Текст книги "Неизвестные Стругацкие. От «Града обреченного» до «"Бессильных мира сего» Черновики, рукописи, варианты"

Автор книги: Светлана Бондаренко

Сюжет же ПЛЭ только краем затрагивается в ХС. Не столько даже сюжет ХС похож на сюжет ПЛЭ, сколько в ХС описываются мысли Авторов, предварительные наброски и варианты этого сюжета в процессе работы над ПЛЭ. Можно даже сказать, что ХС – чудесный образчик того, как случайные эпизоды из жизни автора (встреча с отравившимся соседом на лестничной площадке или преследующее автора „клетчатое пальто“) превращаются в дополнения к сюжету: „Курортный городишко в горах. И недалеко от города пещера. И в ней – кап-кап-кап – падает в каменное углубление Живая Вода. За год набирается всего одна пробирка. Только пять человек в мире знают об этом. Пока они пьют эту воду (по наперстку в год), они бессмертны. Но случайно узнает об этом шестой…“ Как преобразовался первоначально задуманный финал: „…и превращался в конце мой альтруист-пацифист в такого лютого зверя, что любо-дорого смотреть, и ведь все от принципов своих, все от возвышенных своих намерений…“ О ПЛЭ в ХС будет еще рассказываться ниже, в части, посвященной ХС, пока же рассмотрим изменения в текстах самих ПЛЭ.

В архиве АБС о работе над ПЛЭ ничего не сохранилось. Ни каких-либо разработок сюжета или действующих лиц, ни чернового или чистового варианта, Может быть, и лежит где-нибудь еще эта папочка с материалами по ПЛЭ, но пока она не найдена.

Различия же в изданиях ПЛЭ (хотя и издавались-то ПЛЭ практически в канун и в самом начале перестройки) весьма интересны.

Первый раз ПЛЭ были опубликованы в журнале „Изобретатель и рационализатор“ в двух летних номерах 1985 года. Затем были переиздания в межавторском сборнике „Современная фантастика“ (1988), в журнале „Советский Союз“ (1989), в авторском сборнике сценариев АБС (сборник вышел в 1990 году под названием „Пять ложек эликсира“ и содержал в себе „Дело об убийстве“, „Сталкер“, „День затмения“, ПЛЭ и „Тучу“), в межавторском сборнике „Проба личности“ (1991), отдельно книгой в Таллине (1991)… Потом пришла очередь публикаций в собраниях сочинений АБС.

ПЛЭ в разных изданиях имела подзаголовок „киносценарий“, или „киноповесть“, или даже „фантастическая киноповесть“. В первом издании имелся еще один подзаголовок: „Журнальный вариант“. И действительно, текст был несколько сокращен, ужат, но несущественно – выпали некоторые описания и части диалогов.

Хотя в этом издании есть и небольшие дополнения, отсутствующие в других публикациях. К примеру, при встрече со Снегиревым в больнице Курдюков добавляет: „Коньячок за мной. Как только выйду – в первый же день“; или там же, при упоминании об институте, уточняет: „…тот, на Богородском шоссе…“

Возвратившись домой, Снегирев обнаруживает у себя на плаще воткнутое шило и вспоминает поочередно предостережение Курдюкова, разбитые булыжником бутылки, наезжающий на него МАЗ. В журнальном варианте дополнение: „…и вновь бормотанье Курдюкова: „Не дай бог тебе отравиться, Снегирев…“ Слишком много для одного дня“.

Разъяренная Наташа наступает на Снегирева с „хищно шевелящимися пальцами“… В журнале дополнение: „…норовящими выцарапать глаза“. Иван Давыдович, объясняя действие Эликсира Жизни, уточняет: „Но он спасает от старения“. Курдюков, пытаясь отговорить Снегирева, перечисляет трудности жизни после согласия стать бессмертным: „Всю жизнь скрываться, от дочери скрываться, от внуков…“ и в журнале поясняет: „Они же постареют, а ты – нет!“ и тут же, только в журнале, добавляет: „Лет десять на одном месте – больше нельзя“.

