Текст книги "Неизвестные Стругацкие. От «Града обреченного» до «"Бессильных мира сего» Черновики, рукописи, варианты"

Автор книги: Светлана Бондаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 32 страниц)

О телефонных приказах и просьбах Демиурга Манохин пишет: „Логики во всем этом я давно уже не ищу“. Авторы усиливают: „Смысла или хотя бы простой логики…“

В начале рассказа о шофере Грине Авторы уточняют: „Дело было еще в Ташлинске“. А в рассказе о Суслопарине добавляют: „Никаких субстанций, никаких религиозных представлений – ничего этого он признавать не желал“ и „с чадами и домочадцами“. Рассказывая о директоре обсерватории, Манохин упоминает, что ему присуща „сухая“ логика. Авторы правят: „жесткая“ логика. И о себе Манохин пишет: „Надоело быть вдумчивым и осторожным ученым“. Авторы находят более точное и эмоциональное: „До смерти надоело числиться вдумчивым и осторожным учёным“.

Астрономическая теория, по словам Манохина, „могла быть ложной, она могла быть истинной, но она никак не была абсурдной“. Даже предположить, что Манохин занимался бы абсурдной теорией, трудно, поэтому Авторы правят „не была абсурдной“ на „не могла быть названа невозможной“.

Манохин предлагает Агасферу Лукичу: „Редкость. Особое сочетание физических условий. Вот и с моими „кладбищами“ пусть будет так же“. Авторы во время правки черновика добавляют: „Только пусть они будут (если их нет)“, – тем самым показывая, что Манохин до сих пор верит в их существование.

Позже, уже при подготовке к печати, Авторы в речи Агасфера Лукича, обращенной к Колпакову после его разговора с Демиургом, делают вставку: „Ведь пришлось бы руку поднять на отечество свое, на все человечество!“

На пояснение Демиурга „я вовсе не имел в виду вас персонально“, майор госбезопасности в черновике отвечает: „Тогда так. Все, чего мы хотим, изложено в Программе Партии“. Потом Авторы уточняют и дополняют ответ майора: „Ах, вы имели в виду… Знаете, все, чего мы хотим, изложено в Программе Партии. Прочтите, там все написано“. И позже, когда Демиург говорит Манохину: „Ведь ваша эпоха – это эпоха могущественных организаций, а я по старинке все вожусь с отдельными фигурами“, то в черновике добавляет: „Надлежит подумать“. Позже Авторы исправляют: „Вы навели меня на мысли, благодарю вас“.

В справке по поводу странных замечаний майора (о жене и дочери Манохина) первоначально идет: „Не было и нет среди моих знакомых женщин с именем Соня…“ И опять Авторы усиливают: „Не было и нет среди моих близких и друзей, а также среди знакомых женщины с именем Соня…“

Позже, когда Манохин описывает телефонный разговор с майором, говорится: „Он был приветлив, но от встречи уклонился…“ Авторы уточняют: „Он был приветлив и вполне дружелюбен…“

Разговор между Демиургом и Агасфером Лукичом происходит „на каком-то сугубо экзотическом языке…“. Авторы добавляют: „…которого я никак освоить не могу…“ А вот визг Агасфера Лукича при дальнейшей ссоре Манохин описывает так: „Визг этот был не животный и не механический“. И вновь добавка: „…и не электронный“.

В описание Матвея Матвеевича при первом появлении его у Демиурга Авторы также добавляют: „И этот ужасающий местечковый акцент!..“ В речи же Матвея Матвеевича, когда он критикует учение Христа, вместо чернового „надлежит любить врага своего и подставлять ему вторую щеку“ – „надлежит любить врага своего и подставлять ему все новую и новую щеку“. „Око за око, зуб за зуб“ сначала называется – КЛИЧ, потом правится на ЛОЗУНГ. Во фразе „Обидчики и нападатели вольготно разгуливают по жизни“ ВОЛЬГОТНО заменяется на ПРИВОЛЬНО. И все эти свои измышления Матвей Матвеевич „внушал нам“, как пишет Манохин; позже правится на „втолковывал нам“.

