Текст книги "Мастер теней (СИ)"

Автор книги: Татьяна Богатырева

Соавторы: Анна Строева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

   – И как тебе удалось не попасться? Или Пророку всё равно, верят ему или нет?

   – А я притворялся таким же чокнутым, как все. И на колени падал, и предателей топтал... Только в глаза ему не смотрел.

   – И что глаза? – ткач закинул в рот ещё горсть орешков и улыбнулся, добренько так.

   Если б он вытащил тесак или прикрикнул, Ревун бы ещё посомневался. Но после этой улыбки сам бы зарезался, да ножа нет.

   – Глаза у него как у тебя. Тьма. Как только проповедовать начнет, так сразу... будто не человек. Демонские глаза. Ужас, лёд и смерть. Говорит красиво, и всё про свет, про чистоту, о стране и народе заботится, а от самого Ургашем несет.

   – Кто-нибудь ещё рядом с Пророком это видит?

   – Были, но язык за зубами не удержали. Там только слово скажи без разрешения, и ты покойник! Может, кто и притаился, но я не знаю. Правда, не знаю!

   На последних словах голос Ревуна сорвался. Ужас перегорел, и им овладела злость – на Пророка, на тупых дружков, сцепившихся с Темной тварью, на весь несправедливый мир.

   – Не ори, – ткач поморщился. – Что этот самозванец проповедует, подробнее.

   – Да что... говорит, засилье Тьмы, всех заберет Хисс. А единственный путь к спасению – уверовать, очистить землю от скверны и вознестись в Страну Звенящих Ручьев. Помешался на чистоте! Говорит, поля родить не будут, пока не рассеется тьма, и жены нечистые принесут нечистых детей, потому как неверные все... бред. Всех женщин объявляет нечистыми и отдает на потеху толпе. Сам на них не глядит, чистоту блюдет. Воздерживается! А только по ночам из его шатра из его шатра мертвых мальчишек вытаскивают! – Ревун почти кричал: проклятый лицемер Пророк, собирает сливки, а другим за него умирать. – Ненавижу! Зачем только подался к нему!

   – Не поздновато раскаялся? Я не жрец, грехи тебе отпускать. – От насмешки в голосе убийцы Ревун увял. – Что там с армией?

   – Сброд. Из толковых военачальников один Флом, и тот тяжело ранен. Пророк его бережет, лекарей к нему тащит. Говорит, генерал через страдания пришел к истинной вере. А по мне, Ялом его морочит: дурь это, по деревням петлять, когда еще с неделю назад могли бы взять Хурригу и до дойти Асмунда. Народу-то много, одних солдат под тыщу, лихих сотни три, да селян тыщи две. Дисциплины никакой, окрестные села разграбили, скоро голодать начнут.

   – Неплохо разбираешься для лихого человека.

   – Так я ж в армии служил четыре года, пока на рудники не угодил...

   – И в порядке охраны разобрался?

   – А то. Да там и порядка-то нет. Каждый вечер и каждое утро тычет наугад, в какой отряд попал, тот и охрана. Только к нему подобраться непросто. Он самых чокнутых приблизил, назвал Чистыми Братьями. Они и еду носят, и мальчишек приводят, они же и закапывают.

   – Спит один?

   – В шатре один, а вокруг шатра человек двадцать. Э... послушай. Могу тебя провести к Пророку. Ну, вроде как менестреля... проще будет, а? И выбраться помогу, меня там каждая собака знает.

   В Ревуне всколыхнулась отчаянная надежда. Ткач выглядел совсем мальчишкой. Ревун понимал, что милость Тёмного – что сухая вода, но надо попробовать ещё хоть немного потянуть. Удавалось же морочить Пророка.

   – Куда провести?

   – А через священников и охрану. Пророк-то ставит шатер в самой середке лагеря. Тебе ж тихо надо, да? Давай, помогу. Эту сволочь убить – благое дело.

   – Говоришь, он идет на Хурригу.

   – Ага. Я от него уходил, сброд стоял у Лысых Брожек. До города еще лиг шесть – а они больше лиги в день не проходят.

   – Двуедиными поклянешься?

   Серьезные глаза и деловой тон убийцы подкинули дров в топку. Ревун уже верил, что удастся выкрутиться, и обещал Светлой Райне и молебен, и пожертвования, и праведную жизнь – от чистого сердца.

