Текст книги "Мастер теней (СИ)"

Автор книги: Татьяна Богатырева

Соавторы: Анна Строева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

   Пророк что-то еще сказал шеру – конечно же, графу Зифельду, как можно было не узнать бывшего фаворита старшей принцессы! – и тот, вспыхнув, проорал:

   – Слава Чистоте! – и упал на одно колено.

   Бережно, с видимым трудом сняв амулет, Пророк повесил его на шею Зифельду. Тот встал, покачнулся.

   Несколько мгновений Стриж не мог оторвать взгляда от странной, страшной и завораживающей картины: спрятанный в фальшивом круге терцанг выпустил плотные щупальца тьмы, обвил ими Зифельда, сжал... нет, тьма впиталась в человека – и тут же выглянула из его глаз.

   – Ну, молодец, доволен? – пихнул Стрижа в бок обрюзгший и засмеялся. – Вижу, истинная чистота тебе близка! Пойдем, умоешься, и Пророк благословит тебя. А может, удостоит беседой. Он любит таких, чистых.

   Бритоголовый захохотал и потянул Стрижа за руку.

   Тем временем другой бритоголовый подвел шеру коня, придержал стремя. Пророк громогласно пожелал верному сыну отечества удачи и осенил кривоватым Окружьем. В ответ терцанг на груди шера недовольно вспыхнул, и Стрижу почудился низкий, за пределами слышимости, стон боли.

   Где-то далеко завыли собаки.

***

   – Я рад приветствовать тебя, новый брат в вере, – мягким, как рысья лапа, голосом обратился к Стрижу Пророк, когда бритоголовые подвели ему добычу. – Вижу, ты чист душой и стремишься к истинному свету. Я расскажу тебе, что поведала мне Светлая Сестра.

   Порадовавшись, что верно выбрал образ деревенского дурачка, Стриж изобразил восторг и умиление пополам со страхом. Страх, правда, изображать не пришлось – все внутри дрожало и гудело перетянутой струной, хотелось сей момент нырнуть в спасительную Тень. И убивать, убивать, пока Хисс не насытится – и не уснет, забыв о слуге.

   Голос Пророка становился все громче, все больше мятежников оставляли дела и замирали, очарованные. Паутина проповеди обволакивала, путала мысли. Стрижа удерживала на грани сна и яви серебряная серьга. Она жгла, дергала, пульсировала, шептала: держись, не поддавайся, помни о деле!

   Сквозь мутную, болезненную пелену он видел, как мужики и бывшие солдаты валятся на колени, истово орут славу, задирая головы, бьют себя в грудь. Вместо того чтобы просто и без затей вцепиться Пророку в глотку, Стриж тоже повалился на колени, потянулся к его руке – облобызать. Едва удержал рвоту, поймав ощущения проповедника: предвкушение славной трапезы, главным блюдом в которой станет гладенький, сладкий юноша. Уткнулся носом в вытоптанную землю, стиснул зубы.

   "Убить, убить, – шипели со всех сторон крылатые демоны. – Сейчас же убить! Всех!"

   На миг показалось, что за спиной разворачиваются призрачные крылья, пальцы заостряются лезвиями. Стриж крепко зажмурился, прогоняя морок, открыл глаза, глянул на руки.... и чуть не заорал: антрацитовые когти, оставив в земле десять аккуратных дырок, втягивались в кончики пальцев.

   – Идем, юноша. Я покажу тебе величие Чистоты, – ласковый голос Пророка напомнил Стрижу, что еще рано проверять правдивость древних легенд о Воплощенном: убив предводителя на глазах всей "армии", не сможет сбежать ни ткач, ни Воплощенный, ни шис треххвостый.

   Следующие полчаса Стриж сопровождал Пророка, как верная собачка. Сначала он удостоился чести присутствовать при беседе Пророка с генералом Фломом.

   Бледный, с седыми прядями в темно-медной шевелюре, со свежим рубцом через висок, генерал полулежал на подушках. Под укрывающим его до подбородка одеялом угадывался лубок: похоже, у Флома была серьезно повреждена правая рука. Но, несмотря на плачевное состояние здоровья, славный Медный оправдывал прозвание. Сплетенная Пророком паутина очарования скользила мимо, не задевая разума генерала. За восторгом и щенячьим желанием угодить Стриж отлично видел плохую игру. К счастью, Пророк не разбирался в актерах.

