уложенные волосы чернели, как вороново крыло.

«Эх, Минэко, Минэко, – умилялся Иван, все еще не решаясь притронуться к этой сказочной красавице. А она улыбалась агатовыми, полными таинства глазами. Из‑за приоткрытых ярко накрашенных губ белели ровные ряды зубов. Иван несмело обвил рукой ее талию, коснулся груди, ощутив два маленьких комочка. «Не то, что у русских», – подумал он.

Кутищев тоже трепал по щекам свою «мадам», которая, смеясь, уклонялась от его «нежных» прикосновений…

Охотин нервничал, беспокойно расхаживал по кабинету, курил одну сигарету за другой. Еще бы не нервничать! Этот хлыст, Померанцев, слишком много стал позволять себе. Думает, что здесь можно даром хлеб есть. Прошлый раз не провел одно занятие и сегодня явился на два часа позже.

– Почему опоздал? Где был? – окинул он Померанцева свирепым взглядом, когда тот вошел в кабинет.

– Где был, там, Лев Павлович, меня уже нет, – хотел обратить все в смех Иван.

Но Охотин еще больше взбеленился.

– Ты мне брось шутки шутить. Понял? Это тебе не в Советском Союзе, где по головке гладят да уговаривают.

– Не сердись, Лев Павлович. Подумаешь, два раза опоздал.

– Ах ты, паскуда! – Толстые губы Охотина плотно сомкнулись, налились кровью белки глаз. – У нас вот как воспитывают! – И ударил Померанцева в лицо.

Иван стукнулся головой о стену, но удержался на ногах. Закрыв лицо ладонями, взмолился:

– Прости, Лев Павлович. Больше этого не будет. Клянусь богом, такое не повторится.

– Ты кто здесь? Забыл, паскуда! Будешь у Судзуки прощенья просить.

На шум в кабинет вошел тихими шажками японский советник капитан Судзуки, осуществлявший контроль за работой разведшколы. Этот низкорослый толстяк по прозвищу «Обрубок» держал всех в страхе. Малейшее неповиновение, неосторожно брошеное слово дорого обходились людям. Как‑то один из слушателей школы назвал японские спички «минутой молчания». Дело в том, что из‑за недостатка фосфора спички военного производства долго не воспламенялись. Чиркнешь и целую минуту ждешь, когда вспыхнет огонь. Об этой шутке прослышал «Обрубок». Он посчитал ее за насмешку над японскими обычаями. Парня вызвали в жандармерию и больше не выпустили.

Судзуки искоса посмотрел на Ивана, растиравшего припухшую щеку, брезгливо отвернулся.

– Господин Померанцев пришел к нам помогать или вредить? Если вредить, то мы будем отправлять обратно Россия.

Иван поймал на себе пристальный взгляд узких затаенных глаз, ждущих от него ответа.

– Я вас понял, господии капитан. Клянусь богом, больше такого не повторится.

– Хоросо. Посадить трое суток карцер.

Идейка Кутищева – жениться на дочке купца Пенязева – не выходила из головы Померанцева. Как только отношения его с Охотиным уладились, Иван отправился к Пенязевым.

Парадную дверь трехэтажного дома открыл слуга‑китаец и провел Ивана на второй этаж.

Маша сидела за столом, готовилась к экзаменам, когда Померанцев постучал в комнату.

Увидев его, она вскочила со стула.

– Проходите, проходите, Иван Иванович. Где‑то вас долго не было видно?

– Дела, Машенька, – усаживаясь в мягкое кресло, сказал Иван.

В ярком японском кимано с широкими рукавами, тонко перетянутая поясом, Маша походила на порхающую бабочку. От нее веяло юностью, счастьем.

– Вам так идет этот халат! – не удержался от комплимента Померанцев.

– А мне не нравится, – Маша склонила чернокудрую головку, села напротив в кресло. – Но папе хочется, чтобы я надевала национальную одежду наших покровителей. Это кимоно – подарок японского генерала Дои. Помните, на банкете у нас был.

Иван вынул из кармана металлический портсигар с изображением трех богатырей (единственная память о родине), попросив разрешения, закурил. Пуская колечками дым, он с вожделением осматривал богато обставленную комнату, думал: «Не дурно бы было жить здесь с этой премилой канарейкой. Но как к ней подъехать?»

– Машенька, вы знаете, что в «Модерне» сегодня большой концерт?

– Слышала.

– Идемте. Я очень люблю театр.

– Я тоже обожаю. Мне нравится там певец Игорь Погодин.

– Постойте, постойте. У нас в России тоже есть певец Погодин. Это он исполняет:

Осень. Прозрачное утро,

Небо как будто в тумане…

– У вас неплохой голос, – улыбнулась Маша. Померанцев ждал похвалы и еще больше начал набивать себе цену.

– Когда‑то думал стать певцом, но попал в армию и все оставил. Правда, один раз с Женей мы выступали в самодеятельном концерте, исполняли дуэт Эдвина и Сильвы.

– И как у вас получалось?

– Представьте, неплохо. Зал аплодировал… Ну так как с концертом?

– Простите, Иван Иванович, не могу. Готовлюсь к экзаменам в институт.

Померанцев отвернулся.

– Вам скучно? Вы куда‑нибудь спешите?

Иван никуда не спешил. Ему приятно было побыть наедине с девушкой, рассказать что‑нибудь трогательное, увлечь ее.

– А я не отнимаю у вас время? – в свою очередь спросил он.

– Ничего. С часок можем поболтать. Я давно хотела увидеть вас, послушать о России. Тогда, на банкете, вы толком ничего не рассказали. А в очерках явно погрешили перед своей совестью.

Померанцев обиделся: чего она допрашивает его, взывает к совести.

– Почему вас интересует Россия? Вы же здесь родились и выросли.

– Покойная мама мне много рассказывала. Потом я читала некоторые советские книги. Во сне не раз видела белокаменную Москву. А вам приходилось в ней бывать?

– Я ездил в Москву перед войной, когда собирался поступить в консерваторию, – придумывал Иван. – Видел зубчатые стены Кремля, собор Василия Блаженного, мавзолей Ленина.

– Как бы я хотела, чтобы русские одержали победу! – вырвалось у Маши.

Иван удивился откуда у дочери купца такое тяготение к советской России?

– А что это вам даст?

– Как же, я все‑таки русская. И вообще… – она спохватилась, что сказала лишнее, и теперь не знала, говорить дальше или нет.

– Что вообще? – переспросил Померанцев.

– И вообще мне кажется, что когда‑нибудь я буду жить в России. «Видно, на захват Сибири японцами рассчитывает», – подумал Иван.

– Вы не верите? – продолжала Маша.

– Верю! Как только будет возможность выехать в Россию, я с удовольствием поеду с вами.

«Почему он поедет со мной? Что за глупости!» И она решила его охладить, сбить с него наигранный тон.

– Но вас там могут не принять… даже арестовать. Говорят, советские очень злопамятны.

Иван вспыхнул. Усики его нервно задергались. Оказывается, ни на какой захват Сибири она не рассчитывала.