   – Видят Двуединые, помогу! Я жить хочу. А Пророк пусть сдохнет!

   Ревун был искренен, как никогда. И был уверен, что и проведет убийцу, куда надо, и выведет, и что угодно для него сделает, только бы жить.

   – Сдохнет твой Пророк, сдохнет, – усмехнулся ткач.

   В глазах его снова промелькнула Тьма – но Ревун не успел понять, что заказать молебен Светлой ему не суждено.

   Хилл бие Кройце, Стриж

   Бледный до зелени трактирщик так с сидел у дверей, не решаясь лишний раз пошевелиться. Увидев Стрижа, взбежавшего по лестнице, он вжал голову в плечи. Стриж кивнул, намекая, что не худо бы убраться внизу. Трактирщик вскочил и засеменил к лестнице.

   Стриж остановился перед дверью, прислушался. Шикнул на замешкавшегося на ступеньках трактирщика, отчего тот чуть не упал с лестницы, и тихо постучал.

   – Что? Кто там? – настороженно отозвался Генью.

   Стриж почти видел всех четверых. По углам – Луса и Генью с ножами наготове. У двери – акробат с занесенной табуреткой. У окна Павена изготовилась метнуть все четыре лезвия сразу. Он хмыкнул и отступил в сторону.

   – Ножи в ножны, табурет на пол. И поговорим.

   За дверью послышался шорох, осторожные шаги, звук опускаемой на пол табуретки и облегченный вздох. Скрипнул ключ. Стриж улыбнулся как можно теплее и вошел.

   Так и есть, девушки у окна, Генью справа, акробат слева. Обыкновенного разбойника бы прищучили: стоят правильно, позы расслабленные, но в полной готовности к нападению или бегству, уж как получится. Старательная скотина Брейгус выбрал комнату с крепкой решеткой на узком окне, без других дверей. Иначе были б циркачи далеко за городскими воротами. Эх, теперь объясняться, плести чушь очередную ... надоело.

   – Ну, привет. – Он оглядел всех по очереди, кивнул, сел на кровать. – Хотели спросить – спрашивайте.

   – Что будешь с нами делать? – Генью говорил ровно, несмотря на синюшную бледность.

   – А что, обязательно надо?

   – Кто ж знает, что тебе надо.

   – И не знайте дальше. Шли бы вы, ребята, отсюда. Только не на север и не в столицу. В Ирсиде скоро праздники, там можно неплохо заработать.

   – Что, прям так и отпустишь? – спросила Павена, задрав подбородок.

   – Нет, сначала дам пинка. – Стриж начал злиться. – Думаешь, мне это нравится? Думаешь, мне хочется тебя...

   – Извини, просто... – Павена опустила глаза.

   – Просто не считаешь постель поводом для знакомства. – Стриж пожал плечами и обратился к Генью: – Купите лошадей и сваливайте. Никакого Луаза, ты понял? Ничего с твоей матерью не случится. Вот, вам хватит. – Он высыпал из кошеля горсть монет, отобрал из них четыре полуимпериала и бросил старшему циркачу. – И не надо кидать в меня острыми предметами, милая. – Он послал фокуснице мерзкую улыбочку, точь-в-точь как балаганный злодей. – Я тебе ничего не обещал, как и ты мне.

   Павена то ли облегченно, то ли разочарованно вздохнула, хотела что-то сказать, но Стриж отвернулся, всем видом показывая, что его интересуют только спутанные завязки кошеля.

   – Мы можем идти? – шепнула Луса.

   – Провалитесь уже, – буркнул он, встал и не спеша направился к двери. На пороге обернулся, скривил губы. – Удачной поездки в Ирсиду.

   – И тебе удачи, Стриж, – прозвучало в спину, когда он закрывал за собой дверь.

   Расторопный Брейгус уже все убрал. Семь трупов отправились в раскрытый люк в углу зала, крови на полу не осталось. Трактирщик подскочил, как застигнутый врасплох заяц и обернулся.

   – А... ваши...

   – Ушли черным ходом.

   – Но... э...

   – Лови.