Иван Давыдович на предложение Наташи устроить дуэль на шпагах, говорит: „Если принять во внимание, что Феликс Александрович сроду шпаги в руке не держал…“, а в журнале добавляет: „…а Басаврюк дрался на шпагах лет четыреста подряд…“ А когда рассказывает о своих научных открытиях („По понятным причинам я вынужден сохранять все это в тайне, иначе мое имя уже гремело бы в истории…“), здесь добавляет: „…гремело бы слишком, и это опасно“. И далее сетует на отсутствие интеллигентного человека среди бессмертных: „…способный оценить красоту мысли, а не только красоту бабы“; добавка в журнале: „…или пирожка с капустой“.

Павел Павлович, рассказывая о конфликте с Басаврюком, констатирует: „Маленькое недоразумение, случившееся лет этак семьдесят назад“. В журнале же он не столь уверен: „Или сто, точно не помню“. И далее размышляет о наслаждении пищей: „Это бессмертие олимпийцев, упивающихся нектаром!..“ В журнале опять же добавляет: „…это бессмертие вечно пирующих воинов Валгаллы!“

В эпилоге же Снегирев, обращаясь к дочери, говорит о внуках: „Давай их сюда“. В журнале добавляет: „…этих разбойников“.

Речь Наташи в журнальном варианте тоже слегка отличается. Здесь присутствуют образные ругательства, обращенные к Курдюкову („пасть твоя черная, немытая“), к Снегиреву („Труп вонючий. Евнух“ или „Дурак ты стоеросовый, кастрат неживой! Тьфу!“)

Курдюков отвечает тем же, называя Наташу „сукой“, а Павла Павловича – „евнухом византийским“.

В этом же, журнальном варианте редакторами были произведены некоторые правки слов на более литературные. К примеру, не „отбрехаться“, а „отговориться“; не „за бугор“ (известное выражение тех времен, означающее „за рубеж, за границу“), а „в загранку“; не „кончик лезвия“ шила, а „острие“.

Несуществующее лекарство в разных изданиях пишется по-разному: мафусалин или мафуссалин (в ХС же – вообще мафусаллин).

В „Современной фантастике“ санитары по лестнице не ПОШЛИ спускаться, а НАЧАЛИ спускаться.

В авторском сборнике сценариев врач, отвозящий Курдюкова в больницу, на вопрос Снегирева, куда именно, отвечает не „во Вторую градскую“ (как в остальных изданиях), а „во Вторую городскую“ [9]9
  Это московская специфика. 1-я, 2-я и 3-я городская больницы традиционно называются „градскими“. – В. Д.


[Закрыть] . Здесь же (и в „Мирах“) в ответе Павла Павловича, отчего он так хорошо выглядит („А паче всего – беспощадная дрессировка организма. Ни в коем случае не распускать себя!“), „дрессировка“ заменена на „тренировку“.

В некоторых изданиях редактор журнала, приводя примеры оперативности Курдюкова, называет последнего не „Котька“ (сокращение от „Константин“), а „Коська“.

И еще об одном впечатлении. Обратите внимание: ПЛЭ вышли впервые (1985) раньше первой публикации ХС (1986). Может быть, кто-нибудь прочел их в этом же порядке, как и я… И испытал жуткое разочарование, закончив чтение восьмого номера „Невы“ (в котором было начало ХС), ибо по некоторым упоминаниям в этой первой части ХС можно было сделать вывод: Феликс Снегирев – это Феликс Сорокин, дочь Лиза с внуками-близнецами – это дочь Катя с ними же, Константин Курдюков – это Костя Кудинов… следовательно, в девятом номере (а в восьмом значилось: „Окончание следует“, то есть прочитана уже половина) будет, собственно, основной текст ПЛЭ – уже известные диалоги уже известных персонажей с уже известным финалом… И какова же была радость, когда это оказалось совсем не так!

„ХРОМАЯ СУДЬБА“

ХС, пожалуй, единственное произведение АБС, где Авторы чуть-чуть приоткрыли завесу над собой, своей жизнью, своей писательской кухней и вообще – своими раздумьями, надеждами и опасениями. Конечно, в любое художественное произведение каждый писатель вкладывает что-то личное – мелкие эпизодики из жизни, смешные или страшные случаи, мысли – веселые и нет. Но если, читая другие произведения АБС, можно было лишь предполагать, что обыденная жизнь астронома Малянова срисована с реальной жизни БНа, а воспоминания о восхождении на Адаирскую сопку принадлежат АНу, то, впервые знакомясь с текстом ХС, я не раз ловила себя на ощущении, похожем на следующее. Представьте себе, что вы неоднократно встречались в компаниях со своим знакомым – веселым, балагуром, рассказывающим каждый раз какие-то интересные историйки, выдающим искрометные шутки, – и вдруг вы видите его растерянным, удрученным, он горько произносит: „Ах, как же я устал!“ – и понимаете, что раньше вы видели только маску, скрывающую истинность этого уже немолодого, измученного жизнью человека…

Отличий ХС от произведений, написанных АБС до этого, немало.