   Всего на миг, перед самым уходом из палатки Флома, Стриж испугался. Слишком внимательным и настороженным взглядом одарил генерал сопровождающего Пророка мальчишку. Но беспокоился зря: Флом отвернулся и, казалось, уснул.

   Затем Стриж вместе с толпой Чистых выслушал проповедь, заменяющую указания к завтрашнему штурму Хурриги. В пересказе Пророка советы Флома звучали странно и смешно, но среди Чистых не нашлось никого, кто бы усомнился в мудрости предводителя. Да и что с них взять: с такими тупыми и пьяными рожами только и можно, что орать славу.

   К тому моменту, как Пророк велел подать ужин, тошнота отступила, а место страха заняло веселье. Мятеж, проповеди, заказ – все казалось дешевым балаганом. Хотелось смеяться, прыгать и кидать в бездарных актеришек гнилыми помидорами. Поэтому, когда Пророк выгнал из шатра посторонних, Стриж не стал его убивать. Зачем портить отличный вечер? Успеется. Пусть он еще расскажет о божественных откровениях, ведь смешно до невероятности. И страшно интересно, как Пророк перейдет от бесед о чистоте и вере к соблазнению.

   Потому Стриж уплетал тушеную баранину, запивал кислым вином, поддакивал и строил из себя малолетнего девственника. Даже облился вином – кажется, нечаянно... а, какая разница?! – чтобы Пророку было ловчее стянуть с него рубаху. Единственное, что Стрижу не нравилось – это что нельзя рассказать, как забавно все получается с этим заказом. Наверняка он бы тоже посмеялся: кто ж не любит балаган?

   – Тебе нравится, маленький, – хорошо поставленным голосом ворковал Пророк, толкая Стрижа на ковер. – Сейчас тебе будет хорошо...

   Жгучая боль в ухе отрезвила Стрижа, когда жадные руки уже развязали его штаны. "Безмозглый тролль, – обругал себя Стриж. – Что не дождался, пока тебя отымеют?"

   За болью в ухе тут же последовала ломота в пальцах, словно когти просятся наружу, все тело загорелось, мышцы напряглись – это было странно, возбуждающе и страшно. Неужели Хисс избрал его, чтобы воплотиться?

   Пророк принял внезапное напряжение жертвы за последнее перед капитуляцией, самое сладкое сопротивление. Схватил за волосы, сунул руку Стрижу в штаны и довольно ухмыльнулся:

   – Хочешь, мой сладкий.

   – Хочу, мой сладкий. – Стриж одним движением повалил Пророка, заломив ему руки и прижав горло, чтоб не орал. – Ты себе не представляешь, как хочу...

   Последнее слово он прошипел: Хисс надел его на себя, как перчатку, изменил тело. Стриж не чувствовал ни боли, ни удивления, только скользнула мысль – все равно его отымели, не Пророк, так Хисс. Словно со стороны Стриж смотрел, как покрывается серой чешуей рука, пальцы превращаются в серповидные когти. Клыков и крыльев он не видел, только чувствовал – как чувствовал голод, такой знакомый и правильный голод. Десятки, сотни душ уже принадлежали ему, оставалось лишь взять... Да, взять. Как только что взяли его самого.

   – Поиграем, сладкий? – прошипел Стриж и лизнул Пророка в лицо, сдирая шершавым языком кожу с клоками плоти.

   Проповедник выгнулся, изо всех сил стараясь сбросить кошмарную тварь. Стриж ухмыльнулся и чуть отпустил его горло, позволяя вздохнуть, но не закричать.

   – А ты мне нравишься. Пожалуй, я тебя поцелую. Теперь мы не расстанемся, сладкий. Ты доволен?

   Облизнувшись и попутно отметив, что язык стал длинным, как у муравьеда, а вкус крови дивно приятным, Стриж медленно склонился над Пророком, заглянул в глаза. Его ужас от осознания своей беспомощности перед демоном показался очень, очень смешным. И Стриж засмеялся.

   Фрай шер Флом

   – Приветствую, брат мой! – раздался ненавистный бархатный голос.

   Фрай зажмурился от хлынувшего в палатку солнца, мысленно очертил Светлое Окружье и нацепил на лицо восторг и благоговение.

