Текст книги "Неизвестные Стругацкие. От «Града обреченного» до «"Бессильных мира сего» Черновики, рукописи, варианты"

Автор книги: Светлана Бондаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 32 страниц)

– Ну в самом деле, Тойво, – укоризненно сказал Кикин, – ведь у вас ничего, по сути, нет, кроме голой идеи. Не спорю, идея довольно любопытная, кое-кому даже способна нервы пощекотать, но ведь не более того! По сути своей эта ваша идея есть просто инверсия давным-давно известной человеческой практики. Прогрессорство навыворот! Да, разумеется, сверхцивилизация в принципе действительно может вмешаться в нашу жизнь и в нашу историю с целью нас облагодетельствовать…

– Слушай, может быть, кончим говорить на эту тему? – сказал Тойво.

– А я уже кончил! – сказал Кикин, подавшись к нему всем телом. – В том-то все и дело, голубчик ты мой, что больше говорить не о чем. У вас, кроме этой идеи, больше ничего нет! – Он соскочил с подоконника, сел напротив Тойво и продолжал: – Я тебя только прошу: не злись! Я не хотел говорить на эту тему, но так уж получилось. А раз получилось, так давай уж доведем этот разговор до конца! Ты знаешь, что мне сегодня сказал один деятель? Комконовцам можно только позавидовать, сказал он. Когда они сталкиваются с какой-нибудь действительно серьезной загадкой, когда им попадается ЧП действительно неразрешимое, они быстренько атрибутируют его как результат деятельности Странников, и все дела!

– Это кто же тебе сказал? – мрачно спросил Тойво.

– Какая тебе разница? Аварийщик один знакомый!

– И что же ты ему ответил?

– Ах ты, елки-палки, да разве в этом дело? – сказал с досадой Кикин. – Дело в том, что никто ему на это толком ответить не может. Никто! На такие заявления не словами надо отвечать, а делами! А где они – дела? Дел-то ведь никаких не видно, Тойво!

Тойво уже справился с собой.

– Так ведь это хорошо, – сказал он. – Когда и если начнутся дела, тогда твоему аварийщику будет уже не до разговоров…

Кикин с досадой хлопнул кулаком в ладонь.

– Ах ты, господи, вот опять!.. Ну почему? Почему трагедия? Почему угроза? Вот это вот особенно в тебе раздражает! Откуда в тебе эта космическая мизантропия? Может быть, и в самом деле потому, что ваши необъясненные ЧП – это трагедии? Но ведь ЧП – это всегда трагедия, на то они и ЧП! Верно ведь?

– Неверно, – сказал Тойво.

– Что, есть ЧП счастливые?

– Бывают, – сказал Тойво.

– Например? – осведомился Кикин, полный яду.

– Тебе имя Гужон знакомо?

– Ну?

– А Содди?

– Еще бы!

– Чем эти люди по-твоему замечательны?

– Что за дурацкий вопрос? Гужон – замечательный композитор… А Содди, как всем известно, замечательный адаптер… Ну?

Тойво покачал головой.

– Нет, не угадал. Профессионалы они, конечно, превосходные, но замечательны они не этим. Гужон до пятидесяти пяти лет был неплохим – но не более того – агрофизиком. А потом вдруг – понимаешь, Кикин? – вдруг, в одночасье стал замечательным композитором.

– Ну и что тут такого? Талантливый человек, развивал свой талант всю жизнь… количество перешло в качество…

– Барталамью Содди, – продолжал Тойво. – Сорок лет занимался теневыми функциями. Сухой, педантичный, нелюдимый человек. И вдруг – вдруг, Кикин, вдруг! – обнаруживается, что он блистательный, мирового класса адаптер.

Кикин пожал плечами. Он и в самом деле, самым искренним образом не понимал.

– А при чем здесь, собственно, ЧП? Я понимаю, это случаи довольно редкие, но в любом биографическом справочнике ты обнаружишь их десятка два… Маркелиус всю жизнь был довольно рядовым пианистом, а потом создал „Балладу Юга“… Ляхович… – Кикин стал загибать пальцы. – Караян… м-м-м… Да мало ли кто еще, не могу я сейчас всех упомнить! Люди скрытого таланта, долго, упорно¹ занимались, а потом количество переходит в качество…

– Не было количества, Кикин, – сказал Тойво. – Одно лишь качество возникло вдруг, в одночасье!

