Текст книги "Бывшие. Притворись моей женой (СИ)"

Автор книги: Татьяна Катаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Я встречаюсь с Назаром взглядом. Кажется, он ничего не понимает. Или же понимает как раз-таки всё.

– Настя, что это всё означает? – спрашивает, но ответ, думаю, он уже знает.

– Это означает, что я никогда не спала с Даниилом. Он обманул тебя.

Глава 45. Назар

В квартире пахло Настей.

Так, будто она только что вышла и дверь за ней ещё не успела закрыться.

Я стоял в коридоре, не разуваясь, и просто дышал. Смешно – за последние недели я мечтал об этом запахе сильнее, чем о победе. Он въелся в стены, в ткань штор, в подушки. Даже воздух в этой квартире теперь не мой.

Он – её.

Я бросаю сумку у входа. Сил не осталось. Ни физических, ни моральных. После боя казалось, что я скинул с себя весь вес мира, но теперь понимаю – это была иллюзия.

Настоящий груз ждал меня здесь. В четырёх стенах, где всё напоминает о ней.

На кухонном столе – её чашка. Та самая, с отколотым краем, которую я хотел выбросить, когда Настя случайно зацепила её и та надкололась. Но Настя попросила этого не делать, и я послушал.

Рядом на подоконнике – кошка, свернувшаяся клубком. Серая, нахальная, с её характером. Чёртова идея с животным оказалась гениальной. Насте пришлось приходить каждый день, чтобы кормить её.

Она всё это время была здесь. Пока я рвал себя на ринге, она ходила по этим комнатам. Пела. Молчала. Плакала. Откуда я знаю? Потому что по всей квартире стоят камеры. Они были установлены ещё до меня. Я не стал их убирать. И впервые в жизни я обрадовался им. Потому что видеть её эту неделю казалось лучшим лекарством в мире.

Где-то внутри всё сжимается.

Я не сразу понял, когда это превратилось в зависимость. Она заходила сюда, как в чужой дом, но двигалась так, будто место всё равно знало её. Сбрасывала куртку на тот же крючок, тихо разговаривала с кошкой, иногда смеялась. И я, чёрт возьми, ловил себя на том, что улыбаюсь в ответ.

А потом она плакала – и я выключал экран. Не выдерживал. В груди рвалось сердце. Щемило так, что казалось, разорвётся на мелкие куски. Потому что я – причина её слёз. Мои сомнения разрушили НАС.

И её. И меня.

Я прошёлся по гостиной. Везде остался её невидимый след. Мой дом перестал быть моим. Он теперь дышит Настей.

Руки ноют, швы тянут, но боль – приятная. Настоящая. В отличие от той, что внутри. Смешно, но я боялся возвращаться именно из-за этого – из-за запаха, тишины и пустоты, которые носят её имя.

Я не знаю, что скажу, когда увижу её снова. Не уверен, что смогу вообще что-то сказать. Знаю, что слова о любви её не тронут. Но я не знаю, как вообще можно вымолить прощение у неё.

Душ не охлаждал мои мысли. Наоборот, разжигал. Сколько раз я видел, как она выходила отсюда голая? Сколько раз представлял, что дотрагиваюсь до её нежной кожи? Целую. Ласкаю.

Эти мысли сводили с ума. Но я их не прогонял. Наоборот, питался. Наполнялся и любил... ещё сильнее. Ещё одержимее. Как я вообще жил эти годы без неё?

Я не понимаю, почему она хочет поехать на эту чёртову помолвку. Я вообще ничего не понимаю. Но знаю, что мы должны быть там. Потому что слышал её разговор с Алёной по телефону.

– Да, Алёна, я уверена. С ним или без него, но я должна быть там.

Я не понимал, почему именно она должна быть там, но решил, что одну её я не оставлю. Однажды я уже оплошал, доверив другу самое ценное, что было у меня. Больше такой ошибки я не допущу.

И вот мы стоим в зале, заполненном самыми разными людьми. Большая часть этих людей – преступники. Мафиози, как все говорят. Я, конечно, и раньше это знал, но мне было всё равно. Дружба с Даней была особенной. Какой-то острой по ощущениям, но близкой духовно.