   – Светлого дня, брат мой, – слабым голосом отозвался Фрай.

   – Как твоя рука? – продолжал Пророк, оглядывая внутренности палатки. Полог за его спиной опустился, и теперь Фраю стал виден спутник фанатика: светловолосый и смазливый паренек с гитарой, наверняка очередная жертва извращенца. – Хорошо ли о тебе заботится лекарь?

   – Благодарю, брат мой. Ты прислал хорошего лекаря. Уверен, вскоре я поднимусь и встану рядом с тобой на борьбу во славу Чистоты. – Фрай сделал неубедительную попытку подняться с подушек, закатил глаза и рухнул обратно. – Совсем скоро, – не открывая глаз, добавил он.

   – Лежи, лежи! – Рука Пророка коснулась лба Фрая. – Береги себя, брат мой. Я прикажу найти другого лекаря, этот шарлатан сгубит тебя... А пока у меня есть для тебя подарок. Помнишь, ты говорил, что любишь кардалонские песни? Мальчик хорошо играет. Ну же, взгляни на меня, брат!

   Фрай открыл глаза, готовый к очередному бою: не сломаться, но и не показать, что до сих пор сохранил волю. Пророк улыбался. Стоял над Фраем, смотрел в упор и улыбался – почти как нормальный человек: не давил взглядом, не поглаживал свой амулет, притворяющийся Светлым Кругом. Странно, но и самого амулета сегодня не было. Неужели отдал? Но кому и зачем, он же никогда не расставался с амулетом?

   – Играй, мальчик, – велел Пророк и сел рядом с Фраем. – А нам с тобой надо обсудить завтрашнее взятие Хурриги. Тянуть больше нельзя.

   Менестрель тронул струны. По палатке разлилась тихая мелодия, запахло родными буковыми рощами, виноградниками на отрогах...

   – Готова ли армия, брат? – спросил Фрай как можно тише: хотелось слушать и слушать шелест буков, звон ручьев. Правда, что-то в этой музыке, да и в самом менестреле казалось странным. Может быть, слишком разумные и цепкие для очарованной жертвы глаза. – Завтра до полудня мы должны подойти к стенам с двух сторон...

   Фрай объяснял Пророку завтрашнюю диспозицию, стараясь не глядеть на музыканта. Быть может, ему померещился острый взгляд профессионала, а может, и нет. Восторгаясь мудростью Пророка, его дальновидностью и благородством, Фрай продолжал давать дурные советы. И, уже прощаясь с Пророком и принимая снисходительное одобрение, чуть не вздрогнул: в ухе менестреля тускло блеснула ничем не примечательная – для тех, кто не знает наперечет содержимого королевской сокровищницы – серебряная серьга.

   "Ясный Полдень... не может быть! Светлая, пусть мне не померещилось, – молился Фрай, прикрывая глаза и откидываясь на подушки. Он не посмел задержать взгляд на серьге дольше мгновения: упаси Светлая выдать убийцу. – Помоги ему, Сестра, избавь Валанту от бедствия!"

   Фрай готов был молиться хоть за ткача. Самому ему не сладить с сумасшедшим менталом: без оружия, со сломанной рукой и поврежденной спиной. Самое большее, что он может, тянуть время и путать фанатика дурными советами, благо он безоговорочно верит в силу своего внушения и ничего не понимает в военном деле.

   Позавчера молитвы оказались тщетны. Граф Зифельд, первый дуэлянт столицы и отвергнутый любовник Ристаны, стал верным слугой Пророка. Фрай не знал, как именно Зифельд собирался убить главаря мятежа, зато догадывался, что на это опасное предприятие он решился не ради назначенных королем за избавление от мятежа пяти сотен золотых и шерское звание. Но Зифельду не повезло.

   А мальчишке, похоже, везет. Сегодня Пророк без амулета – это увеличивает шансы.

   – Жаркое, быстро! – послышался голос одного из приближенных фанатиков.

   Следом – топот, пыхтение, лязг плохо закрепленного меча, невнятные голоса из шатра, потом те же голоса ближе...

   "Светлая, помоги", – взмолился Фрай. И провалился в темное, полное змеиного шипения и запаха тлена забвение.

   Разбудил его смех. Скрипучий и рычащий смех демона из Ургаша. Сон?