Кикин помолчал, шевеля губами, потом сказал:

– Что ж это по-твоему: Странники их вдохновили, так?

– Я этого не говорил. Ты попросил меня привести примеры счастливого ЧП. Пожалуйста. Могу назвать еще несколько имен.

– Ну, а что тут собственно особенного? Почему вы должны этим заниматься?

Тойво пожал плечами.

– Мы занимаемся любыми чрезвычайными происшествиями.

– Вот я и спрашиваю: что в этих происшествиях чрезвычайного?

– В рамках существующих представлений они необъяснимы.

– Ну, мало ли что необъяснимо! – вскричал Кикин. – Ридерство тоже необъяснимо! Просто мы к нему привыкли!

– То, к чему мы привыкли, мы и не считаем чрезвычайным. Мы не занимаемся явлениями, мы занимаемся происшествиями, событиями. Чего-то не было, не было тысячи лет, а потом вдруг случилось. Почему случилось? Непонятно. Как это объясняется? Специалисты разводят руками. А мы берем на заметку.

– Много уже набрали?

– Да порядочно… Ты прав в одном отношении: счастливые П – это действительно большая редкость.

– Ну, хорошо. Приведи пример несчастливого ЧП.

– То есть?

– Ну, такого ЧП, которое несет в себе угрозу… привело к несчастью…

– Это совершенно разные вещи, – сказал Тойво. – ЧП, которые привели к несчастью, ничего загадочного собой не представляют. Это результат либо случайности, либо чьей-то небрежности, либо неоправданного риска… А вот что касается угрозы, то тут все сложнее. Я лично считаю, что любое необъясненное ЧП несет в себё угрозу.

– В том числе и счастливое?

– Да. В том числе и счастливое.

– Какую же угрозу несет в себе превращение рядового мелиоратора в гениального математика?

– Я не совсем точно выразился. Угрозу несет в себе не ЧП. Самые таинственные ЧП как правило совершенно безобидны. Иногда даже комичны. Угрозу несет в себе причина такого Ч П. Механизм, который порождает это ЧП. Зачем кому-то понадобилось превращать мелиоратора в гениального математика?..

Кикин прервал его.

– А откуда ты знаешь, что это не статистическая флюктуация?

– В том-то и дело, что мы этого не знаем. Все на свете, знаешь ли, можно объяснить статистическими флюктуациями, но дальше-то что? Сидеть, ковыряя в носу, и составлять списки статистических флюктуации? Очень мило. Спасибо тебе за такую работу. А если рассуждать теоретически, методологически? Чем, скажи на милость, твое объяснение лучше нашего? Статистическая флюктуация, по определению непредсказуемая и неуправляемая, или Странники, которые тоже не сахар, но которых все-таки в принципе можно схватить за руку. Да, конечно, статистическая флюктуация звучит куда как более солидно, научно, беспристрастно, чем эти пошлые, у всех уже на зубах навязшие Странники, дурно-романтические и банально-легендарные…

– Подожди, не кипятись, – сказал Кикин. – Я, собственно, и не собирался твоих Странников отрицать. Пусть будут Странники, ладно. Я тебе не об этом толкую! Ладно, пусть Странники вмешиваются в нашу жизнь. Почему это плохо – вот о чем я тебя спрашиваю. Почему вы из них жупел делаете, вот чего я понять не могу. И никто этого не понимает! Потому что ребенок сегодня знает, что сверхразум – это добро!..

– Сверхразум это сверхдобро, – сказал Тойво.

– Ну? Тем более!

– Нет, – сказал Тойво. – Тут уж ты меня извини. Что такое добро – мы знаем, да и то не очень твердо. А вот что такое сверхдобро!..

Кикин ударил себя обоими кулаками по голове.

– Не понимаю! Уму непостижимо! Может быть, ты знаешь какие-то факты, которые мне недоступны… Так расскажи тогда! Объясни, втолкуй! Откуда у вас эта презумпция угрозы?

– Ты неправильно понимаешь нашу установку, – произнес Тойво уже с раздражением. – Никто не считает, что Странники хотят причинить землянам зло. Это действительно чрезвычайно маловероятно. Другое страшно! Страшно, если они хотят творить здесь добро, как ОНИ его понимают…

– Добро – всегда добро, – сказал Кикин, впрочем, скорее по инерции.