По крайней мере, мне казалось, что мы понимаем друг друга слишком хорошо. Я не признавал его чёрную сторону, а зря. Надо было понять, что из-за предательства Полины он сильно изменился. Точнее – не так. Она сделала его другим. Мягким. А потом вставила в сердце нож, вырезала и ушла вместе с ним, оставив там пустую дыру. И я должен был понять это. Должен был заметить, что он стал бесчувственным. Но я упустил этот момент. И тогда он нанёс свой удар, который сбил меня с ног и лишил возможности думать.

– Мне уже никто не поможет, – отвечает Полина и убегает.

Я в шоке. Я готов был увидеть кого угодно тут, но не девушку, которая два с половиной года назад убила Даниила своим предательством, а потом сама сгорела.

И пусть она не признает, но я уверен что это Полина Ракушкина, пусть сменила прическу и цвет волос. Вопрос в другом, что она тут делает. После стольких лет явиться на помолвку Ахмата, это даже не дурость, это самоубийство. Потому что если Даня её увидит – ей не жить.

А потом я слышу крик своей жены, и прихожу в себя. Быстрым шагом я подхожу к ним, но Алёна не даёт мне вмешиваться. А их разговор…

– А чем ты меня ещё напугаешь? Пистолетом? Я уже была в аду, Даниил, и, поверь, ты не производишь впечатления человека, который захочет меня отправить туда ещё раз. Потому что ты тоже в нём был. Тогда, когда засовывал эти деньги в руки. Ты был в аду. Жаль, что от своей боли ты хотел избавиться через скромную девушку. А когда не вышло... ты соврал её парню, что она продажная шлюха, которая с тобой переспала за деньги.

Бах.

Выстрел.

Прямое попадание в сердце.

Но и это ещё не конец. Потому что это только заряд влетел. Всего через минуту он разорвётся.

– Настя, что это всё означает? – зачем-то спрашиваю я. Наверное, я ещё храню надежду на то, что я ошибся. Что два года назад я не беспочвенно ранил любимую девушку. Что все слова Даниила были правдой. Потому что если это не так... я убью его!

– Это означает, что я никогда не спала с Даниилом. Он обманул тебя, – я не успел понять, как звук её слов врезался мне в грудь, – и происходит детонация. Всё нутро разрывается.

В тот же миг всё вокруг стало размыто: люди, свет, бокалы – как будто я смотрел сквозь грязное стекло. В ушах звенело, в голове – пустота, и единственная мысль, яркая, чёткая как лезвие: я ошибся.

Я видел, как в её лице отражалось облегчение – и одновременно обида, в которой я был виноват. Кажется, воздух в зале вырвался из меня вместе с криком.

Всё, что я не хотел слышать, вдруг стало истиной: я поверил лжи; я сам унизил её и оставил с той ложью носить крест.

Я – тот, кто убил её спокойствие.

Я – тот, кто позволил чужим словам стать приговором.

Первой реакцией была жара в груди, плотный ком, который не отпускал. Затем пришла пустота – совершенно реальная и страшная: как я жил два года с этим сомнением внутри? Как мог я так ошибаться, не спросив, не поверив ей? Где я был, когда она плакала?

И вдруг эта пустота переросла в ярость – не ту плоскую, проходящую, а злую, глубокую, животную. Я видел перед собой Даниила как символ всего – предательства, лжи, удара в спину. Он стоял там со своей знакомой самодовольной улыбкой, и я понял, что если он сейчас уйдёт отсюда живым, я не смогу с этим жить дальше.

Я не думал и не планировал. Действовал на звериных инстинктах. Я сжал кулак и сделал один шаг – затем ещё. Вокруг меня зазвенело: крики, чей-то голос «Не надо!», но это было как выход звука из далёкого рупора. Моя рука ударила. Первый раз резко, но несущественно – и он только отшатнулся, как будто ожидал повтора, как будто это была репетиция. Я не дал ему времени прийти в себя. Но Даня и не пытался давать сдачу, он принимал заслужено удар.