   Нет, опасность!

   Открыв глаза, Фрай рывком сел – все помутилось, поплыло. Сквозь туман боли послышался гул огня, треск рвущейся ткани и вой, пронзительный и мертвый. Совсем близко...

   Хилл бие Кройце, Стриж

   Страх Пророка пах заманчиво, но еще заманчивей пахла его кровь. Стриж не удержался и лизнул еще раз, сдирая мясо до кости и наслаждаясь острым и сытным вкусом. Пророк забился, завоняло мочой. Стриж полоснул когтями по горлу проповедника и удивленно поймал откатившуюся голову.

   "С такими когтями никаких ножей не надо. Удобно"

   По краю сознания скользнул образ головы на столе Мастера – дивно смешной образ! Смеясь, Стриж поднял голову за волосы, нашел котомку. Когти мешали и грозили порезать ткань на лоскутья.

   "Убрать, – приказал Стриж, взглянув на левую руку. Когти втянулись, голова заняла подобающее место. – Все, дело сделано, можно сматываться".

   "Нельзя! Еще, мое! – помешал последовать здравой мысли шепот Ургаша. – Служи мне, Стриж!"

   Тут же запах страха и злости, исходящий от сотен фанатиков, усилился, рот наполнился слюной, а в животе заворчало. Захотелось заорать: "мое!", сгрести ближнюю жертву и пить, пить...

   Отмахнувшись от слабого писка разума, требующего что-то такое вспомнить, Стриж закинул котомку на плечо, свалил на труп горящую масляную лампу и вместе с мгновенно взметнувшимися языками пламени взмыл над лагерем, прорвав крышу шатра, как паутину. Он торжествующе завыл, высматривая первую жертву. Панические вопли фанатиков слились с далеким собачьим воем, лагерь взметнулся огнями, отчаянной суетой, и вмиг застыл: раззявленные рты, выпученные глаза, раскоряченные руки – и расходящаяся кругами паника.

   "Мои, все мои", – довольно проворчал Стриж.

   "Охота!" – отозвалось демонское тело.

   Принадлежащие ему души загорелись алыми пульсирующими огнями. Десятками, сотнями огней. Стриж спикировал, схватил ближайшего фанатика и поднял в воздух. Тот не успел понять, что происходит, как Стриж снес ему голову одним взмахом когтей, глотнул брызнувшей из обрубка крови, бросил пустое тело и устремился к следующему.

   Схватить, выпить, выбросить. Схватить, выпить, выбросить.

   Жизни и души падали в Ургаш сквозь глотку Воплощенного – одна за одной. Голос божества: "мое!" заглушал последние мысли и чувства. Все, кроме потребности служить и есть, есть...

   – Стой! Именем Светлой!

   Стриж словно наткнулся на стену. То, что еще оставалось от Хилла бие Кройце, проснулось в дальнем углу сознания демона и сбило полет. Воплощенный тяжело закувыркался в воздухе и упал на груду теплых обезглавленных тел.

   – Стой, шисов дысс, что ты творишь! – мысленно заорал Стриж, обнаружив себя занесшим когтистую лапу над полузаваленным палаткой и трупами генералом Фломом. – Этот не твой! Хватит!

   Лапа дернулась и мазнула когтями перед застывшим лицом Флома.

   "Мое, съем", – прошипел демон внутри, но уже не так уверенно.

   "Хватит. Все. Охота окончена, – твердил сам себе Стриж, с трудом отвоевывая у демона собственное тело. – Брат получил свое. Жертвы кончились".

   Несогласный демон на миг вырвался из-под контроля и огляделся в поисках вкусных алых огоньков. Единственный оставшийся быстро удалялся в сторону реки.

   "Ловим последнего и спать. Ты хорошо послужил", – тоном Седого Ежа, уговаривающего разъяренного пса отпустить горло случайно выпавшего на арену зрителя, прошептал сам себе Стриж.

   Сытый демон послушался. Подпрыгнул и в десяток взмахов крыльями догнал последнего фанатика в белом балахоне. Короткое движение лапы – голова слетела, алый огонек мишени погас.

   "Спать!" – довольно рыгнул демон, оставляя Стрижа наедине с самим собой и залитым кровью, разбегающимся в панике лагерем.