– Ты прекрасно знаешь, что это не так. Я был Прогрессором всего два года, я нес добро, и никто и нигде меня не ненавидел так, как мои подопечные… Впрочем, это банальность, ты и сам это знаешь. Ты мне лучше скажи, Кикин, что ты ко мне пристал? Остроты твои, шуточки твои дубовые… Я тебе что – мешаю жить? Работать тебе мешаю? Ракопауков хочешь в дегустаторы определить – валяй! Благодарные едоки тебе спасибо скажут. Но от меня отстань. Я усталый, недобрый, озабоченный человек, взваливший на себя груз неописуемой ответственности, у меня синдром Сикорски, я психопат, я всех подозреваю, я никого не люблю, я урод, я мученик, я мономан, меня надо беречь, проникнуться надо сочувствием ко мне, как вот Аська прониклась… Ходить вокруг меня на цыпочках, целовать в плечико и услаждать анекдотами…

– Постой! – заорал Кикин. – Ты мне скажи, есть у вас хоть один достоверный факт вмешательства Странников в наши дела? Хоть один! Только честно!

– А зачем тебе? – спросил Тойво. – Что ты будешь с этим делать?

Несколько секунд Кикин смотрел на него.

– Нет у тебя никаких фактов, – сказал он наконец, – Бездельник ты. Елки-палки! И эти люди называют меня мотыльком!

Второй вариант. С. 59–61:

Глава пятая

В 17 часов Тойво отложил в сторону „Вертикальный прогресс“ (сочинение анонимного 3. Оксовью) и вызвал на терминал свою программу. Сбор информации закончился, программа уже считала. Тойво принялся прибирать стол. Сандро так и не появился, стол его был пуст и безукоризненно чист. Прибравшись, Тойво постоял у окна, бездумно глядя в небо. В поле зрения его величественно вполз и завис над окутанными зеленью крышами Облачный Город. Тойво поморщился и вернулся к столу.

Гриша Серосовин вошел по обыкновению без стука, остановился на пороге и спросил:

– Можно к тебе?

– Можно. Только я сейчас ухожу домой.

– А где Сандро?

– Это я тебя спрошу: где Сандро? Его третий день уже нет. Гриша легко сел за стол Сандро и задрал ногу на ногу.

– А сам ты где пропадал с утра? – спросил он.

– В Малой Пеше.

Гриша весь наморщился, вспоминая.

– Малая Пеша… Малая Пеша… Позволь, это где-то на Севере… А! Нижняя Пеша! Неужели Флеминг опять что-нибудь натворил?

Тойво постучал пальцами по столу, потом пожал плечами.

– Непонятно, – сказал он. – Может быть, и Флеминг. Буду разбираться.

Гриша помолчал, ожидая продолжения, не дождался и сказал решительно:

– Наверняка Флеминг. Этот дьявол ничего не боится, все ему как с гуся вода. Я помню, лет восемь назад… тебя еще не было у нас… нет, семь… мы его поймали на изготовлении агрессивной квазибиомассы. Он потом клялся, что это у него-де промежуточный продукт какого-то цикла, но факт был фактом – какая-то растяпа у него в Нижней Пеше выпустила этот самый промежуточный продукт прямо в бухту… то ли выпустила, то ли упустила, а может и запустила, но, во-первых, там устричные отмели погибли, а во-вторых, пока эту дрянь вылавливали и уничтожали, двое из его же флеминговских ребят здорово покалечились… И ты представь себе, Тойво: ведь мы его за руку поймали, явное и злостное нарушение закона, он и сам не отрицал, что закон нарушен, до Европейского Совета дошло дело, а кончилось ничем. Отболтался дьявол. Пригрозили только в следующий раз отнять лицензию… Ты меня слушаешь?

Тойво несколько раз кивнул.

– Да, – сказал он.

– Знаешь, какой у тебя вид?

– Знаю, – сказал Тойво. – У меня вид человека, который напряженно думает о чем-то своем. Ты мне уже говорил это. Несколько раз. Штамп.

– Нет, – возразил Гриша с торжеством. – На этот раз у тебя вид человека, недовольного своим начальством.

Некоторое время Тойво молча смотрел на дисплей.

– Это шутка? – осведомился он.

– Да, сэр! – вскричал Гриша, изображая испуг. – Разумеется, сэр!

– Очень рад за вас, сэр, – сказал Тойво.