Потом всё случилось в бешеном порыве. Мои удары шли сами собой, один за другим, без мысли о технике, без расчёта – только жажда выбить из него то, что он в меня вбил: лицемерие, ложь, предательство.

Люди вокруг вскрикивали, кто-то кричал имена. Прозвучал выстрел. Скорее всего – предупреждающий. Потому что боль я не почувствовал. По крайней мере физическую.

Алёна пыталась вцепиться в мою руку, кто-то тыкал в плечо, но я думал только о том, как его лицо меняется от каждого удара – и никакого облегчения всё равно не приходило. Была лишь холодная уверенность в том, что если он перестанет дышать – я готов последовать за ним, лишь бы это хоть как-то загладило мою вину.

Гром оттащил меня от Даниила и направил на меня пистолет. Я никогда ему не нравился, в принципе, как и он мне. В мафии правила просты: за всё платить нужно кровью.

Я чувствовал, как сердце бьётся в горле, как голова раскалывается, как слёзы – или пот – текут по лицу. Я смотрел вниз: Даниил, с разбитым лицом, пытается подняться, а я – стою над ним, и никакого торжества; только пустота и страх – не за себя, а за то, что Настя может теперь пострадать.

Алёна кричала мне, хватала за пиджак, тащила в сторону, но я ещё пару секунд стоял, смотрел на него – и ничего не чувствовал, кроме одного: мне нужно исправлять всё, но я не знал как.

Какими словами? Кровью и кулаками ничего не вернуть. Но удар был нанесён, и назад дороги нет.

Я стоял, обессиленный, и впервые за долгое время понял, что никакая победа на ринге не сравнима с тем чувством, когда ты понимаешь – ты убил человеку жизнь, пусть не физически, но сделал ему то, что не вернётся. И на этом фоне все медали, все титулы – пустой звук.

– Нам нужно уходить, – словно издалека я слышу голос Алёны. – Давай же, приходи в себя.

– Он никуда не уйдёт, – сообщает ей Гром.

– Заткнись, – поворачивается к нему Алёна. – Или думаешь, направил на девушку пистолет и теперь героем стал?

– Свали, прокажённая, а иначе следом за ним пойдёшь на дно реки, рыбок подкармливать.

– Ух ты, какой смелый. А ты только с пистолетом в руках можешь угрожать девушке?

Я перевожу взгляд на Грома. Он в ахере. Уверен, ни одна девушка в мире не решилась бы на такое – при всех бросить ему вызов. Алёна смелая, подумал я в этот момент. А через секунду понял – нет, просто глупая. Потому что как только Гром прячет пистолет за своей спиной, Алёна вытягивает руку с газовым баллончиком и нажимает на спуск.

Твою ж мать.

– Сука, – кричит Гром, – Тебе пизда прокажённая.

– Бежим, – хватает она меня за руку, и мы реально начинаем бежать.

– А Настя где? – на ходу спрашиваю я.

– Она уехала сразу. И нам пора.

Как только мы садимся в машину, я давлю на газ. Сбежать нам удалось, но надолго ли?!

И пока моя нога вжимается в педаль, память рвёт меня изнутри: я вижу тот день, её слёзы, наши ссоры, мои пустые обвинения.

Я впервые увидел своё предательство в зеркале чужих глаз – и почувствовал, как отказывают ноги. И вся жизнь рушилась. Не по кирпичику, а одним махом. Я понял одно: никакие удары, никакая расплата за этого ублюдка не вернут Насте утраченное доверие. И это – самая страшная расплата из всех.

Потом наступила чёткая, холодная мысль, как нож: я должен защитить её. Не кулаками и не угрозами, а всем, что есть: своим именем, теми связями, своей репутацией. Я знал, что не могу отмыть свою вину – никто не позволит этого – но могу начать действовать, чтобы дальше сделать так, чтобы ей было безопасно. Чтобы никто не смел обидеть её снова. Потому что я – причина её слёз, и я должен заплатить за это не только кровью, но и жизнью, если потребуется.