Самосвал, который обдал грязью Манохина, сначала описывается просто – „промчался“; Авторы добавляют звук: „Грохоча и лязгая, промчался…“ И остановившись, самосвал стоял „с распахнутой дверцей“; исправлено на „стоя совершенно наперекосяк“. Описывая странную картину, как все прохожие улыбаются и приветствуют друг друга, Манохин предполагает: „Можно было подумать, что нынче утром <…> власть в городе захватили исступленные славянофилы…“ СЛАВЯНОФИЛЫ исправлено на ПОЧВЕННИКИ. Кассиршу Аэлиту („Чего вы все лезете со своими десятками? Нет у меня рублей, не видите, что ли?“) Авторы тоже правят: вместо обычного „не видите“ ставят более грубое „ослепли“. А в речи грузчиков: обычное „подбери ноги-та“ – на „подбери корпуса“. А вот бывшее в рукописи и относящееся к Манохину грубое слово „вырубился“ изменяют на более нейтральное „отключился“. (Кстати, позже, когда Агасфер Лукич зарезал Муджжу, Авторы в отношении Манохина делают обратную правку – „отключился“ на „вырубился“.)

При описании острова Патмос вначале в черновике только сообщалось, что его населяло несколько десятков диких фригийцев. Затем Авторы правят черновик и добавляют: „И сотня ссыльных“. А позже исправляют и эту фразу: „Кроме фригийцев и коз из крупных млекопитающих обитали там также и ссыльнопоселенцы“.

Матвей Матвеевич не просто (как в черновике) в который уже раз перечитывает роман, а перечитывает „с наслаждением“. А вот роман Ивана Шевцова, который он перечитывает, в черновике не „Во имя отца и сына“, а „Тля“. После описания обиталища Матвея Матвеевича и перед описанием его идейных принципов Авторы вставляют: „В этом весь Матвей Матвеевич“. И чуть позже, когда описывают его теоретическую беспощадность и мстительность, добавляют: „Как сам Иегова“.

Речь Матвея Матвеевича на кухне слушают Парасюхин и Колпаков. Парасюхин взбешен, а вот о Колпакове говорится только, что он „вежливо улыбается и корректнейше кипятит себе молоко в кастрюльке“. Позже Авторы добавляют: „Видимо, он глубоко и тщательно обдумывает вопрос, куда ему отнести Матвея Матвеевича. К злакам или к плевелам? К агнцам или к козлищам? Истребить его в запланированном армагеддоне или, наоборот, возвысить?“ И после описания ссоры (когда к ней еще подключился Агасфер Лукич) снова в черновике идет только: „Петр Петрович Колпаков неопределенно улыбается“, а в изданиях добавлено: „…видимо, размышляя, куда ему отнести Марека Парасюхина“.

И далее Авторы продолжают вставлять определения. „Происходит взрыв“ – „Происходит ДВОЙНОЙ взрыв“, „усматривает в дурацкой частушке Агасфера Лукича выпад“ – „усматривает в дурацкой частушке Агасфера Лукича ЗЛОБНЫЙ выпад“, „начисто лишен чувства юмора“ – „начисто лишен ДАЖЕ САМОГО ЭЛЕМЕНТАРНОГО чувства юмора“.

Добавлены определения и в упреках Агасфера Лукича по поводу душевных терзаний Манохина. Демиургу при подвижках пространства грозило не просто небытие, а АБСОЛЮТНОЕ небытие. Астрономическая теория, излившаяся с кончика шкодливого пера не просто избалованного теоретика, но и КАПРИЗНОГО. А сами слова Агасфера Лукича в черновике подаются как „град его упреков и репримандов“. РЕПРИМАНДОВ позже заменено на ДИАТРИБ. Себя же Манохин называет УБЕЖДЕННЫМ (позже исправлено на ЗАКОРЕНЕЛЫМ) атеистом. В размышления Манохина добавлено „Я не люблю без гипотез, я не умею без них“, и пару раз добавлено вводное „сами понимаете“ – для придания разговорности стилю.

Даже в перечисление, довольно обширное, определений, дающихся в черновике по отношению к собранным в квартире Демиурга личностям („всех наиболее омерзительных, безапелляционных, неисправимых носителей разнообразного зла“) Авторы добавляют еще и НАСТЫРНЫХ.