   Стриж подкинул на ладони серебряную марку и кинул её трактирщику. Тот привычно потянул монету ко рту, попробовать на зуб, и на мгновенье забыл бояться. Этого мгновенья Стрижу хватило, чтобы одним длинным броском достать его и свернуть потную шею.

   – Подавился, какая незадача, – хмыкнул Стриж, пряча монету обратно в кошель.

   Тело хозяина заведения отправилось вслед за остальными: очень удобная традиция, делать в трактирах "тайный" лаз для уборки трупов и бегства от нежелательных гостей. А из погреба за стойкой Стриж достал копченый окорок и бутылку приличного вина. Насвистывая пошлую песенку, он закинул за спину гитару и потяжелевший мешок. Вышел из таверны, плотно прикрыл за собой двери, и, не оборачиваясь, направился на север, прочь из Асмунда.

   436 год, 6 день Жнеца

   Имперский тракт между Асмундом и Хурригой

     Переночевав в деревушке неподалеку от имперского тракта, с рассветом Стриж отправился дальше. До города оставалось еще четыре лиги, то есть два дня пешего пути.

   Чем ближе Стриж подходил к Хурриге, тем острее чувствовалось, что здесь неспокойно. То и дело попадались брошенные дома, навстречу брели женщины с детьми и целые семьи селян: пожитки и малыши на телегах, взрослые и подростки пешком, скотина в поводу. На одинокого менестреля никто не обращал внимания.

   "Расслабься, – уговаривал себя Стриж. – До настоящего дела не меньше трех дней. Слушай птичек, любуйся небом, чего тебе еще?"

   Но медный привкус, оставшийся от прощания с Павеной, все усиливался. Казалось, за каждым кустом опасность, за пазухой каждого встречного – нож.

   "Эх, был бы рядом Орис..." – вздыхал Стриж. Скоро две недели, как он не видел брата. Впервые, сколько Стриж себя помнил, они расставались так надолго. От брата мысли его снова возвращались к Павене. Достаточно ли испугались циркачи, чтобы забыть о Луазе? Зря он не сказал им, что мятежники делают с женщинами. Но тогда, глядя на Павену, он не мог здраво соображать – боялся. За нее. Слишком хорошо помнил, как божество требовало отдать Ориса. А Павена как-то нечаянно престала быть для Стрижа всего лишь удобным прикрытием и мягким женским телом.

   К полудню дурное предчувствие выросло и окрепло. Нестерпимо хотелось сойти на тропу Тени, найти источник беспокойства и подарить ему короткий путь в Ургаш. Но так как в пределах видимости никакой опасности не было, Стриж обругал себя трусливым болотным выползнем и свернул в полузаброшенную деревушку. Таверны там Стриж не нашел, постоялого двора тоже. Он плюнул, надрал дикой алычи и устроился пообедать на берегу ручья, за грушевым садом. Копченый окорок пригасил беспокойство, хотя по-прежнему хотелось бежать со всех ног то ли спасать кого-то, то ли спасаться самому. Подумав немного, Стриж приписал это недоразумение близости Пророка: шис знает, как он наводит панику, но селяне все, как один, не в себе. Наверное, и на него действует.

   Сразу за деревушкой Стриж сошел на узкую, заросшую колею: тракт тут делал большую петлю, огибая болото. За пятьсот лет, прошедших с постройки дороги, оно почти высохло, и местные жители предпочитали летом ездить напрямик. Правда, сейчас вряд ли кто рискнул бы воспользоваться грунтовкой – все разбойники Валанты стекались к Пророку, словно нечистоты в отстойник.

   За три часа шага Стриж преодолел полную лигу, а если считать по тракту, то и две. Как назло, никаких разбойников на короткой дороге не повстречалось – он бы не отказался свернуть пару-тройку немытых шей во славу короны. А беспокойство все грызло, требуя бежать, бежать!

   Далекий женский вскрик показался порождением морока. Второй – послал в бег. Вскоре Стриж явственно услышал испуганное ржание, грубый хохот и стоны.

   Тень обняла, словно мать заблудившегося ребенка. Беспокойство пропало, как не было. Осталось лишь ощущение пустоты: опоздал, не мог не опоздать...