Стиль изложения – не кажущийся простым и „легко глотаемым“, а изысканный, иногда нарочито литературный, несколько архаичный по сравнению с нынешней литературой.

Легко узнаваемые и потому ощущаемые „своими“ зарисовки мелких бытовых событий, из чего по большей части и состоит жизнь… Трудное вставание по утрам с мыслью о неизбежности повседневных дел… рассеянный взгляд по корешкам книг и всплывающие при этом воспоминания… внезапный звонок начальства, ломающий планы „на сегодня“… предвкушение встречи с друзьями или любимым человеком, или даже предвкушение „вкусно покушать“… переключение каналов телевизора с вечным вопросом „что выбрать посмотреть?“ (с нынешним многократным увеличением количества каналов вопрос этот, увы, не исчез)… встреча с друзьями и неспешные, прыгающие с темы на тему беседы… случайное попадание под руку каких-либо старых записей и опять неизбежное погружение в воспоминания… Кому это всё не приходилось испытывать?

Подача вроде бы обыденной жизни обычного человека, и тут же – размышления по поводу этой жизни, и тут же – какие-то выводы, законы, даже аксиомы, исходящие из такого существования…

И, конечно же, перепады настроения, выписанные настолько ярко, живо, образно, что сетуешь, предвкушаешь (и вкушаешь!), меланхолируешь и негодуешь вместе с героем повествования…

Порою вслед за Феликсом Сорокиным, восклицающим „Ничего на свете нет лучше „Театрального романа“, хотите бейте вы меня, а хотите режьте…“, хочется повторить: „Ничего на свете нет лучше „Хромой судьбы“…“

„СИНЯЯ ПАПКА“

Как писал БНС в „Комментариях“, вначале под „Синей Папкой“, романом, который пишет Сорокин, Авторы имели в виду ГО. Затем: „…мы вспомнили о старой нашей повести – „Гадкие лебеди“. Задумана она была в апреле 1966, невероятно давно, целую эпоху назад, и написана примерно тогда же. К началу 80-х у нее уже была своя, очень типичная судьба – судьба самиздатовской рукописи, распространившейся в тысячах копий, нелегально, без ведома авторов, опубликованной за рубежом и прекрасно известной „компетентным органам“, которые, впрочем, не слишком рьяно за ней охотились – повесть эта проходила у них по разряду „упаднических“, а не антисоветских. <…> Согласитесь, повесть с такой биографией вполне годилась на роль содержимого Синей папки. „Гадкие лебеди“ входили в текст „Хромой судьбы“ естественно и ловко, словно патрон в обойму. Это тоже была история о писателе в тоталитарной стране. Эта история также была в меру фантастична и в то же время совершенно реалистична. И речь в ней шла, по сути, о тех же вопросах и проблемах, которые мучили Феликса Сорокина. Она была в точности такой, какой и должен был написать ее человек и писатель по имени Феликс Сорокин, герой романа „Хромая судьба“. Собственно, в каком-то смысле он ее и написал на самом деле“.

Вариант ХС с ГЛ АБС посчитали каноническим и решили, что в таком виде она и будет публиковаться. Вариант без ГО, но с отсылками к ГО был опубликован в первом, журнальном издании. Несколько раз ХС выходила без содержания Синей Папки, но отсылки в ней были все-таки к ГЛ. А вот ксерокопию одного из машинописных вариантов ХС с первыми главами ГО передал мне Роман Арбитман, который рассказывает о ней так:

Лето 1983 года. ДК „Россия“ (Саратов). Аркадий Натаныч читает отрывок из ХС – Сорокин в писательском доме (Вы писатель? А как ваша фамилия? – Есенин (Тургенев), – ответил я…). Рукопись ХС с отрывками из „Града“ – именно оттуда, из лета 83-го. Тогдашний знакомый Арктаныча, режиссер-любитель М. Ю. Ралль получил рукопись на прочтение и либо сам переснял ее, либо дал кому-то из знакомых почитать, и тот уже переснял… В общем, пленка дошла до меня то „ли в 83-м, то ли в первой половине 84-го. До сих пор я считаю, что это – самый лучший вариант ХС. Когда читатель получает лишь отрывки из Синей папки, он способен дофантазировать степень шедевральности текста, и это, возможно, действительно ТО, ради чего стоит жить (реальный. „Град“, если бы его опубликовали в ХС полностью, такого впечатления, увы, не производит). А „Гадкие лебеди“ – штука замечательная, но… Нельзя было мешать Виктора Банева с Феликсом Сорокиным. Никак нельзя. Слишком много неосознанных внутренних рифм, которые подтачивают оба образа… Я неоднократно уговаривал БНС публиковать ХС именно так – с главами из „Града“ (не отменяя, само собой, полное издания „Града“…). Но ты же знаешь, какой мэтр упрямый. „Вы ничего не понимаете, Рома!“ – и все.[10]10
  От объединения ХС и ГЛ пострадали оба романа. ХС написана усталым, измученным писателем, а ГЛ – писателем относительно молодым, активным, верящим, что „всё перемелется“. И дух времени совсем другой. Это чувствуется по тексту, и достоверность Синей Папки резко падает. Сорокин мог бы написать такое в 1966-м. – В. Д.


[Закрыть]

В тексте собственно ХС из-за замены ГО на ГЛ изменениям подверглись лишь несколько отрывков.

Эпиграф, расположенный вместо заглавия на титульном листе Синей Папки, сначала был отрывком из „Апокалипсиса“ („…Знаю дела твои…“), причем в журнальном издании источник („Откровение Иоанна Богослова (Апокалипсис)“) указан не был, в варианте с ГЛ эпиграфом Авторы поставили отрывок из „Божественной комедии“ („Я в третьем круге…“).

В конце первой главы, там, где Сорокин видит воображаемую картину описываемого им в Синей Папке мира, вместо видения Града:

Откинувшись на спинку дивана, впившись руками в край стола, я наблюдал, как на своем обычном месте, всегда на одном и том же месте, медленно разгорается малиновый диск. Сначала диск дрожит, словно пульсируя, становится все ярче и ярче, наливается оранжевым, желтым, белым светом, потом угасает на мгновение и тотчас же вспыхивает во всю силу, так что смотреть на него становится невозможно. Начинается новый день. Непроглядно черное беззвездное небо делается мутно-голубым, знойным, веет жарким, как из пустыни, ветром, и возникает вокруг как бы из ничего Город – яркий, пестрый, исполосованный синеватыми тенями, огромный, широкий – этажи громоздятся над этажами, здания громоздятся над зданиями, и ни одно здание не похоже на другое, они все здесь разные, все… И становится видна справа раскаленная Желтая Стена, уходящая в самое небо, в неимоверную, непроглядную высь, изборожденная трещинами, обросшая рыжими мочалами лишаев и кустарников… А слева, в просветах над крышами, возникает голубая пустота, как будто там море, но никакого моря там нет, там обрыв, неоглядно сине-зеленая пустота, сине-зеленое ничто, пропасть, уходящая в непроглядную глубину.

Бесконечная пустота слева и бесконечная твердь справа, понять эти две бесконечности не представляется никакой возможности. Можно только привыкнуть к ним. И они привыкают – люди, которыми я населил этот город на узком, всего в пять верст уступе между двумя бесконечностями. Они попадают сюда по доброй воле, эти люди, хотя и по разным причинам. Они попадают сюда из самых разных времен и еще более разных обстоятельств, их приглашают в Город называющие себя Наставниками для участия в некоем Эксперименте, ни смысла, ни задач которого никто не знает и знать не должен, ибо Эксперимент есть Эксперимент, и знание его смысла и целей неизбежно отразилось бы на его результате… У меня их миллион в моем Городе – беглецов, энтузиастов, фанатиков, разочарованных, равнодушных, авантюристов, дураков, сумасшедших, целые сонмища чиновников, вояк, фермеров, бандитов, проституток, добропорядочных буржуа, работяг, полицейских, и неописуемое наслаждение доставляет мне управлять их судьбами, приводить в столкновение друг с другом и с мрачными чудесами Эксперимента.