Проживающие у Демиурга вываливают в коридор, услышав скандал (разговор Агасфера и Муджжи). В черновике об этом пишется: „Ифриты и джинны были тут как тут“. Позже добавлено: „Вся бригада в полном составе“. И тоже позже добавлен еще один член этой „бригады“: „…даже Селена Благая“.

В рассказ Иуды о Петре („Петр только и делает, что сердится да нудит. Сядет, бывало, утром на задах по большому делу, поставит перед собой и нудит, нудит, нудит…“) Авторы повтором усиливают впечатление: „Петр только и делает, что сердится да нудит. Сядет, бывало, утром на задах по большому делу, поставит перед собой и нудит, нудит, нудит… тужится, кряхтит и нудит“.

После окончания рукописи Манохина в примечании Мытарина говорится: „Я вполне допускаю, что вся изъятая часть рукописи посвящена главным образом Г. А. Разумеется, возможны и другие объяснения“. Позже Авторы добавляют: „Их даже несколько“.

В описание дороги на Ташлицу Авторы добавляют: „Пыль за машиной поднимается до самого неба“.

Размышлений Г. А. о ненаказуемости преступника в первоначальном черновике нет. Есть лишь рукописная добавка, но и она не полна (выделенное добавлено уже при публикации): „Наказанию подвергается ВСЕГО ЛИШЬ тварь дрожащая – жалкая, перепуганная, раскаивающаяся, НИСКОЛЬКО не похожая на того НАГЛОГО, ЖЕСТОКОГО, БЕЗЖАЛОСТНОГО мерзавца, который ТВОРИЛ НАСИЛИЕ МНОГО ДНЕЙ НАЗАД (и ГОТОВ БУДЕТ ТВОРИТЬ НАСИЛИЕ ВПОСЛЕДСТВИИ, ЕСЛИ ЕМУ ПРИВЕДЕТСЯ УЙТИ ОТ ВОЗМЕЗДИЯ). ЧТО ЖЕ ПОЛУЧАЕТСЯ? ПРЕСТУПНИК КАК БЫ НЕНАКАЗУЕМ. Он либо уже не тот, либо еще не тот, КОГО СЛЕДУЕТ СУДИТЬ И НАКАЗЫВАТЬ… СЛАВА БОГУ, ЧТО ХОТЬ СМЕРТНАЯ КАЗНЬ У НАС ОТМЕНЕНА!“

После описания, как у него схватило живот, в черновике Мытарин замечает: „Нет, наверное, надо мне все-таки этим заняться по-серьезному“.

Атмосфера в городе по поводу Флоры удивляет Мытарина. В описание того, как выглядит город, Авторы добавляют: „Такое впечатление, будто никто сегодня не пошел на работу“.

В мысленный разговор с Аскольдом Авторы добавляют после „гении тоже ошибаются“: „Ньютон… Толстой… Эйнштейн…“, после „мы должны иметь свою голову на плечах“: „…хоть мы и не гении“. В слова Мытарина: „Лечить! Всех!“

Приводят Авторы и время действия повести к описываемому будущему. К описанию ревнителей доброй старины, спесивых свидетелей времен очаковских и покоренья Крыма Авторы добавляют еще один синоним: „…старые драбанты Перестройки“. А бывшие в черновике лозунги: „Узким брюкам – бой! Широким брюкам – бой! Женщинам в брюках – бой! Длинные волосы – с корнем! Бороды с корнем!“ – заменяют на почти современные и придуманные будущие: „Тяжелому року – бой! Не нашей культуре – бой! Цветоволосы – с корнем! Синхролайтинги – с корнем!“

ИЗДАНИЯ

Впервые ОЗ были опубликованы в журнале „Юность“ (1988, № б, 7). Практически одновременно с этим изданием появились фрагменты повести в журнале „Советская библиография“ (1988, № 3). Фрагменты включали в себя самое начало рукописи Манохина (описание дома и разговора Демиурга с Агасфером Лукичом) и инцидент в подъезде (встреча и последующая драка Парасюхина и Манохина). Затем ОЗ вышли отдельной книгой в серии „Новая фантастика“ (М.: Прометей, 1989) и в авторском двухтомнике „Избранное“ (М.: Московский рабочий, 1989; М.: Вся Москва, 1989) вместе с произведениями АБС о современности (ЗМЛДКС, ВНМ, ГО). Двухтомник потом переиздавался в 1990 году в двух видах – тот же двухтомник и в виде трехтомника, где ОЗ публиковалось вместе с ГО, причем на обложке этого тома была любопытная опечатка: „Отягощенные Злом, или Град обреченный. Сорок лет спустя“. Затем пришел черед публикаций в собраниях сочинений.