   Пятерых грабителей он уложил, как серп укладывает снопы. И только шагнув обратно, в солнечный свет, огляделся. Четверо разбойников словно уснули, где стояли. Пятый валялся у дороги: в горле и в плече торчали знакомые ножи с клеймом Ульриха. Шестой, со спущенными штанами, удивленно пялился в небо рядом с пришпиленной к земле за руки, избитой до неузнаваемости женщиной. Вторая сломанной куклой валялась неподалеку, раскинув голые, окровавленные ноги. По двоим мужчинам, брошенным на обочине, уже деловито сновали крупные муравьи. Лошади испуганно переминались, привязанные к веткам. Из кустов доносилось неровное дыхание одичалых собак, самые наглые и голодные высовывали морды, но вылезти не решались, чуя хищника.

   Женщина застонала и дернулась. Стриж подошел, присел на корточки. Опустил задранные юбки, разгладил ладонью испачканную ткань. Снял с пояса флягу, полил на разбитые губы. Вода полилась по щекам, промыла в кровавой маске дорожки, губы слегка приоткрылись. Женщина глотнула, приоткрыла мутные глаза. Боль и животный ужас – всё, что осталось от неё.

   – Павена, – шепнул Стриж. – Прости, милая.

   Глаза её оставались такими же бессмысленными и туманными.

   Он коротким ударом прекратил её страдания.

   "Закон Гильдии гласит: ткач должен быть один. Он не может жениться, не может иметь детей, – вспомнились слова Мастера. – Думаете, Закон жесток? Нет, Закон милосерден. Ткач должен быть свободен от привязанностей, потому что Хисс слишком часто смотрит на него. Смотрит его глазами. Помните: Хисс всегда берет свое. И будьте готовы отдать – в любой момент".

   Лошадей Стриж отпустил, сняв уздечки, тела оставил на той же поляне неподалеку от тракта, куда разбойники притащили циркачей. Хоронить их по всем правилам Стриж не мог – на это ушел бы целый день, и потому выкопал только одну могилу, для Павены. Собрал оружие и мало-мальски ценные вещи и положил с ней рядом, покрыв могилу дерном и завалив камнями от собак. Прочел импровизированную молитву Светлой Райне, потому как настоящих не знал отродясь. И, сняв с дерева перепуганного кота, с ним на руках пошел дальше: не оставлять же полосатого артиста голодным собакам.

   Глава 4. Охота на Пророка

   Хилл бие Кройце, Стриж

   436 год, 7 день Жнеца. Имперский тракт между Асмундом и Хурригой

   Последнюю ночь он провел в деревушке всего в лиге от города. Поначалу местные жители отворачивались, завидев паренька с гитарой и котом на плече, а одна молодая женщина кинула в него из-за забора комком грязи. Ни приветливого, ни спокойного лица, только страх и озлобление, гнев и горе – и половина дверей заколочена.

   Стриж не стал проситься на ночлег, уселся на бревно с краю пыльной деревенской площади, молча расчехлил гитару и так же молча заиграл. Не для сельчан, для себя. Всю боль и разочарование, вину и тоску он выплескивал звонким плачем струн в темнеющее небо, в густой вечерний воздух. Гитара пела цикадам и ночным птицам, первым звездам и пустым окнам.

   Вскоре вокруг собрались селяне. Они подходили тихо, пряча глаза, останавливались неподалеку. Когда смолкли последние звуки, так же тихо селяне разошлись по домам, унося с собой подаренные музыкой покой и надежду. Лишь та самая женщина, что кинула грязью, не ушла. Она стояла напротив, не утирая слез, и смотрела на него. Смотрела, как он осторожно убирает гитару в чехол, как набирает воду из колодца и пьет, как закидывает за спину гитару и дорожный мешок, сажает на плечо кота, как делает первый шаг прочь из селения, мимо неё... Тогда она, всё так же молча, улыбнулась и взяла его за руку.

   На следующее утро, с рассветом, Стриж продолжил путь.

   Когда он уходил, женщина, с которой он так и не перемолвился ни словом, ещё спала, положив руку на свернувшегося клубком кота. Горестные складки вокруг рта разгладились, лицо её просветлело – казалось, она вот-вот улыбнется новому дню. Несколько мгновений Стриж постоял рядом, осматривая дом при свете наступающего дня. Судя по сложенным на сундуке мужским вещам и огромному топору, воткнутому в колоду под окном, муж покинул её не так давно. Несложно было догадаться, куда он подался. Так и не разбудив женщину, Стриж взял одну из чистых рубах с сундука, положил вместо неё несколько монет и тихо прикрыл за собой дверь.