Гриша хохотнул и поменял местами скрещенные ноги.

– Хотя я заметил, – произнес он, – что особенно сонный и отсутствующий вид бывает у тебя именно после собеседований с Торой. Или это случайные совпадения?

Тойво, склонив голову к правому плечу, неторопливо оглядел Гришу от светлого его и плотного бобрика над загорелым гладким лбом и до кончиков неописуемо элегантных мокасин скользящего хода и проговорил:

– А я тоже заметил, что когда ты выходишь от Торы, вид у тебя не самый жизнерадостный. Или это случайные совпадения?

Второй вариант. С 64–76:

– Я надеюсь, что это все-таки НЕ они, – сказал наконец он.

– То есть, если это все-таки они, – немедленно подхватил Гриша, – ты просто не знаешь, что делать. Так?

Тойво повернулся к нему.

– Извини, Гриша, но мне и в самом деле нечего добавить к тому, что я уже сказал.

Гриша смотрел на него, приоткрыв рот.

– Неужели ты относишься к этому настолько серьезно? – спросил он с изумлением.

– Да. Настолько. А ты?

Гриша закряхтел, осторожно взял себя за кончик носа и морщась проделал им несколько круговых движений.

– Хочешь – честно? – произнес он. – Я не могу позволить себе относиться к этому серьезно. Относиться к этому серьезно – значит, пожертвовать всем, что у тебя есть, от всего отказаться. Мне этого просто не потянуть. По крайней мере, сейчас я к этому не готов… Да и кто готов? На тебя я смотрю с некоторым, знаешь ли, жалостливым восхищением. На всей Земле ты, наверное, один такой, после Сикорски, кто уверовал в то, что Странники вмешиваются в нашу жизнь… Может быть, ты сам не понимаешь, что это значит? Ведь такая вера – это не твое личное дело: я-де верю, а вы – как угодно! Во-первых, ты тогда обязан всех заставить тоже поверить, это твой долг… Во-вторых, ты должен первым из всех ответить на вопрос: что же в таком положении делать? А уж это задача, которая заберет у тебя всю жизнь без остатка, не оставит тебе ничего… Или, может, я все это излишне драматизирую?

Тойво отбил пальцами несколько беспорядочных тактов по столу и проговорил:

– Может быть. А может быть, и не очень.

– Ну так вот, я на это не годен, – решительно сказал Гриша. – Жизнь слишком многовариантна, и слишком жалко вколачивать ее во что-нибудь одно. Мне – жалко. Вот я и норовлю отшутиться… Хотя, конечно, иногда мне становится стыдно и страшно, и тогда я смотрю на тебя с особенным восхищением…

– Ну и зря, – сказал Тойво. – Восхищаться нечем. Я ведь и сам никак не решусь окончательно закабалить себя в это дело. К сожалению, я далеко не Сикорски… – Он вернулся к столу и сел, и посмотрел на Гришу. – Мне скептики мешают. Остроумцы.

– Плюнь, – сказал Гриша, и совершенно непонятно было, говорит он серьезно или развлекается. – Никого не слушай. Одного себя слушай. И шефа.

– А тебя?

– Меня не обязательно. Хотя все-таки прислушивайся. Я тебя буду предупреждать, когда ко мне надо прислушиваться.

Он хотел сказать еще что-то, что-то легкое, что смазало бы ощущение неловкой интимности, возникшее у обоих в последние минуты, но тут пропел сигнал окончания программы, и на стол короткими толчками поползла лента с результатами. Тойво просмотрел ее всю строчку за строчкой, аккуратно сложил по сгибам и сунул в щель накопителя.

– Ничего интересного? – спросил Гриша сочувственно.

– Да как тебе сказать… – промямлил Тойво. На этот раз он действительно напряженно думал о другом. – Снова весна восемьдесят первого…

– Что именно – снова?

Тойво прошелся кончиками пальцев по сенсорам терминала, запуская очередной цикл программ.

– В марте восемьдесят первого года впервые после почти двухсотлетнего перерыва зафиксирован случай массового самоубийства серых китов.

– Так, – нетерпеливо сказал Гриша. – А в каком смысле „снова“? Тойво поднялся.

– Пошли домой, – сказал он. – Долго все это рассказывать. Потом отчет почитаешь.