И если публикации в „Юности“, „Новой фантастике“ и „Мирах братьев Стругацких“ были взяты из одного источника, то текст ОЗ, вышедший в собрании сочинений издательства „Текст“, отличается мелкой, но частой правкой. Дальнейшие издания частично повторяют вариант разночтений „Юности“, но чаще – вариант „Текста“.

Разночтения эти мелкие. К примеру (первым дается вариант „Текста“), инициал Мытарина („В.“ а не „К.“), „человек“ или „человечек“ (по отношению к Агасферу Лукичу), „никого не удивляет тот ернический тон“ – „никто не удивляется тому ерническому тону“, „оживились комары“ или „объявились комары“, „имен своих клиентов Агасфер Лукич старательно бежал“ – „имена своих клиентов Агасфер Лукич старательно скрывал“, „и ежели где чего прибавится, то тут же соответственно другого и…“ „убавится“ или „убывает“, „отменена“ или „упразднена“, костюмчик у хомбре „варсовый“ или „ворсовый“, „верю“ или „верую“, „Иоанн отдался ему без остатка“ – „Иоанн отдался ему всей душой“, „говноед“ или „дерьмоед“, „антисемит“ или „юдофоб“, „неслышные“ или „беззвучные“, „заболтали“ или „заболботали“, „Ибн-Куттабы“ или „Ибн-Кутейбы“ (или даже „Ибн-Кутабы“), „бутон лямур“ или „бутон д'амур“, „счастлив, как птичка“ – „счастлив, как пчелка“. В издательстве „Текст“ почему-то изменили количество дочек у рыбака Заведея (десять, а не девять).

А вот название того, что напевал Парасюхин, поднимаясь по лестнице, в изданиях представлено даже тремя вариантами: „Рассвет над Москвой-рекой“– „Рассвет над Москва-рекой“ – „Рассвет на Москве-реке“.

Жаль, что корректоры „Миров“ перестарались и исправили „вьялый“ на „вялый“ („Юрий Павлович Герман называл таких людей „красивый, но вьялый““). Также в обращении „Врачу, исцелися сам. Педагоге, воспитай себя…“ в „Мирах“ не к месту заменили звательный падеж дательным: „Педагоге“ на „Педагогу“. [20]20
  В старорусском языке выделяют различные типы существительных, и звательный падеж от слов типа „конь“ и „врач“ образуется суффиксом – у (-ю): „коню“, „врачу“. А от слов типа „друг“, „враг“ – с помощью суффикса – е, причем имеется постепенный исторический переход „-ге“ – „-же“. Таким образом, наиболее точно: „педагоже“. Ну, в крайнем случае, „педагоге“. (Источник: Н. Д. Русинов, „Древнерусский язык“. М., Высшая школа, 1997.) – В. Д.


[Закрыть]

В основном же разночтения в изданиях минимальны и практически совпадают с двумя чистовиками – пришло время свободы в издательствах, ушли цензоры, и главной опасностью для авторского текста остались лишь излишне ретивые редакторы да небрежные наборщики.

„ЖИДЫ ГОРОДА ПИТЕРА“

Это последнее произведение братьев Стругацких после выхода в свет большинство читателей и критиков посчитали острозлободневным, сиюминутным, очень важным для текущего момента. Много было высказано сожалений по поводу этого, мол, вот пройдет некоторое время – оно перестанет быть актуальным и интерес к нему спадет до нуля. Затем, чуть позже, об этом действительно заговорили и считали, что время ЖГП ушло безвозвратно. Но минуло еще несколько лет, появилась угроза несвободы – и ЖГП снова стали актуальны.