   436г. 7 день Жнеца. Хуррига

   Войти в Хурригу оказалось непросто – тракт был забит повозками горожан. В воротах стояла толчея. Телеги сталкивались и застревали, придавливали обезумевших от криков и боли лошадей, между ними пытались протиснуться целые семьи, нагруженные мешками с пожитками.

   Жаркое летнее солнце не могло рассеять смрад обреченности, такой густой и въедливый, что им, казалось, пропитались даже булыжники мостовой. На стенах толпились солдаты при полном вооружении, но с поникшими плечами и тоской на лицах: Хуррига ещё делала вид, что сопротивляется. Но с первого взгляда становилось понятно, что город сдастся сразу, стоит Пророку подойти.

   Пробираясь по узким улочкам, Стриж прислушивался к разговорам прохожих. Ничего нового и интересного он не услышал – обыкновенные слухи и бредни перепуганных людей. На центральной площади, перед ратушей, собралась толпа: лавочники и подмастерья, кумушки и гулящие девицы, бродяги и стражники вперемешку. Двое в белых балахонах и с обритыми головами вещали с перевернутой телеги, потрясая грубо побеленными деревянными кругами. Они призывали уверовать, пасть пред Пророком ниц, присоединиться к нему и идти к королю вопрошать о справедливости и требовать очищения земли от скверны.

   Народ слушал, открыв рты и развесив уши, и многие уже готовы были побросать все и бежать навстречу Пророку. Это могло показаться смешным, если бы Стриж не видел, к чему привела доверчивость таких же дураков, а особенно их жен и детей.

   Судя по словам фанатиков, Пророк не позже завтрашнего дня должен был подойти к Хурриге. Всего на несколько минут Стриж задержался, раздумывая, не проще ли будет подождать жертву здесь. В городе добраться до проповедника несравненно легче, как и скрыться потом. Но представил, во сколько жизней обойдется промедление, и обругал себя трусом. Руки так и чесались сподобить фанатиков поскорее встретиться с их богом, но вряд ли распаленная проповедью толпа оценила бы его бескорыстную помощь.

   Неподалеку от северных ворот Стриж зашел в таверну. Темный душный зал был набит битком – городская стража напивалась в трогательном единении с разбойными рожами. Заплатив изумленному владельцу заведения серебряную монету вперед, он снял комнату на три дня и потребовал обед туда же. Когда трактирщик принес еду, Стриж вручил ему сверток с так и не пригодившимся арбалетом, метательными ножами, дюжиной звездочек и полупустым кошелем, показал знак Гильдии и велел, если он не вернется на третий день, отнести все в Алью Хисс. Себе Стриж оставил лишь гитару и котомку с запасной рубахой.

   Разговоры на улицах подтверждали правоту Ревуна: Пророк, петляя по лесам, приближается к городу с северо-запада. Несколько раз проскочило название деревни, где свора Пророка стояла вчера, Осинки. Припомнив карту, Стриж провел нехитрый подсчет. От Хурриги две с небольшим лиги до Осинок, половина лиги до реки Ворьки... Наверняка последнюю стоянку перед взятием города мятежный сброд сделает именно у реки.

   436г. 7 день Жнеца. Дорога от Осинок на Хурригу

   – Не, Кабан, зря ты так. Бабы, они... короче, ну как без баб-то, а? Ты сам посуди! Вот вернешься ты домой, а там жёнка твоя. Пирогов испекла, каши наварила, румяная да горячая. Чем плохо-то?

   – Ну да! Пока я тут воевал, она-то, небось, к мельнику бегала! Правильно Пророк говорит – всё зло от баб! Сосуд скверны, во!

   – Подумаешь, к мельнику! Поучишь вожжами, чтоб крепче любила, да в койку. И никакого мельника больше не вспомнит... у тебя баба-то дома осталась? А, Кабан?

   – Дома, дома. Гнида. Вернусь, убью!

   – Эт зачем же?