идет описание родного города Виктора Банева:

Откинувшись на спинку дивана, вцепившись руками в край стола, вглядывался я в улицы, мокрые, серые и пустые, в палисадники, где тихо гибли от сырости яблони… покосившиеся заборы, и многие дома заколочены, под карнизами высыпала белесая плесень, вылиняли краски, и всем этим безраздельно владеет дождь. Дождь падает просто так, дождь сеется с крыш мелкой водяной пылью, дождь собирается в туманные крутящиеся столбы, волочащиеся от стены к стене, дождь с урчанием хлещет из ржавых водосточных труб… черно-серые тучи медленно ползут над самыми крышами, а людей на улицах нет, человек – незваный гость на этих улицах, и дождь его не жалует.

У меня их здесь десять тысяч человеков в моем городе – дураков, энтузиастов, фанатиков, разочарованных, равнодушных, множество чиновников, вояк, добропорядочных буржуа, полицейских, шпиков. Детей. И неописуемое наслаждение доставляло мне управлять их судьбами, приводить их в столкновение друг с другом и с мрачными чудесами, в которые они у меня оказались замешаны…

Еще совсем недавно мне казалось, что я покончил с ними. Каждый у меня получил свое, каждому я сказал все, что я о нем думаю. И наверное, именно эта определенность постепенно подступила мне к горлу, породила во мне душное беспокойство и недовольство. Нужно мне было что-то еще. Еще какую-то картинку, последнюю, надо было мне нарисовать. Но я не знал – какую, и временами мне становилось тоскливо и страшно при мысли о том, что я так никогда этого и не узнаю.

В другом месте ХС, когда Сорокин пытается насильно заставить себя продолжить писать Синюю Папку, он печатает:

„ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СЛЕДОВАТЕЛЬ“.

Я уже давно знал, что вторая часть будет называться „Следователь“. Я очень неплохо представлял себе, что происходит там в первых двух главах этой части, и потому мне понадобилось всего каких-нибудь полчаса, чтобы на бумаге появилось:

„У Андрея вдруг заболела голова. Он с отвращением раздавил в переполненной пепельнице окурок, выдвинул средний ящик стола и заглянул, нет ли там каких-нибудь пилюль. Пилюль не было. Поверх старых перемешанных бумаг лежал там черный армейский пистолет, по углам прятался пыльный табачный мусор, валялись обтрепанные картонные коробочки с канцелярской мелочью, огрызки карандашей, несколько сломанных сигарет. От всего этого головная боль только усилилась. Андрей с треском задвинул ящик, подпер голову руками так, чтобы ладони прикрыли глаза, и сквозь щелки между пальцами стал смотреть на Питера Блока.

Питер Блок, по прозвищу Копчик, сидел в отдалении на табуретке, смиренно сложив на костлявых коленях красные лапки, и равнодушно мигал, время от времени облизываясь. Голова у него явно не болела, но зато ему, видимо, хотелось пить. И курить тоже. Андрей с усилием оторвал ладони от лица, налил себе из графина тепловатой воды и, преодолев легкий спазм, выпил полстакана…“

В позднем варианте ХС Сорокин печатает:

„Часы показывали без четверти три. Виктор поднялся и распахнул окно. На улице было черным-черно. Виктор докурил у окна сигарету, выбросил окурок в ночь и позвонил портье. Отозвался незнакомый голос“.

И далее, задумавшись, в следующие полчаса Сорокин правит написанное. В первом варианте: „…вставил от руки слово „скрепки“ и добавил: „Питер Блок облизнулся““. Во втором: „вставил от руки слово „мокрую“ и добавил после „черным-черно“: „и в черноте сверкал дождь““.

В последней же главе, когда Михаил Афанасьевич как бы читает Сорокину строки из его Синей Папки, в тех вариантах, где подразумевается ГО, идет финал ГО, а в вариантах ГЛ – один из последних (но не последний) абзацев ГЛ. И, соответственно, чуть ниже в тексте в варианте с ГО: „И еще я понял, что между последними написанными мною словами „Питер Блок облизнулся“ и словами Наставника „Ну вот, Андрей, первый круг вами пройден“ лежат привычные пустыри ненаписанных строк, – сто, двести, а может быть, и триста ненаписанных еще страниц, но уж после того, как Андрей увидел только неразборчивые тени, шныряющие между поленницами дров, после этой строчки не будет ничего, кроме слова КОНЕЦ и, может быть, даты“. А в основном варианте идет: „Это был еще не самый конец, не последние строчки, но теперь я видел эту последнюю картинку, и я уже знал свою последнюю строчку, после которой не будет больше ничего, кроме слова „конец“ и, может быть, даты“.