Мне нужно думать о её безопасности. Но больше всего – я боялся, что она меня никогда не простит. Мы должны были начать строить заново то, что я разрушил.

Но как?

Глава 46. Назар

Мотор гудел ровно, но в ушах этот звук раздражал, будто кто-то сверлил изнутри. Я ещё полностью не осознал, что произошло сейчас и что произошло два года назад.

Точнее, не так.

Я знаю, что я сделал два года назад. Просто не могу понять, что и зачем сделал Даня?!

Я ведь его как брата уважал. Когда Полина "погибла", он чуть с ума не сошёл. Да, правда, до этого мчался убивать её сам. Но застал только пламя, в котором горела она. Получается, я протянул ему руку помощи, а он мне – нож в сердце. Оправдать его действия добрыми намерениями у меня не получается.

Алёна сидела рядом, руки скрестила, взгляд в окно – острый, холодный. Она молчала. И это молчание било сильнее любого крика. Я знаю, что она меня ненавидит. Девчонка прямолинейная и не скрывает истинных своих чувств. Да и я теперь понимаю её – есть за что меня ненавидеть.

На улице мелькали фонари, и каждый отблеск падал на её лицо – то делая его мягче, то снова жёстче.

Я не знал, куда еду. Просто ждал, что она скажет хоть слово. Хоть одно.

– Высади меня, – наконец произносит тихо, но с металлом. – На первой встречной остановке.

Я автоматически торможу. Машина плавно останавливается у обочины. В груди тяжело, как будто бетон заливает лёгкие. Алёна – мой единственный шанс.

Она уже тянется к дверце, но я, не думая, жму на центральный замок. Одно мгновение – и двери заблокированы.

– Назар, ты что творишь? – поворачивается ко мне, глаза сверкают.

– Прошу, – говорю спокойно, хотя внутри всё рвётся. – Просто помоги. Скажи, где она, – стараюсь говорить мягко, не требуя.

– С ума сошёл? – Алёна хмыкает, сжимает сумку. Её скулы напрягаются, и я даже слышу, как скрипят зубы. – Думаешь, я после всего хоть слово тебе скажу? Ты, Назар, не имеешь на это права.

– Имею, – шепчу, опуская голову. – Или хотя бы пытаюсь снова его заслужить.

– Заслужить? – почти смеётся, но в её голосе нет веселья. – После того, что ты сделал с ней? Ты даже не представляешь, через что она прошла, пока ты там продолжал жить свою счастливую жизнь. Она собирала себя по кускам, Демченко! И если бы ты хоть на грамм её любил, ты бы не посмел просить о помощи.

– Я знаю, – перебиваю хрипло, срываясь. – Я знаю, что мудак. Не спорю. Не отрицаю. Козёл. Да как угодно меня назови, но это не изменит уже прошлого. Я стратил, так сильно...

Я – тот, кто сам себе всё разрушил. Собственными руками, словами, сомнениями.

Два года назад я взял и уничтожил то, что было единственным настоящим в моей жизни.

Я убил не только её доверие – я убил её любовь.

Алёна отводит взгляд, но я продолжаю:

– Я не прошу прощения. Оно мне не поможет. Я просто хочу её найти. Хочу хотя бы попытаться объяснить. Не оправдаться – объяснить. Потому что я не переставал любить её. Ни дня. Ни грёбаной минуты. – Делаю маленькую паузу, потому что дышать трудно. Ошибки свои признавать трудно. – Ты думаешь, я не помню, как она дышит, когда злится? Как поджимает губы, когда сдерживается? Да я, чёрт возьми, всю боль в ней вижу, потому что сам её туда вложил. Но если есть хоть маленький шанс... хоть крошечный... Я не могу его упустить. Понимаешь?

Наступает гробовая тишина.

Алёна не двигается, только смотрит в окно. Её профиль освещает свет фонаря, и я вижу, как она закрывает глаза, глубоко вдыхает.

– Ты знаешь, что я ненавижу тебя, да? – произносит тихо.