Собственно, для любого государства в его устройстве существует две крайности – тоталитаризм и анархия (то, что сейчас любят называть демократией). Обычно государство балансирует между этими двумя крайностями, склоняясь то к одному, то к другому краю. И всякий раз, когда Россия будет сдвигать свой вектор хоть чуточку в сторону тоталитаризма, ЖГП вновь будут становиться актуальными.

Какие-либо материалы по ЖГП в архиве отсутствуют – ни черновика или хотя бы черновых набросков, ни разработки сюжета. Поэтому здесь будут рассматриваться только издания ЖГП.

АБС завершили работу над окончательным текстом ЖГП 7 апреля 1990 года, и в том же году в осеннем (№ 9) номере журнала „Нева“ пьеса была впервые опубликована. Затем были публикации в 1991 году – в „Библиотеке журнала „Нева““ вместе с романом „Слепящая тьма“ А. Кёстлера; во втором выпуске фантастического альманаха „Завтра“, после пришла очередь публикаций в собраниях сочинений.

В одних изданиях название „Жиды города Питера, или Невеселые беседы при свечах“ имело подзаголовок „пьеса“, в других – „комедия в двух действиях“. Сам же текст правился при переизданиях мало.

Уточнялись отдельные слова („цветистая“ или „цветастая“, „брюки“ или „брючки“, „неуклюжий“ или „неухоженный“, „абонентный“ или „абонементный“, „превосходительство“ или „высокопревосходительство“, „острить“ или „шутки шутить“, „погрязли“ или „увязли“), добавлялись некоторые определения (что Базарин отвечает „кротко“; что не просто „носки надо обязательно взять“, а именно „шерстяные“), изменялась интонация (на укоризненное „Шура!“ Пинский отвечает не „Что такое?“, а „Ничего не Шура!“).

Некоторые изменения более информативны. К примеру, в монологе Кирсанова о власти после слов „Ну какая же все-таки подлая страна! Ведь силища же огромная, ни с чем не сравнимая, из любого человека может сделать мокрое пятно…“ появляется вставка: „…из целого народа может сделать мокрое пятно!..“ В некоторых изданиях говорится, что в ссылке в Карабутаке Зоя Сергеевна была не в сорок девятом, а в тридцать девятом году. А вот когда Артур отвечает насчет предположительного прихода власти и за ними, молодыми („Зачем, спрашивается, им с нами связываться? Мы опасны. С нас гораздо спокойнее взять деньгами“), ВЗЯТЬ заменяется на СНЯТЬ.

Гораздо интереснее оказалась эпопея с названием пьесы при постановке в различных театрах. После публикации пьесы к АБС звонили из многих театров с одинаковой просьбой: снять первое название пьесы, оставив лишь „Невеселые беседы при свечах“. Объясняли они это свое желание по-разному. Ниже приводится отрывок из беседы группы „Людены“ с БНС в 1992 году.

БНС. Сколько я пережил по этому поводу, сколько мне звонили литработники театров и на коленях умоляли убрать название. Мне звонил лично товарищ Горбачев. Не тот, а из Пушкинского. И своим пропитым голосом говорил, что он – старый дворянин, говорил он, что „в моем обществе принято говорить любые слова, в том числе и матерные“, чему я охотно поверил. (Смех.) „Но чтобы слово „жид“ употреблялось – этого не было. Я вас очень прошу…“

Ю. Флейшман. А что он предлагал? Просто „Невеселые беседы…“?

БНС. Да. „Давайте это выбросим. Зачем это нам надо? Ну представьте, как это будет выглядеть на афишах по всему городу“. Он сказал: „Ну хорошо, я сейчас передам трубку режиссеру, который будет это ставить. Его зовут Израиль Моисеевич“. (Смех.)

Ю. Флейшман. Надо сказать, что в Пушкинском уже второй сезон идет, так и не сняли.

БНС. Я знаю, что брали эту пьесу много театров. Я думаю, штук двенадцать.