   – А чтоб не смела на меня пасть разевать! Я её поил-кормил, а она, змея, в меня горшком запустила! Вот так прямо взяла горшок-то, с кашей, и как в меня кинет! Во змея! И говорит, мол, уйдешь, так и не возвращайся, не муж ты мне. Точно убью! Это ж надо, на меня, на кормильца-то, руку поднять...

   – Эй, заткнитесь оба!

   Бритоголовый в белом балахоне повелительно поднял руку, призывая небольшой отряд к порядку. Бородатые мужики послушно притихли и вернулись в жалкое подобие строя. Бритоголовый нахмурился и упер левую руку в худой бок, правую простирая навстречу выехавшей из-за поворота телеге.

   – Кто такие? Куда идете? – Бритоголовый изо всех сил подражал пророку, пытаясь придать пронзительному тенорку раскатистость и внушительность, но получалось не очень.

   Правда, двое селян постарше и совсем молодой парень впечатлились и быстро попрыгали с телеги на землю, почтительно опуская глаза и комкая в руках шапки.

   – Мы, эта... с Гати мы, да. Местные... эта, вот морквы там, репы, значить, везем... да, – отозвался самый почтенный из селян, робко и с опаской поглядывая на шайку неумытых мужиков с дубинами и ржавыми железками, изображающими из себя мечи, и с надеждой – на разбойника в белом балахоне. – Слыхали мы, что сам... Пророк... вот... для армии, значить, да, морква-то. Ещё вот пива бочонок, сам варил, да.

   – Ну-ка, покажьте, добрые люди, что там у вас за морква! – Бритоголовый оживился при упоминании пива и полез в телегу.

   – Да вот, Вашмилсть, морква-то... а вот пиво... Со всем нашим почтением. Вы слово-то замолвите перед Пророком!

   Второй селянин живо сдернул с телеги драную холстину, явив на обозрение груду овощей и потемневший от времени бочонок, пахнущий кислым хмелем. Бритоголовый презрительно глянул на морковь с репой и похлопал по бочонку.

   – Пиво, говорите? А знаете ли вы, добрые люди, что Великий Пророк наш сказал о пиве? – он придал голосу суровость и торжественность.

   – Неа, Вашмилсть... не знаем... – Селяне с почтительным любопытством уставились на белый балахон.

   – Пиво пити веселие ести! Ибо то не вино демонское, а напиток простой, для честного народа потребный!

   Под эти слова предводителя на лицах разбойников, уже подобравшихся к вожделенному бочонку, расцвели ухмылки.

   – Слава Пророку!

   Мозолистые грязные руки ухватили бочонок, выбили пробку. Разбойники наперебой подсовывали под пенистую струю родной деревенской кислятины кружки и котелки, у кого что было, и в считанные минуты опустошили бочонок на треть. С бритоголового тут же слетела половина спеси, и, размытый пивом, поутих безумный блеск в глазах. Селяне же стояли в сторонке, ожидая, пока доблестные народные освободители утолят жажду.

   Довольно рыгая и хрустя грязной морковкой – на закуску к кислятине и морква сгодится – Чистый Брат с хозяйским видом обошел телегу кругом и приметил странный сверток в потрепанной рогожке.

   – А это что? – и, не дожидаясь ответа, принялся его потрошить.

   – Гитара, Вашмилсть, – впервые подал голос самый младший из селян. Бритоголовый, наконец, разглядел его и заулыбался ещё шире.

   – Гитара? Ну-ка, подь сюда! Откуда ты такой взялся?

   Паренек подошел, глядя на него с наивным любопытством.

   – Брожу вот, Вашмилсть, по деревням. Добрые люди с собой позвали, на Пророка посмотреть. – Синие глаза паренька сияли восхищением. – Правда, вы святой, а? Я никогда раньше святых не видал...

   – Так он не из вашей деревни? – Бритоголовый кинул строгий взгляд на селян.

   – Не, Вашмилсть, по дороге к нам прилип. Да он безобидный совсем, Вашмилсть, вона, песенки пел.

   – А спой-ка, парень, спой!

   Шайка поддержала бритоголового нестройными воплями. Ну чем не праздник? Пиво задарма, да ещё под музыку! Только баб не хватает для полного счастья.