Глава шестая

Тойво обедал. Ася не признавала заказных обедов. Обеды она готовила всегда сама. Так было принято в доме ее матери. Так было принято в доме ее бабушки. Эта восхищавшая Тойво традиция уходила в семье Стасовых в глубь веков, в те невообразимые времена, когда еще не существовало эмбриокулинарии и обыкновенную котлету приходилось изготавливать посредством сложнейших, очень неаппетитных процедур, а о таком блюде, как розовый пасифунчик, и не слыхивали.

– Значит, все в порядке? – спросил Тойво, отправляя в рот очередной розовый ломтик.

– Ну как же в порядке? – сказала Ася грустно. – Ну неужели ты не чувствуешь?

Тойво отправил в рот следующий ломтик.

– М-м-м! – воскликнул он. – Божественно!

Ася молча отстранила его руки от холдера, отщипнула палочками розовую ворсистую крошку и поднесла к вздернутому своему носу. Лицо ее сделалось суровым, веки опустились. Тойво оробело глядел на нее.

– Нет уж, Той, – сказала она очень решительно. – Я не позволяю.

Она потянула было от Тойво холдер, но не на таковского напала, – Тойво одной рукой, как краб, вцепился в холдер, а другой рукой принялся быстро отправлять в рот оставшиеся пасифунчики. При этом он рычал, взлаивал и делал вид, что хочет укусить. Наконец Ася отпустила холдер, шлепнула его ладонью по темени и сказала:

– Диву просто даешься – на таких как ты смотреть! Тойво оскалил зубы и произнес:

– Ангр-р-р-р!..

– Прогорклость на последнем доступном градусе! – продолжала Ася. – А такие, как ты, ничего не замечают! Вкусовой запах вообще уже из другого класса! А таким, как ты, только бы челюстями молоть!

– Позволь! – сказал Тойво. – Но ведь продукт вполне доброкачественный! Чего вы там у себя теоретизируете? Разве мы жалуемся?

– Вы! – сказала Ася с неописуемым презрением. – Вас можно отрубями кормить! Вы не жалуетесь! Конечно, Совет экспертов допускает его в сеть семью голосами против шести… Конечно, если Бруно считает такой продукт доброкачественным, то о таких, как ты, и речи быть не может!

– А на самом деле? – спросил Тойво вкрадчиво.

– А на самом деле они становятся хуже с каждым днем! Магистр сегодня не то что пробовать – смотреть на них отказался!

– Так то Магистр, – сказал Тойво примирительно.

– Работу надо делать либо хорошо, – сказала Ася, – либо ее менять.

– Аська, – сказал Тойво. – Ну ей-богу же вкусно.

Ася молча махнула рукой и принялась убирать со стола.

– Это подумать только! – воскликнул Тойво. – Ведь в школе я всерьез мечтал стать дегустатором, не каким-то там задрипанным гастрономом вроде некоторых… – Он посмотрел на Асю выразительно. – А настоящим великим дегустатором. Как отец! Представляешь, я бы сейчас сидел у тебя в лаборатории, ты бы суетливо вскрывала для меня пасифунчики и почтительно подносила бы к моему высокопрофессиональному носу, а я бы только ноздрями шевелил и говорил бы тебе… нет, не говорил бы, конечно, а блеял бы этак высокопрофессионально: „Вкусовой запах у вас класса Сигма, а стагнация, золотко мое, вот уже в третьем градусе…“

Ася захохотала, а Тойво, очень довольный, ударил в ладоши, помыл руки воздухом и повторил:

– „В третьем градусе, голубка моя! Отрава!“ А ты при этом смущенно потупляла бы глазки и лепетала: „Да, Магистр. Яволь. Натюрлихь…“

Ася распахнула окно, села на подоконник и стала глядеть вниз, в двухкилометровую сине-зеленую пропасть.

– Да, это было бы здорово, – продолжал Тойво. – Но отец вовремя сказал мне с жестокостью фанатика: „Какой из тебя дегустатор? Ты – едок!“

Он заложил руки за голову и откинулся на спинку кресла.

– И отец был прав. Дегустатор я никакой, а едок – вполне на уровне эпохи. Никто не жалуется.

– Я боюсь, что мне придется лететь на Пандору, – сказала Ася задумчиво-деловым голосом.

– Надолго? – сейчас же спросил Тойво.

– Не знаю. Может быть, и надолго.

– А зачем, собственно? – спросил Тойво осторожно.