   "Будь ты проклят", – зажмурившись, шепнул Стриж.

   Собственное отражение, которое Стриж увидел в глазах Флома, никуда не делось: ожившая крылатая статуя из ниши у входа в Алью Хисс. Зубы, как у акулы. Четвертьсаженные когти – про которые маленький Хилл столько раз спрашивал Наставника, правда ли, что таких не бывает на самом деле. Даже цвет тот же, антрацитовый с рыбьим блеском.

   "Прочь. Прочь отсюда", – повторил себе Стриж, пробежал несколько шагов, едва не запутавшись в чьей-то брошенной одежде, и с трудом взмахнул крыльями.

***

   В голове было пусто и гулко, словно в колоколе. Тошнило. Демоновы крылья едва слушались, полет получался кривым и ломанным.

   "Пьяный демон, ха-ха", – подумал Стриж, кулем валясь на дальний от лагеря берег. Рядом шмякнулась и покатилась котомка.

   "Ух-ха!" – отозвался мыслям Стрижа филин с ближнего дерева.

   "Ауу!" – подтвердили издалека собаки.

   На том берегу продолжались пожар и паника. Там, далеко.

   "Все. Пророк мертв, я жив. Все закончилось".

   Стриж хотел стереть с лица что-то мокрое, но оно не стиралось, норовило попасть в глаза. Он выругался и взглянул на руки. Черные, блестящие в лунном свете. И запах, въедливый железистый, приторный запах... К горлу подступил ком, внутри булькнуло – Стриж еле успел наклониться, как его вырвало черной жидкостью.

   "Кровь? Шис, нет!" – подумал он, зажмуриваясь. Перед глазами мелькали раззявленные рты, вытаращенные глаза, оторванные руки – и кровь, кровь... Сколько их было, белых балахонов? Тридцать, сорок? Или сто?

   "Всссе мои... всссе..."

   Его снова вырвало остатками черного. И еще раз – всухую.

   Он встал. Как был, в рубахе и штанах, вошел в воду. Сел на дно, стянул рубаху. Начал полоскать...

   Стриж сидел в реке, пока зубы не начали выбивать марш, а сам он не почувствовал себя выполосканным до скрипучей белизны. Только тогда он вылез, натянул мокрую рубаху, повесил на плечо котомку и пошел к деревне: там должен быть мост и дорога обратно, в Суард.

   Глава 5. Король умер...

   Ристана

   436г. 8 день Жнеца. Роель Суардис

   " ...не оставим возлюбленного брата в беде...

   ...спешим на помощь с тремя полками драгун и Его Светлостью Трондхелем, шером разума и жизни второй категории, и Её Светлостью Зульдани, шером разума третьей категории...

   ...подойдем к Луазу не позднее 14 дня Жнеца...

   ...настоятельно просим больше не рисковать военными силами Валанты без должной магической поддержки..."

   Ристана швырнула письмо четвертого кронпринца на пол и сжала кулаки. Но насмешливые строчки продолжали плясать перед глазами – за три дня, прошедших с тех пор, как проклятое письмо убило отца, Ристана выучила его наизусть.

   – Что уставилась? – зашипела она портрету мачехи. – Это все ты виновата, Хиссово отродье!

   Схватив нож для вскрытия писем, Ристана подбежала к портрету последней королевы и всадила острие в нарисованную грудь. Рванула вниз, и наискось, и еще... только когда холст перестал протестующе трещать и повис лохмотьями, обнажив дубовые шпалеры, она вздохнула и отступила. Писаный маслом Император скептически смотрел с другой стены отцовского кабинета... нет, теперь – её кабинета. Её, законной наследницы, лишенной трона, но не лишенной власти.

   – И твой сын не получит Валанты, – усмехнулась Ристана прямо в жесткие бирюзовые глаза Элиаса Второго Кристиса. – Это моя земля. Мой дом.

   Стук в дверь заставил Ристану вздрогнуть, выронить нож – на миг показалось, что с него капает кровь, но это был всего лишь отблеск заката. Она сорвала со стены погубленный портрет и спрятала за ближний комод.

   – Что? – громко спросила она, придав лицу подобающе скорбное выражение.

   – Его Темность Рональд шер Бастерхази просит аудиенции у Вашего Высочества, – приоткрыв дверь, дрожащим голосом произнес королевский секретарь.