Если чередование текстов ХС и ГЛ можно увидеть в любой из публикаций текста ХС с ГЛ, то порядок перебивки ХС и первых глав ГО приводится ниже.

Сорокин работает (пишет киносценарий), оглядывает библиотеку, вспоминает о шкипере-японце, получает телефонный нагоняй от начальства (когда же он поедет в институт лингвистических исследований?!), ищет ненужные черновики в архиве, Клавочка приносит заработанные деньги и письма, телефонный звонок Лени Шибзда, поход в кондитерскую за спиртным, работа над Синей Папкой.

Воронин работает (грузит баки с мусором), появляется полицейский Кэнси Убуката с Сельмой, рассказ Убукаты о полковнике Маки, везет мусор на свалку, появляется Изя Кацман, появление павианов, неразбериха в мэрии, разговор с Наставником, появление Фрица Гейгера, попытки борьбы с павианами, появление дяди Юры на телеге, возвращение домой.

Сорокин просыпается, звонок дочери, работа над сценарием, сборы на Банную, столкновение с отравившимся Костей Кудиновым, поездка к Мартинсону за мафусаллином, вечер в Клубе с друзьями-приятелями, поездка к Кудинову в больницу, опять Сорокин просыпается, звонок Лени Шибзда, звонок Михеича о конфликте Орешина и Колесниченко, Банная – собрание, разговор дома с дочерью, письмо от анацефалов, снова проснулся, завтрак в „Жемчужине“ с падшим ангелом, встреча на Банной с Гнойным Прыщом и Михаилом Афанасьевичем, готовка ужина и телевизор, появление Чачуа с нотами.

Воронин убирает свою квартиру, просыпается, разговор с Сельмой, появление Кацмана, Фрица и Отто, поход с Фрижей за продуктами, вечернее застолье с друзьями-приятелями, финал – сообщение о самоубийстве Дональда.

Сорокин просыпается с мыслью о безнадежности жизни, воспоминание о Кате, звонок Риты, уборка своей квартиры, разговор с Кудиновым на лестничной площадке, Клуб и разговор с Михаилом Афанасьевичем, встреча с Ритой.

О похожести этих трех замечательных произведений (ХС, ГО и ГЛ), параллелях и ассоциациях можно говорить долго. Можно сравнивать главных героев – такое впечатление, что описываются три периода жизни одного и того же человека: молодого в ГО, средних лет в ГЛ и пожилого в ХС. Можно сравнивать друзей-приятелей главных героев и находить параллели. Можно сравнивать дружеские застолья и разговоры, ведущиеся на них, ибо в каждом из этих произведений застолья описываются не раз… Но это не тема данного исследования. Замечу лишь, что на определенном этапе такого сравнения оказывается, что ГО ближе к ГЛ (больше совпадений и похожих моментов), чем они оба к ХС.

ВАРИАНТЫ

Архивные материалы по ХС (и разработка сюжета, и черновики) отсутствуют, что более чем странно, как отмечает БН, ибо если пропажу рукописей произведений раннего периода еще можно списать на „отдали кому-то из друзей, ибо не видели особой нужды хранить черновик“ или на „потерялась где-то за четверть века“, то позднее и педантичность БНа взяла верх (такой великолепный, тщательно сохраненный архив обязан именно его педантичности). Впрочем, надежда на „где-то у кого-то они все-таки сохранились“ остается. Вариант ХС с первыми главами ГО ниже называется рукописью.

Впервые ХС была издана (если не считать совсем маленького отрывка, опубликованного 23 апреля 1986 года в „Литературной газете“) в журнале „Нева“ в том же 86-м году: номера 8 и 9. Текст был значительно изменен по многим причинам: тут и антиалкогольная кампания, и пока еще политическая цензура, и просто редактура, и оставшиеся пока недоработанными куски из рукописи… Особенности этого варианта рассмотрены ниже.