– Ты понимаешь, в чем дело… Магистр считает, что здесь у нас проверили все, что возможно. Значит, не в порядке что-то на плантациях. Может быть, пошел новый штамм… а может быть, что-то происходит при транспортировке…

– Ты уже один раз летала на Пандору, – сказал Тойво, помрачнев. – И сидела там полгода…

– Ну что же делать…

Тойво поскреб пальцем щеку, покряхтел и сказал:

– Не знаю я, что делать… Я знаю, что полгода без тебя – это ужасно.

– А два года без меня? Когда ты сидел на Гиганде?

– Ну, вспомнила! Когда это было! Я был тогда молодой, я был тогда дурак… Я тогда был Прогрессор! Железный человек! Нервы, мышцы, маска, челюсть!.. А может, не полетишь? Пусть твоя Соня летит, она молодая, глупая… Красоточка, замуж там выйдет, а?

– Соня, наверное, тоже полетит, – сказала Ася. – А других идей у тебя нет?

– Есть. Пусть летит Магистр. Он эту кашу заварил, он пусть и летит.

Ася только посмотрела на него.

– Магистр? На Пандору?

– Беру свои слова назад, – быстро сказал Тойво. – Ошибка. Просчет.

– Да ему Свердловск нельзя покидать! Он за городом четверть века не был!

– Учту! – тарахтел Тойво. – Не повторится! Сморозил! Пусть летит Бруно.

Ася еще некоторое время жгла его негодующим взглядом, а потом снова стала смотреть в окно.

– А Бруно-то здесь при чем? Бруно вроде тебя. Ему этот новый букет даже нравится… помойка эта… Я-то думала, ты другое предложишь! – Она снова стала смотреть на Тойво. – Ага! Помрачнел! А еще ноешь: „Полгода… Без тебя…“

Тойво поднялся, пересек комнату и сел у ног Ас и на пол, положив голову ей на колени.

– Тебе все равно в отпуск пора, – продолжала Ася. – Ты бы там поохотился, съездил бы в Дюны, плантации бы наши посмотрел… Ты ведь даже представить себе не можешь, что это такое – наши П-плантации!

Тойво молчал и только все крепче прижимался щекой к ее коленям. Тогда она тоже замолчала, и некоторое время они не говорили, а потом Ася спросила:

– У тебя что-то происходит?

– Почему ты так решила?

– Не знаю. Вижу.

Тойво глубоко вздохнул, поднялся с пола и тоже сел на подоконник.

– Правильно видишь, – угрюмо произнес он. – Правда, еще ничего не произошло, но я боюсь, что вот-вот произойдет.

– Что?

Тойво прищурясь разглядывал черные полосы облаков, перерезающие медно-багровое зарево заката. Сизо-черные нагромождения лесов у горизонта. Тонкие черные вертикали тысячеэтажников, встопорщенные гроздьями кварталов, Медно отсвечивающий, исполинский ячеистый купол Форума слева и неправдоподобно гладкая поверхность круглого Моря справа. И черные попискивающие дротики стрижей, срывающиеся из висячего сада этажом выше и исчезающие в листве висячего сада двумя этажами ниже,

– Что произойдет? – повторила Ася.

– Я боюсь, что количество у меня вот-вот перейдет в качество.

– Все-таки ты решил с ним поссориться, – сказала Ася.

– С кем? – Тойво поглядел на нее удивленно.

– Не надо, не притворяйся. Я этого давно жду. Я никогда не могла понять, что ты против него имеешь, но я всегда это чувствовала… И я никогда не понимала, как ты можешь работать с человеком, которого не любишь… Подожди, дай уж я договорю, раз уж мы начали говорить об этом! Я не знаю, чего ты с ним не поделил, это не мое дело, хотя я никогда не понимала, как можно не поделить что угодно с таким человеком, как Максим Каммерер. Я тебя много раз спрашивала, и каждый раз ты более или менее ловко уклонялся от ответа. И пускай. Это не мое дело. Но если ты наконец решился идти на разрыв, то очень хорошо. Нельзя работать с человеком, который тебе антипатичен. Это дурно, это дурной поступок. Так что можешь себя не мучить.

– Вот тебе и на-а-а! – протянул Тойво, растерянно улыбаясь. – А я-то льстил себя надеждой, что умею владеть собой! Неужели это так заметно?