– Знаю, – отвечаю.

– И всё равно просишь?

– Всё равно прошу.

– Почему я?

– Потому что ты – единственная, кто всегда была рядом с ней. Кто знает, где она, когда прячется. Потому что я видел, как ты защищала её там, в ресторане. Ты не побоялась ни людей Ахматова, ни его охраны, ни чёртового скандала. Ты стояла перед ними, готовая всех порвать ради Насти. Я видел. И если ты смогла ради неё – то, может, сможешь и ради нас. Хотя бы один раз.

Она молчит. Минуту. Две.

А потом медленно оборачивается. Глаза – уже без злости. В них усталость. И капля жалости. Маленькая, но всё-таки есть. И это даёт мне надежду.

– Ты прав, – выдыхает. – Я защищала её. Потому что она заслуживает счастья. А ты... – делает паузу. – Ты не заслуживаешь второго шанса, Назар. Но это моё мнение, а не её. Поэтому она должна услышать правду от тебя.

Она открывает сумку, роется в телефоне, смотрит на экран. Пальцы дрожат.

– Она сняла квартиру прямо в центре. Вот адрес. Но слушай внимательно: у тебя будет один шанс. Один, Назар. Если облажаешься – даже я не прощу. И подбери правильные слова. Она не та, кто верит обещаниям. Ты должен быть очень убедительным.

Я киваю, хотя сам ещё не представляю, какие именно слова буду говорить. Есть ли вообще такие слова. Не говорю «спасибо». Не говорю ничего. Потому что любые слова сейчас – лишние. Я просто отпускаю замок.

– Можешь идти, – тихо говорю.

Она открывает дверь, уже выходя, оборачивается.

– Назар, – произносит почти шёпотом. – Не пытайся быть героем. Просто будь честным. Ей этого будет достачно.

Дверь захлопывается, и тишина падает в салон. Я сижу пару секунд, смотрю вперёд, а потом медленно выдыхаю.

Руки на руле дрожат. Сердце колотится, будто снова на ринге. Я включаю фары. Если Алёна не обманула, то через каких-то двадцать минут я буду у неё.

Если это правда – значит, там моя последняя попытка всё вернуть. И, чёрт возьми, я поеду. Даже если она выгонит, ударит, проклянёт – я должен сказать всё.

Иначе не смогу больше смотреть на себя в зеркало.

Глава 47. Назар

Я стоял в магазине цветов и держал в руках целую гору – роз, каких обычно дарят на шоу или премии. Букет был нереально большой, пыльцой осыпался, шипы торчали, а стебли тяжело давили ладони. Покупка была нелогична: я знал, что цветами вину не измоешь, что одной гирляндой лепестков не вытащишь ту дыру, что я сам вырубил в её сердце.

Но я ещё верил в одно простое: запах роз хоть на пару секунд отвлечёт её от того, что режет всё внутри. Пусть на пару минут. Я готов был их купить только ради этих двух минут, чтобы увидеть её глаза – и в эти две минуты схватить её в объятия и сказать всё, что болит в горле.

В голове соревновались два потока мыслей – один холодный и расчётливый, другой – взрывоопасный.

Холодный всё твердил, что нельзя устраивать сцен, представлений, главное – не давить.

Взрывоопасный шептал, утверждал и рвал все цепи самообладания и выдержки. Если она там со своим парнем – порви мир, забери её, не отпускай. Вот что шептала эта часть разума.

Я ухмылялся самому себе, моя рука реагирует лучше всего в кулаке, но я понимал – сейчас кулаки ни к чему, они не залатают то, что порвал я раньше.

По дороге к машине я мечтал о том, как подойду к двери её квартиры, осыплю перед ней лепестками, опущусь на одно колено и попрошу прощения. В следующую секунду приходили более тёмные сценарии: представляя, как кто-то другой обнимает её, как я стою и сгораю от ревности.

А вдруг Алена специально дала адрес, чтобы намеренно причинить мне боль. Вот только даже если это правда, меня уже не остановить. Она моя жена. По закону. Я заберу её, чего бы мне это ни стоило.