   – Его Темность? Ах, Его Темность! – Ярость снова поднялась, грозя выплеснуться обвинением в государственной измене и приказом о казни.

   – Приветствую Ваше Высочество.

   Демонический красавец официально поклонился, сияя свежим морским загаром и наглыми угольными глазами. Алая траурная повязка на рукаве черного камзола и алый подбой старомодного короткого плаща казались насмешкой: утром, на похоронах короля, место придворного мага занимал Эрке Ахшеддин. Дождавшись, пока секретарь закроет дверь с той стороны, маг продолжил низким интимным шепотом:

   – Не велите казнить, моя прекрасная королева, велите слово молвить.

   Ристана молча шагнула к Бастерхази и отвесила хлесткую пощечину... то есть хотела отвесить: он перехватил руку, ухмыльнулся и притянул к себе.

   – Ах, какая страсть, – мурлыкнул Бастерхази и прикусил мизинец пойманной руки. – Ты так скучала, моя драгоценная? Всего месяц, а какой эффект!

   – Прекратите паясничать. – Ристана вывернулась и отступила на шаг, успокаивая предательски участившееся дыхание. – Из-за вас... Какого шиса вы удрали?! Вы ведь знали о Пророке! Знали раньше, чем пришло донесение, или нет, вы удрали, получив первое – уничтожили его, и удрали!

   – Дорогая, я восхищен вашей проницательностью, – кивнул темный, обходя ее и направляясь к резному шкафу рядом с письменным столом. – Кардалонского или тельдийского? – спросил, открыв дверцу и достав два широких бокала. – Пожалуй, вам Кардалонского.

   Ристана поперхнулась от его наглости, хотела высказать все, что думает о предателе...

   – Нам есть за что выпить, не так ли, Ваше Высочество регент Валанты? – опередил ее Рональд. – Поздравляю, моя дорогая, теперь королевство – ваше.

   Маг отвесил изысканный поклон и вручил Ристане полный бокал, но не убрал руку – чтобы будущая регентша не выплеснула коньяк ему в лицо, как собиралась.

   – Из-за вас умер отец, – справившись с детским порывом, холодно сказала Ристана. – Из-за вас погиб генерал Флом. Из-за вас...

   – Вы получили шанс вернуть себе королевство, – так же холодно прервал ее Рональд. – И не говорите мне, что вас волнуют несколько десятков сдохших мужиков. Зато вам так идет алый!

   – Отец не должен был умирать так быстро, – попыталась сопротивляться Ристана.

   – Разумеется. Он должен был дождаться совершеннолетия Кейрана и собственными руками вручить ему корону, а вам – приказ оставить столицу.

   – Он бы никогда...

   – Хватит. – Повелительное мановение руки темного полностью отбило у Ристаны охоту спорить. – Изображать любящую дочь будете перед толпой на коронации вашего брата. А пока...

   – А пока вам придется очень, очень быстро подавить к шису это мятеж.

   – Полно, дорогая, какой мятеж? – удивился Рональд. – Чернь немного побузила и успокоилась. Жатва на носу, до мятежа ли мужикам! – Маг, наконец, обратил внимание на полные бокалы, поднял свой, глянул на просвет и прищелкнул языком. – Какой цвет! Его Величество превосходно разбирался в благородных напитках. Мягкой ему травы.

   Рональд на миг склонил голову, отдавая дань мертвому королю, и отхлебнул сразу треть. Ристана последовала примеру и задержала дыхание, пока горячая волна бежала по горлу и вниз, до кончиков пальцев на ногах.

   – Итак, нам осталось написать письмо дорогому Лерме шер Кристису, да не оставят его чесотка и лихорадка отныне и до скончания света. Садитесь и пишите, Ваше Высочество. – Рональд кивнул на письменный прибор с королевским единорогом-чернильницей и принялся диктовать, прерываясь на коньяк. – Возлюбленный брат наш... так, политесы вы сами, сами... собственно, суть: благодарны, сил нет, но страшно сожалеем, что побеспокоили. Слухи о мятеже оказались преувеличенными. Проповедник, называющий себя пророком, исчез при загадочных обстоятельствах, зачинщиков мятежа, называющих себя Чистыми братьями, одумавшиеся подданные короны казнили собственноручно.