– Что ты не любишь своего шефа? Еще бы! Он к тебе всей душой, а ты ему – фр-р-р-р! Я и видела-то вас вместе всего раз десять, но этого было вполне достаточно… Я знаю, откуда это у тебя. Это Майя Тойвовна тебя настроила!

– Ну уж прямо!.. – произнес Тойво неуклюже.

– Да у нее губы белеют, когда она о нем говорит, я сама видела, своими глазами!

– Да, – сказал Тойво. – Это верно, мама его не любит. И ты знаешь, представления не имею – почему. Насколько мне известно, они и не встречались-то с ним ни разу. Единственное, что у них общего, это то, что когда-то несколько лет они работали здесь, в Свердловске. Мама тогда была сотрудником Музея Внеземных Культур – знаешь, на Площади Звезды… Потом она заболела, уехала отсюда, и теперь ее в Свердловск калачом не заманишь. Я ее раз спросил: в чем дело? И она ответила мне примерно так: „С этим человеком у меня связаны самые неприятные воспоминания, хотя лично мне он ничего плохого не сделал. Он выполнял свой долг, как он это понимал“. Странно, правда?

– А он? – спросила Ася.

– Что – он?

– Он никогда с тобой не говорил о Майе Тойвовне?

– Нет, конечно. Но ты правильно говоришь: относился он ко мне всегда очень хорошо. Может быть, даже незаслуженно хорошо.

– То есть он чувствует свою вину перед мамой и старается ее загладить, ты так думаешь?

– Не знаю… не уверен. Тора не похож на человека, который чувствует себя перед кем-либо виноватым. Он, знаешь ли, из тех, кто не ошибается. Потому и жив.

Ася сказала с горечью:

– Ты бы послушал себя со стороны! С какой болезненной неприязнью ты о нем говоришь…

– Да, наверное, – сказал Тойво. – Тут все дело в том, что он – настоящий Прогрессор.

– Какой он Прогрессор? – вскричала Ася. – Что ты говоришь?

– Он – настоящий Прогрессор, высокого класса, профессионал! Мы все не любим Прогрессоров, но ВЫ представления ведь не имеете, что такое Прогрессор! Для вас это без пяти минут убийца, костолом, живущий среди зверей и поэтому сам почти зверь. Это все верно, в пиковые моменты он таков, деваться некуда. Но вам и в голову не приходит, что самое страшное в Прогрессоре совсем не это. Настоящий профессиональный Прогрессор – это прежде всего мастер лжи! Ложь – это непременное условие его существования, если он не лжет, не лицемерит каждую минуту, каждым словом, каждым жестом, он погиб.

– Но это же там, только там!

– Верно. Но ты сама подумай – вариться в кровавой каше несколько лет, а то и десятки лет, и вернуться на Землю таким же, каким ушел! Они же ведь не роботы! Каждый ловкий финт, каждая удачная интрига, каждый изящный выверт – они же тебя радуют, ты же ими гордишься, и навсегда остается в душе маленькая сладостная царапинка, которую ты будешь лелеять и здесь до самой смерти…

– А как же рекондиция?

– Всякая деформация остаточна, – сказал Тойво жестко. – Проходила в школе? Так это про них.

Ася, закусив губу, смотрела на него.

– И Сандро тоже?

– Тоже. Спроси его, он, наверное, с удовольствием расскажет тебе о кое-каких своих шалостях. Уверяю тебя, несмотря на изысканнейшую форму изложения, ты будешь несколько шокирована, а он, повторяю, будет рассказывать с удовольствием… Ты вот это постарайся понять: с удовольствием!

– Нет, – решительно сказала Ася. – Не верю.

– И слава богу, – сказал Тойво.

– Но ты же его любишь, я знаю!

– Люблю, – согласился Тойво.

– Сандро любишь, а Максима не любишь? Не понимаю. Они надолго замолчали. Стемнело. Тойво смотрел, как внизу сквозь густую листву садов, сквозь сизоватые сумерки засветились разноцветные огоньки. И искрами огней обсыпались черные столбы тысячеэтажников.