Квартира в элитном районе – место, где легко спрятаться. И чем ближе я подъезжал, тем сильнее тянуло желудок, как будто там внутри всё переворачивалось назад. Я представил, что она не одна. Что она вжимается в его грудь и плачет. А он вытирает её слёзы. Не я... А он!

Меня кромсало от мысли, что он касается её. Чувствовал, как из меня поднимается звериный порыв убивать. Но в тот же миг я вспоминал слова Алены: «Один шанс. Подбери правильные слова».

Эти слова остудили кожу.

Правильные слова – не кулак, не силовое выцарапывание права на неё. Правильные слова – правда, которую я должен был дать ей два года назад, и которую теперь не могу спрятать под громкими жестами.

Я остановил машину у дома и заглушил мотор. Дав себе ещё одну минуту, я перевёл дыхание и вышел из машины.

Как оказалось, цветы в моих руках – единственное честное, что у меня сейчас есть. Я мог бы бросить их на землю и уйти, мог бы разорвать их на куски, чтобы не подавать виду о том, насколько я уязвим. Но я не сделал ни того, ни другого. Я глубоко вдохнул, как будто вдыхая волю, и вошёл внутрь.

Моя жизнь полна блеска, славы, силы и денег. А в итоге, как оказалось, у меня ничего нет. Пустота. Как внутренняя, так и внешняя. Права была Настя, когда говорила, что я не нашёл достойную кандидатуру сыграть жену. Всё правильно. Потому что мне не нужна была достойная. Мне и жена не нужна была. Пока я снова не встретил её. На том грёбаном пешеходе.

По пути мысли бурлили: что я скажу, если она будет одна? Какой голос использовать – тёплый, умоляющий или сдержанный, чтобы не упасть на колени и не просить снисхождения? Как я выдержу, если она отвернётся? И если она будет с кем-то – закружит ли меня ярость, или я смогу спросить спокойно: «Ты с ним счастлива?» А если ответ будет «да» – не начнётся ли внутри меня ломка, от которой больше не будет возврата?

Я подошёл к дверному звонку, подняв букет высоко, чтобы можно было скрыть лицо. Сердце стучало так, что, казалось, слышал каждый удар. Я знал: в этот момент мне нужна не сила, а честность.

Я должен был признаться ей в самой большой своей слабости – в том, что всю эту дорогу, всю эту неделю и все эти два года я жил с желанием вернуть её.

Я поднял руку и нажал на звонок. Буквально сразу я услышал шаги.

– Кто там? – услышал я её голос, и сразу же стало легче. Как минимум, она тут.

– Доставка, – изменив немного голос, соврал я.

Послышался поворот замка, и через какое-то мгновение дверь открылась. Я не видел этого, но чётко слышал аромат её духов.

– Ого, – сходу говорит она, – да он же огромный. Вы, наверное, ошиблись адресом. Это точно не мне.

– Это же двадцать четвёртая квартира? – хриплю я. Ещё никогда так не приходилось менять голос. Но, кажется, Настя сосредоточена на цветах больше, чем на курьере.

– Да, двадцать четвёртая. Но... можете занести внутрь. Сейчас разберёмся.

– Угу, – мычу я, максимально долго пытаясь шифроваться.

– Тогда, пожалуйста, входите. Обувь снимать не надо. Оставьте его в гостиной. А то я с этим уж точно не справлюсь, – немного растерянно говорит она. – А там карточка есть внутри?

– Настя, кто там? – слышу я ещё один женский голос.

– Это доставка цветов, мама.

Я наклоняюсь, ставлю букет на пол – он рассыпается, розы чуть качнулись, будто и они растерялись. Я готов был поднять глаза, уже зная, что скажу ей первое слово, как вдруг из-за угла доносится тихое, чистое:

– Ма-ма?