   На последних словах Рональда колени у Ристаны подломились, и она упала на стул. Исчез? Казнили?! О нет, она не сомневалась в его словах. Лишь не могла понять, как же так – ужас последних недель исчез сам, растворился.

   – Дорогая, что с вами? – спросил Бастерхази, опускаясь рядом на одно колено и поднося её безвольно повисшую руку к губам. – Не надо так волноваться, моя сладкая. Неужели вы могли подумать, что я позволю кому-то вас обидеть? Разве хоть когда-нибудь я подводил вас, моя маленькая...

   Шепот Рональда успокаивал, согревал, а его поцелуи рождали глубоко внутри сладостную дрожь. Ристана сама потянулась к нему, запустила пальцы в черный шелк волос, провела ладонью по гладко выбритой щеке, открыла губы навстречу...

   – А где портрет? – резкий, холодный вопрос выдернул её из влажной неги.

   – Какой еще портрет? – Ристана не могла понять, о чем это он.

   – Зефриды.

   Темный вскочил на ноги и оглядывал кабинет, раздувая тонкие ноздри. Ристана невольно любовалась статью породистого мужчины: благородный профиль, широкие плечи, смуглая мускулистая грудь в вырезе белоснежной сорочки, поджарый живот, сильные ноги.

   – Где, дорогая моя?

   Длинные твердые пальцы взяли ее за подбородок, потянули, заставляя встать. Завораживающие черные глаза с алыми отблесками заглянули прямо в душу.

   – А, портрет, – улыбнулась Ристана и облизнулась. – Выкинула. Я повешу тут портрет моей матери.

   По губам Рональда скользнула кривая ухмылка, взгляд устремился на комод, за который Ристана сунула раму с лохмотьями.

   – Умница, моя королева, – шепнул Рональд и впился в её рот.

   Шуалейда

   436г. 8 день Жнеца. Роель Суардис

   Лица, лица... старые и молодые, мужские и женские – сотни предков смотрели на Шу слепыми деревянными глазами. Сотни стволов – дубов, кленов, груш, буков...

   Она провела ладонью по стволу яблони, обрисовала пальцем скулы, брови, так похожие на её собственные. Ветер зашептал что-то утешительное в кроне, осыпал розоватыми лепестками: для этой яблони всегда будет поздняя весна. Рядом зашелестел голыми ветвями с едва проклюнувшимися почками клен. Крохотное младенческое лицо его словно сморщилось, готовое заплакать. Погладив старшего брата по коре, Шуалейда, наконец, взглянула на отца. Узловатый граб, только сегодня выросший в Лощине Памяти, ответил ей ласковым шорохом желтых листьев и улыбнулся морщинистым коричневым лицом.

   На мягкой траве под сплетенными ветвями граба и яблони сидел черноволосый, с резкими чертами породистого лица и скорбной сладкой между бровей юноша в алом. Он задумчиво перебирал листья, словно собираясь рисовать генеалогическую рощу Суардисов. Выразительные серые глаза его были сухими, как и пять часов назад, когда эльф с длинными белыми косами вышел из глубины Леса Фей и приветствовал шеров, принесших завернутого в алые шелка мертвого короля. За спиной эльфа порождением волшебного сна застыл тонконогий жеребенок той же лунной масти. Единственный рог на длинной благородной морде переливался опалом, глаза отсвечивали лиственной зеленью: гербовой единорог Суардисов пришел проводить старого короля и встретить нового.

   – Пойдем домой, Кейран, – позвала брата Шуалейда. – Тебе надо принять послов.

   Юный король молча встал и пошел прочь из Лощины Памяти, прижимая к груди опаловый рог. Шуалейда последний раз коснулась укоризненно качающего ветвями граба, прошептала: "он справится, отец, поверь", – и пошла вслед за братом.

   – Кей, – окликнула его десяток шагов спустя. – Кей?

   Брат остановился, глянул пустыми глазами. Шу вздрогнула: в этой пустоте летели на снежных крыльях демоны вины и отчаяния.

   – Ты не виноват, Кей. – Она взяла его за руку, слегка сжала. – Просто время пришло...