– Ну, хорошо, – сказала наконец Ася. – Но Максим-то здесь при чем? Он же никогда не был Прогрессором… Во всяком случае, в нынешнем смысле этого слова…

– Понимаешь, – сказал Тойво, – это все очень неточные слова– люблю, не люблю… Не обращай внимания, я просто погорячился. По всем человеческим меркам, Тора – человек замечательный. Более того, это живая легенда. В обоих КОМКОНах спроси любого мальчишку. „Легендарный Мак Сим! Непревзойденный Белый Ферзь! Организатор операции „Тигр“, после которой сам Президент стал звать его Тора…“ Меня еще на свете не было, а он на Саракше подрывал лучевые башни и дрался с фашистами… Я был еще школьником, а он проник в Островную Империю, в их столицу, первый из землян… да и последний, кажется… Так что он, конечно же, Прогрессор в самом современном смысле этого слова. Но, несмотря на это, он даже у меня не может не вызывать восхищения. Я же все вижу. Он дьявольски умен, он добр, он обаятелен, и очень понятно, почему ты влюбилась в него по уши… И в то же время!

Тойво спрыгнул с подоконника и прошелся по комнате.

– В то же время я никогда не знаю, говорит он мне правду или лжет. Если у него есть выбор – сказать правду или солгать, он солжет. Он текучий как мираж. Он разговаривает со мной тэт-а-тэт – это один человек. Он разговаривает со мной и с Сандро вместе – это другой человек. Он рассказывает тебе анекдоты – это третий человек… Какой он на самом деле? Не знаю. И никто не знает. Сам-то он знает ли, какой он на самом деле? Он дает мне задание, а я никогда не могу быть уверен, что от меня требуется сделать то, что мне приказано сделать. Сплошь и рядом оказывается, что на самом-то деле требовалось сделать нечто совсем другое, но так, чтобы я это другое сделал, сам об этом не подозревая… Ч-черт, я толком даже не могу это сформулировать… Ты понимаешь, что я хочу сказать?

– Понимаю, – сказала Ася. – Одного я не понимаю: как же ты мог так долго его терпеть?

Тойво остановился перед нею, уперев кулаки в бока.

– Да с чего ты, собственно, взяла, что я собираюсь с ним расставаться? Отношение у меня к нему сложное, неоднозначное, – ну и что же? Мы не в школе, мы не в гастрономической лаборатории, мы не можем позволить себе строить отношения по принципу „обожаю-ненавижу“! Мы в особом положении! Мне идти некуда. А если я все-таки уйду, на мое место шефу брать некого. Тут не очень-то раскапризничаешься… Ты вот что пойми, Аська! Он же уникален, мой шеф! Он единственный, кто чувствует угрозу… нет, даже не чувствует, – допускает ее! Ты, Аська, гастроном, ты не представляешь даже, в каком благодушном мире ты живешь, ты воображаешь, что так все и должно быть и пребудет вовеки… Ведь кругом же цветут благодушные улыбки, со всех сторон совершаются благорасположенные похлопывания по плечу, и рокочут благостные баритоны: „Ну, что вы, молодой человек… Ну, что у вас за воображение… Ну, стоит ли так драматизировать…“ И только один мой шеф понимает положение, да еще горсточка таких же, как я, в сущности молокососов… Конечно, мне с ним трудно. Но работать, между прочим, вообще трудно, это вы тоже порядком подзабыли, товарищи гастрономы-астрономы-биоконструкторы!.. А что он до мозга костей Прогрессор со всеми онерами – ложь, лицемерие, притворство и что там еще, – так вот он мне сказал когда-то, я на всю жизнь запомнил: „Прогрессора одолеть может только Прогрессор“. Умри, Максим, лучше не скажешь…

Тойво замолчал, включил верхний свет и повалился на диван в углу.

– Вот как обстоят дела, жена моя. А вовсе не так, как ты себе вообразила.

Ася робко сказала:

– Но ведь это ужасно, если это на самом деле так… Тойво закрыл глаза и откинул голову на спинку кресла.

– Что именно ужасно, Аська?

– Да то, что вас никто не слушает! – сказала Ася, заводясь. – Это же возмутительно! Вы ведь не для собственного развлечения этим занимаетесь! Так работать, как вы, и никто не обращает внимания! Хочешь, я напишу Комову?

– Не хочу, – сказал Тойво, не открывая глаз. – Чаю я хочу.

– Надо написать Комову, – продолжала Ася, – что группа Каммерера из КОМКОНа-2 уже не первый год разрабатывает гипотезу о тайной деятельности на нашей планете так называемых Странников, что в силу непонятных причин группа Каммерера встречает со стороны руководства и широкой общественности поразительное противодействие…