Затем ХС вышла в авторском сборнике „Волны гасят ветер“ (Л.: Советский писатель, 1989; вместе с УНС и ВГВ; переиздание в 1990), отдельной книгой в серии „АЛЬФА-фантастика“ (М.: Орбита, 1989), отдельной книгой и вместе с ХВВ (М.: Книга, 1990), потом пошли собрания сочинений. Текст в этих изданиях варьировался мало. Но интересные разночтения есть.

В предуведомлении от авторов журнальный вариант именовался ими повестью, в книжных изданиях – романом.

В первом издании (журнальный вариант) и в рукописи принадлежность к писателям характеризовалась как „выставить напоказ клеймо любимца муз и Аполлона“, позже – не „клеймо“, а „печать“.

Много изменений в именах собственных. Имя „полновесного идиота, ставшего импотентом в шестнадцать лет“ из рассказа „Нарцисс“ варьировалось: в рукописи – Карти де-Шануа, в журнальном варианте – Карт эс-Шануа, в части изданий – Карт сэ-Шануа, в других изданиях – Картсэ-Шануа. В части изданий пастух Онан был стыдливо переделан в пастуха Онона. Дом культуры, которому Сорокин отдал третью библиотеку, назывался в рукописи Парамайским, в „Неве“ – Поронайским, далее – Паранайским. Японское судно в рукописи называется „Конъюй-мару“, а не „Конъэй-мару“, а в диалекте шкипера этого судна („…вместо „цу“ говорил „ту“…“) „цу“ в рукописи заменено на „ку“, в „Неве“ – на „пу“. „Творения юношеских лет“ („Сэйнэн дзидай-но саку“) – в рукописи вместо „дзидай-но“ „даккай-но“. Сотрудники института лингвистических исследований, узнав, что Сорокин – писатель, спрашивают его фамилию, он отвечает: „Тургенев“ (журнальный вариант), „Ильф и Петров“ (часть книжных публикаций), „Есенин“ (остальные книжные публикации). Варьируется и отчество одного из авторов, рукопись которого предлагалась „Изпиталу“: Сидор Феофилович… Анемподистович… Аменподестович… Аменподеспович…

Среди выражений, которые предстоит объяснять японцу, в рукописи стоит „налить на два пальца джину“,[11]11
  Японцу объяснять это не пришлось бы: не мог японский переводчик не знать стандартного выражения (даже присказки): „two fingers of gin“… – В. Д.


[Закрыть] в „Неве“ – „начистить ряшку“, позже – „тяпнуть по маленькой“, в собрании сочинений „Сталкера“ восстановлен вариант „Невы“. „Конфуцианские принципы“ в рукописи назывались „принципом „ко““, а в „Неве“ – „принципом „сяо““.

При подготовке собрания сочинений „Сталкера“ возникли сомнения относительно неправильностей письма японца к Сорокину: японцы часто путают при разговоре буквы „л“ и „р“, но это все же не разговор, а письмо, – учат-то японцы слова в правильном написании. БН ответил, что он может доказать правоту всех неправильностей, предоставив подлинное письмо японца к Стругацким, написанное именно с такими ошибками („врияние“ вместо „влияние“, „брагодарю“ вместо „благодарю“ и др.).

Эпиграф к тексту в Синей Папке в первом книжном издании был полнее:

 
Я в третьем круге, там, где дождь струится,
Проклятый, вечный, грузный, ледяной;
Всегда такой же, он все так же длится…
……………………………………………
Хотя проклятым людям, здесь живущим,
К прямому совершенству не прийти,
Их ждет полнее бытие в грядущем…
 

Полуприличное слово „жопа“ полностью писалось только в собраниях сочинений, в других случаях (как сказано в самом романе): „…и уж в самом крайнем случае „ж“ с тремя точками“.

Иногда тексты ХС приводили языковедов в замешательство. К примеру, как правильнее – выйти „в лоджию“ или „на лоджию“? Оба эти варианта были использованы в разных изданиях.

И конечно, в разных изданиях были свои опечатки. Наиболее много их наблюдалось в мелких частных издательствах, но „Миры братьев Стругацких“ тоже внесли свой вклад в это дело. Назовем лишь самые интересные. Об особенном читателе, который читает соцреалистические книги, говорится: „То ли мы его выковали своими произведениями…“ В „Мирах“ вместо ВЫКОВАЛИ – АТАКОВАЛИ. СЛОВОБЛУДИЕ, вполне известное слово, превратилось в СЛОВОБЛУДЕНИЕ… А вместо Вали Демченко – Галя Демченко.