   – Под песенки до деревни ближе будет, – продолжил бритоголовый и обернулся к старшему селянину. – Как, говоришь, ваша деревня зовется?

   – Дык эта... – селянин смял шапку и с тоской глянул назад, в сторону родной деревни. – Козий дол, Вашми...

   – Конечно, Вашмилсть! – звонко прервал его паренек. – Что спеть-то прикажете? Я про подвиги рыцарские знаю, и про любовь, а ещё смешные куплеты...

   – Про вдову и мельника знаешь? – вылез один из бородатых с дубинками.

   – Лей-лей, не жалей! – пропел паренек, одарил разбойников светлой улыбкой, запрыгнул на телегу и тронул струны.

   – ...ходила на ручей, эй-лей, а кузнец за ней, эй-лей... – полился юношеский голос.

   – Лей-лей, не жалей! – тут же подхватил кто-то из разбойников.

   Бритоголовый на несколько мгновений замешкался, повел плечами в такт песне, и велел селянину:

   – Давай, разворачивай в Дол. Армии нужна провизия.

   – Так эта, Вашмилсть, морква-то, – промямлил тот, отступая.

   – Нет той мельничихи милей! Эй-да-лей, да налей, не жалей! – голос паренька заглушил бормотание мужика; припев подхватила вся шайка.

   Селянин тем временем дернул лошадку за узду и повлек вперед, от своей деревни, продолжая что-то бормотать под нос. Бритоголовый несколько мгновений смотрел на него, словно пытался понять, что не так. Но паренек пел так задорно, что ноги сами притопывали, губы растягивались в улыбке – а тут еще кто-то сунул ему в руки кружку с пивом.

   – Давай, пошевеливайся! – предводитель отряда похлопал клячу по крупу. – Солдаты ждут!

   Селянин, ведущий лошадку, облегченно вздохнул: беда миновала деревню, прав был приблудный паренек. А хорошо поет, стервец! Так и хочется плясать. Но надо возвращаться. А мальчишка... жаль его, пропадет ни за что, да родная деревня дороже.

   Через час к лагерю Пророка приближалась колоритная толпа – полудохлая кляча, влекущая крестьянскую телегу, на которой восседал белобрысый паренек с гитарой, и две дюжины веселых пьяных разбойников, вовсю дерущих глотки. Селяне, откупившиеся от напасти телегой моркови, клячей и бочонком пива, давно уже вернулись домой, поминая добрым словом невесть откуда взявшегося менестреля... вроде был же какой-то менестрель. Или не было?

   436г. 7 день Жнеца. Поле близ реки Ворьки, в лиге от Хурриги

   Навстречу орущей непотребные куплеты толпе выскочил из лагеря обрюзгший человек в белом, лет на десяток старше того, который привел Стрижа в лагерь. Заходящее солнце облило его бритую макушку желтизной и расчертило лицо тенями застарелого недовольства.

   – Безобразие! – заорал он, перекрикивая пьяных больше от музыки, чем от пива мужиков. – Чистый брат мой, почему твои люди в таком виде? Что за гулянки накануне ответственной битвы? Почему только одна телега?!

   Тощий фуражир в ответ залепетал что-то о поднятии боевого духа войск и божественной силе искусства. Обрюзгший начал было читать проповедь о вреде пьянства и грозить карами небесными и гневом Пророка, но тощий толкнул его в бок и кивнул в сторону телеги. Тот тут же забыл о проповеди и устремился к телеге, расталкивая разбойников.

   Стриж сделал совсем глупые глаза и разинул рот, не забывая перебирать струны: гитара отлично придавала убедительности любой игре.

   – Святой... – с придыханием прошептал Стриж, глядя на старшего Чистого Брата.

   – Хочешь увидеть Пророка? – просюсюкал тот, глядя на Стрижа снизу вверх.

   – А можно? Правда?..

   – Можно, малыш. – Медовым голосом пропел тощий, протиснувшись к телеге, и хлопнул Стрижа по бедру. – Слезай. Что там у тебя в котомке?

   – Гитару не забудь. – Обрюзгший отодвинул тощего, огладил Стрижа в поисках спрятанного оружия, оглядел как лошадь на базаре и обернулся к тощему: – Бегом, приготовь этому славному юноше умыться и найди гребень. Негоже такому чумазому вкушать мудрость истиной веры.