Я не сразу понимаю, что это слово обращено к ней. Потом вижу, как из комнаты выбегает малышка – крошечная, босая, в пижамке с зайцами. Волосы белые, как сахар, и глаза… те самые. Голубые, почти прозрачные, будто в них свет живёт. Она бежит к Насте, шлёпает маленькими пятками по полу и прижимается к её коленям.

Настя, будто в замедленной съёмке, опускает взгляд, улыбается – неосознанно, по-матерински тепло.

– Моё солнышко… – тихо говорит она, подхватывая девочку на руки. А потом поднимает глаза и видит меня.

Всё мгновенно ломается.

Улыбка гаснет. Щёки белеют. Глаза – как будто кто-то выдернул воздух из комнаты.

Я стою, будто мне в грудь воткнули лом. Секунду назад я был готов ко всему: к крику, к пощёчине, даже к тому, что она меня выгонит. Но не к этому...

Воздух тяжёлый, я не могу вдохнуть. Сердце – не бьётся, оно просто падает куда-то вниз, вместе со мной.

– На... – вырывается у меня хрип, – Настя?..

Она стоит, сжимает девочку крепче, будто защищая. Не говорит ни слова. Только смотрит. В её взгляде – всё сразу: страх, растерянность, боль и ярость.

Я делаю шаг вперёд – и останавливаюсь. Не могу. Не имею права.

Мир рушится без звука, но я слышу каждый обломок. И вдруг, где-то в груди, появляется холодная мысль, от которой темнеет в глазах:

Это мой ребёнок?

Настя делает шаг назад, крепче прижимая малышку. Я вижу, как у неё дрожат руки, но она держится. А я – впервые в жизни – не знаю, что делать с собственным сердцем, которое, кажется, вот-вот разорвётся.

Оно бьётся так громко, будто пытается вырваться наружу, и я не уверен, выдержу ли этот звук.

Букет валяется на полу. Шипы цепляются за ковёр, как будто хотят удержать то, что уже невозможно спасти.

Красные лепестки рассыпаны у её ног – словно кровь. И я понимаю: вот он, финал всех моих ошибок.

Не выстрел, не удар на ринге, не измена и не предательство. А вот эта картина.

Она – с ребёнком на руках.

Без меня.

Мир вокруг замирает. Я слышу только собственное дыхание, рваное, как будто в лёгких не воздух, а осколки стекла. Я ещё не знаю… Но взгляд Насти говорит сам за себя.

Эта крошка, с её золотыми волосами и бездонными голубыми глазами – как будто отзеркаленное моё прошлое...

Моё сердце падает ниже.

Она – моя. Не знаю, откуда я это знаю, но знаю.

Моя дочь.

Господи.

Я даже не знал, что у меня есть дочь. Что где-то живёт крошечный человек, который носит моё имя в крови. Что она росла без меня, смеялась без меня, плакала без меня.

– Настя, кто это? – появляется в комнате та самая женщина, чей голос я слышал, как только вошёл.

Настя не отвечает сразу. Запинается. Закрывает глаза. Я вижу, как мышцы на лице дрожат.

Как будто каждое слово – нож, который ей приходится вынимать самой. Потом резко открывает глаза и стреляет в меня словами, не мигая:

– Это отец Маши, мама. Назар Демченко собственной персоной.

И в тот миг всё рушится окончательно.

Слово «отец» бьёт в грудь, как пуля.

Маша.

Имя, которое будто выбито на сердце.

Я хватаюсь за грудь, но это не помогает.

Воздух уходит.

Ноги не держат. Я отхожу назад, спиной врезаюсь в стену и сползаю вниз, цепляясь пальцами за штукатурку, как утопающий за воздух.

Перед глазами плывут образы – Настя, беременная.

Настя, одна.

Настя, плачущая.

Настя, та, которую я выгнал.

Которую не услышал.

Настя с младенцем на руках.

И та, которая сейчас держит нашего ребёнка.

Я не чувствую ни пола под ногами, ни собственного тела.

Только боль.

Чистую, сырую, без оправданий.

Такую, от которой не закричишь – потому что дыхания нет.

Я просто сижу на холодном полу, сжимая грудь, и шепчу:

– Господи... что я наделал?..