Интересна история с архаизмом, неоднократно встречающимся у любимого Авторами Салтыкова-Щедрина, который Стругацкие употребили, когда писали о министре коммунального хозяйства одной южной республики: „Потом принимаются за БЫВОГО министра…“ Выделенное слово они предлагали в каждое издание, где его упорно заменяли на БЫВШЕГО или БЫЛОГО… Как рассказывал БН, в одном случае, когда они предупредили лично редактора и корректора проследить за этим словом, его „исправили“ уже в типографии. Во время подготовки к изданию собрания сочинений „Сталкера“ это слово пытались исправить и выпускающий, и главный редактор… Пройдя все инстанции, слово было опубликовано так, как задумывали Стругацкие, но даже после публикации был звонок от руководства, мол, нашли опечатку в восьмом томе… БЫВОГО!

ВАРИАНТ „НЕВЫ“

Как было сказано выше, первое издание „Невы“ значительно отличается от остальных. В течение трех лет, пока не вышло книжное переиздание, ХС читалась и перечитывалась именно в этом варианте. Для кого-то, кто познакомился с этой повестью позже, этот вариант является уже историей, а для тех, кто читал и перечитывал именно это издание, этот вариант, несмотря на все недостатки, все равно – лучший.

АНТИАЛКОГОЛЬНАЯ КАМПАНИЯ

В самом начале повествования Сорокин „пил вино и размышлял…“, в журнальном варианте: „…с отвращением прихлебывал теплый „бжни“ и размышлял…“ Страницей позже во фразе „я взял стакан и сделал хороший глоток“ вместо ХОРОШИЙ – ЛЕЧЕБНО-ДИЕТИЧЕСКИЙ. И еще чуть позже: „…подумав с отчаянной отчетливостью, что не вина этого паршивого надо было купить мне вчера, а коньяку. Или, еще лучше, пшеничной водки“, – здесь вино заменено на воду.

Переделан поход Сорокина в кондитерский магазин, где слева от входа – кондитерские изделия, а справа – горячительные напитки. В рукописи и во всех остальных изданиях: „Где слева мне не нужно было ничегошеньки, а справа я взял бутылку коньяку и бутылку „Салюта““. В журнальном же издании: „Где справа мне давно уже не нужно было ничегошеньки, а слева я взял полдюжины „александровских“ и двести грамм „ойла союзного“, каковое, да будет вам известно, „представляет собой однородную белую конфетную массу, состоящую из двух или нескольких слоев прямоугольной формы, украшенную черносливом, изюмом и цукатами““. И далее Сорокин возвращается домой, „прижимая локтем к боку бутылки“… Соответственно: „…прижимая нежно к боку пакет со сластями“. Уже придя домой, Сорокин думает о приятном предвкушении, которого он не чужд, „как и все мои братья по разуму“, что напоминает читателю предыдущую страницу, где описывались стоявшие в очереди за спиртным „братья по разуму“. В журнальном варианте вместо БРАТЬЯ – БРАТЬЯ И СЕСТРЫ: сладкое любят все. И далее соответственно изменены приготовления Сорокина к ужину: вставлено „поставим чайник“, убрано „бутылки“, вставлено „блюдце с пирожными и Ритина вазочка с „ойлом союзным““.

Значительно урезан по той же причине и первый абзац второй главы, где Сорокин чувствует себя на следующее утро плохо, так как по причине принятия спиртного не выпил лекарство; думает, не похмелиться ли, рассуждает о похмелье – главном признаке алкоголизма, а затем уже – с радостью – об отсутствующей бывшей жене. Осталось только:

С вечера я не принял сустак, и поэтому с утра чувствовал себя очень вялым, апатичным и непрерывно преодолевал себя: умывался через силу, одевался через силу, прибирался, завтракал… И пока я все это делал, боже мой, думал я, как это все-таки хорошо, что нет надо мной Клары и что я вообще один!

В утреннем звонке дочери убран ее вопрос: „Опять сосуды расширял?“, а после разговора с дочерью Сорокин на радостях не „плеснул себе с палец коньяку и слегка поправился“, а „ссыпал в чашку последние остатки бразильского кофе, которые хранил для особо торжественного случая“.