   Тощий злобно зыркнул на старшего, но промолчал и убежал куда-то. А тот, не скрывая довольства, повел Стрижа через лагерь к небольшой роще, темнеющей на берегу реки.

   Позволяя Чистому вести себя к цели, Стриж старательно лупал глазами, задавал дурацкие вопросы и восхищенно ахал осведомленности Чистого Брата и отчаянно завидовал его близости к самому Пророку. Брат же выпячивал грудь, пыжился и разливался соловьем, все больше о себе. Под его токование Стриж отлично разглядел расположение войск, то есть сброда и швали, вооруженной больше топорами да вилами, и прикинул, что отступать в случае чего лучше по реке. Мятежники жгли костры, что-то варили и жарили: пахло кашей, пригорелым мясом. Среди мужичья изредка встречались солдаты: потрепанные, опустившиеся, растерявшие всю гордость и блеск королевской армии. Похоже, Пророк не настолько доверял дезертирам, чтобы оставить их отдельным подразделением. А может быть, это был один из "полезных" советов Флома: расформировать батальон и слить с мужицким ополчением. Отдельно от мужичья держались белобалахонные братья – избранные Пророком бдительно лезли в котлы, отдавали распоряжения, проповедовали и всячески требовали к себе уважения.

   Пророк поставил свой шатер на холмике рядом с рощей, перестрелах в пяти от деревни и в двух от реки. С трех сторон его окружал лагерь – разбитый как попало, но отделенный от шатра полосой вытоптанной земли сажен тридцати шириной. Рядом с шатром Пророка стояла палатка поменьше, армейского образца. На пустой полосе толпились мятежники и с хозяйским видом прохаживались вооруженные мечами Чистые: охраняли раненого генерала наравне с самим Пророком. Военной выправки не было ни у одного, мечи держали как дубины – сброд и есть сброд.

   До места оставалось не больше полусотни шагов, когда около шатра началась суета. Бритоголовые выстроились в два ряда у входа, один отдернул полог, и все дружно заорали славу: показался Пророк. Крепкий и высокий, с буйной полуседой шевелюрой, проповедник подавлял животной силой. Если бы не страх, поднявший все волоски на теле Стрижа дыбом, он бы назвал Пророка красивым: горделивая осанка, крупные черные глаза, орлиные черты. Но все инстинкты вопили: опасность! Убить, немедленно убить!

   Серьга в ухе нагрелась, болью напоминая: спокойно, Стриж. Держи себя в руках.

   Он еле оторвал взгляд от беспросветных глаз-колодцев, ведущих прямиком в Ургаш, и, наконец, заметил источник темной мощи. На груди Пророка висел на толстой цепи серебряный круг, а сквозь него багрово светился терцанг Хисса с черным глазом посередине.

   "Иди, возьми меня, – звал амулет. – Ты достойнее. Ты будешь моими глазами и руками. Вместе мы перевернем этот мир и освободимся".

   Острая, ослепительная боль вспыхнула в ухе и разлилась по всему телу, выжигая отраву. На миг послышались колокола Алью Райны: пол-день, пол-день. Стриж очнулся от наваждения, весь в холодном поту, несмотря на жаркий вечер. Руки его дрожали, колени тряслись, по подбородку текло что-то теплое.

   "Спокойно, Стриж, спокойно. – Он облизнул губы и вздрогнул от вкуса собственной крови. – Все хорошо. Ты играешь дурачка, так что все хорошо..."

   Он кинул осторожный взгляд сначала на Чистых Братьев рядом: они смотрели на Пророка с обожанием курильщиков кха-бриша, не обращая внимания на пленника. Мужичье вокруг тоже притихло и пялилось на предводителя. Кто-то трясся и пускал слюни от восторга, кто-то тихо пятился. А сам Пророк, немного отойдя от шатра, разговаривал со смутно-знакомым молодым шером. Где-то Стриж уже видел этот породистый профиль и задиристо заломленную шляпу. Шер, в отличие от простого мужичья, держался уверено, почти на равных с Пророком.

   – ...Бургомистр... столица... ученик... граф Зифельд... завтра... – доносилось до Стрижа сквозь лагерный гам и приветственный ор. – Сам Медный... Хуррига...