   Слова звучали глухо и фальшиво. Время... Кто так распорядился? Кто сказал, что время – ради власти жертвовать жизнями и топтать судьбы? Что время – умирать самым лучшим, чтобы не мешать стервятникам? Боги отвернулись, позволили людям играть людьми, позволили забыть, что власть не цель, не награда, а ответственность.

   – Не бойся. Я справлюсь, Шу, – одними губами улыбнулся Кей. – Мы не отдадим Валанту. Отец не для того... – он осекся и обернулся, Шу вместе с ним.

   Позади качали ветвями клены и эвкалипты. Обыкновенные клены и эвкалипты с зелеными листьями и гладкими стволами. Лощина Памяти закрылась – до конца месяца Журавлей, до равноденствия.

***

   До парадного подъезда дошли в молчании. Так же, в молчании, поднялись на второй этаж, к королевскому кабинету. По дороге Кейран лишь едва кивал в ответ на поклоны придворных: Ваше Величество, скорбим... Ваше Величество, плачем...

   На половине пути, в холле перед галереей Масок, перед Кейраном склонился поседевший, пожелтевший от горя и вины секретарь: именно он, беззаветно преданный шер Блум, принес Мардуку то злополучное письмо, не решившись нарушить волю кронпринца.

   – Ваше Величество, позвольте...

   – Слушаем. – Кейран скользнул по нему холодным взглядом.

   – Шер Бастерхази вернулся два часа назад. Он получил из Хурриги известия...

   Шуалейда вздрогнула. Вернулся, шакал! Вовремя, ничего не скажешь!

   – ...мятежники разбежались, город полон полусумасшедших людей и сумасшедших слухов, – продолжал шер Блум.

   – Что за слухи? – не выдержала Шу.

   Спрашивать, откуда секретарь узнал о письме, не было необходимости: она легко читала его страх перед Бастерхази, смешанный со сжигающей виной и желанием хоть как-то загладить. Пусть даже за подслушанный разговор темный превратит его в такое же умертвие, как Эйты – все равно после смерти любимого сюзерена жизнь не имеет смысла.

   – По слухам, предводителя и Чистых забрал демон из Ургаша. – Секретарь осенил лоб малым окружьем. – Прошу простить, но больше ничего темный шер не говорил.

   – Благодарю вас, шер Блум, – кивнул Кейран. – Вы принесли поистине радостное известие, столь драгоценное в этот скорбный час.

   Шер кланялся, пряча слезы: от милостивых слов юного короля его вина и боль лишь росли и крепли.

   – Проводите нас, шер Блум, – приказала Шуалейда, чтобы старик, упаси Светлая, не разрыдался прямо посреди холла, и махнула рукой, веля ему идти вперед.

***

   – Извольте, Ваше Величество, Ваше Высочество, – поклонился шер Блум, пропуская их в распахнутые гвардейцами высокие двери.

   Королевский кабинет казался пустым, темным и холодным, несмотря на жаркий предзакатный час. Единственным ярким пятном алело траурное платье Ристаны. И, разумеется, никаких послов – только груда свитков невесомой рисовой бумаги, перевитых разноцветными шелковыми шнурами: дипломатическая почта.

   – Ваше Величество, – пропела старшая принцесса, вставая из-за отцовского стола. – Какая честь! Вы соизволили вспомнить о делах!

   Ристана присела в реверансе.

   Шуалейда попыталась прочитать её, но снова наткнулась на непроницаемую защиту изготовления Бастерхази. Поморщилась: от сестры несло ненавистью и тьмой, словно она только что ложилась под придворного мага.

   – О, вы уже позаботились наплести послам околесицы, дорогая наша сестра, -парировал Кей. – Может, вы уже готовы принять и корону?

   – Увы, от этой тяжкой обязанности я вас не избавлю, – скорбно покачала головой Ристана. – Придется вам явиться на коронацию лично. Надеюсь, хоть на площадь Близнецов Ваше Величество не опоздает.

   – К счастью, время и место коронации не зависит от Вашего Высочества. Так что есть надежда, что Его Величество узнает о ней не через полчаса после начала, – пропела Шуалейда так же сладко, как сестра.

   – На вашем месте я не была бы так уверена в том, что вам стоит туда являться, – усмехнулась Ристана. – Вдруг Пророк не сумасшедший мятежник, а истинный глас богов? Хотя... народу нужны зрелища, а что может быть лучше испепеления самозванца Радугой.