С. Бережной. Еврейское общество протестовало против этих…

БНС. Да-а… Вот из Киева мне звонило именно еврейское общество. „Ведь сейчас, Борис Натанович, мы боремся с антисемитизмом. Подумайте, какое это произведет впечатление…“ Я разрешил им назвать пьесу „Жиды города Киева…“ Вот это я им разрешил.

„ПОДРОБНОСТИ ЖИЗНИ НИКИТЫ ВОРОНЦОВА“

О ПЖНВ БНС пишет в „Комментариях“: „Примерно в то же время [1972–1975 гг. – С. Б.] мы придумали сюжет про человека, сознание которого крутилось по замкнутому кольцу времени. В этом сюжете изначально было много любопытных позиций: тщетные попытки героя вмешаться в историю… предупредить генералиссимуса насчет войны… Жданова – насчет блокады… ну хотя бы родного отца – насчет ареста! Идея неслучайности, предопределенности, неизбежности истории мучила нас, раздражала и вдохновляла. Сохранилась запись в дневнике, относящаяся к второй половине 1979 года: „Человек, проживший много жизней. Давно понял, что историю изменить нельзя. Сейчас находится в стадии активного альтруизма – спасает отдельных хороших людей. Но ничего в людях не понимает и спасает подонков и ничтожеств…“ Ничего подобного напечатать в те времена, разумеется, было нельзя, и тогда АН взял этот сюжет и написал все, что только и можно было в те времена написать, – историю Никиты Воронцова. И это было – второе произведение С. Ярославцева“.

Какие-либо черновые материалы по ПЖНВ в архиве БНС отсутствуют. Как и по работе над ДСП – вероятно, они находятся в архиве АНС в Москве. Но если ДСЛ был опубликован только в 1993 году, и это и последующие издания ДСЛ практически не отличались друг от друга, то первая публикация ПЖНВ („Знание – сила“, 1984, №№ 6, 7), хотя и была написана, как пишет выше БН, о том, о чем можно было писать, дает яркий пример правки текста в угоду цензуре.

Наибольшим сокращениям подверглись упоминания о спиртном.

Название главы „Холостяцкий междусобойчик“ был изменен на „Дождливым вечером“. Убираются эти же слова из реплики Варахасия: вместо „Холостяцкий междусобойчик, ты да я“ остается только „Ты да я“.

Убрано окончание телефонного разговора Алексея Т. с Варахасием:

– Случай – это, конечно, да, – сказал он. – Только льет же ливмя… И в дому у меня хоть шаром покати, а магазины уже…

– Ни-ни-ни, – закричал Варахасий. – У меня все есть! Гони прямо ко мне! И не боись, не растаешь…

И сразу после прихода Алексея Т. к другу убирается то самое „у меня все есть“: „и раскрыты были консервы (что-то экзотическое в томате и масле), и парила отварная картошка, и тонкими лепестками нарезана была салями финского происхождения, и выставлены были две бутылки „Пшеничной“ с обещанием, что ежели не хватит, то еще кое-что найдется…“ Поэтому несколько странным выглядит начало следующей фразы: „Что еще надо старым приятелям?“ И убирается, что друзья поглядывали друг на друга умиленно „через стол“ – ни стола, ни на столе…

Поочередно убираются „После первой“, „После второй, опустошив наполовину банку чего-то в томате и обмазывая маслом картофелину“, „Хлопнули по третьей“, „После четвертой“, „и открыл вторую бутылку“… Убирается невозможность для пьяного Варахасия произнести слово „экспонента“: „…по экс… экспо… в общем, в геометрической прогрессии“. („По экспоненте, – выговорил наконец он, разливая по пятой. – Черт, я совсем нить потерял. О чем бишь мы?“) „Держа перед собой стопку, как свечу…“

И продолжается вымарывание всех упоминаний о спиртном. Убирается „Неудержимо надвигалась меланхолия, и после шестой…“ и даже целые отрывки:

Варахасий, усмехаясь, потянулся было к нему с бутылкой, но он помотал головой, накрыл свою стопку ладонью и повторил:

– Еще разок…

И спел Варахасий еще разок, а затем опять взялся за бутылку и взглянул на приятеля вопросительно, но Алексей Т. опять помотал головой и сказал:

– Пока не надо. Давай лучше чайком переложим.

<…>

– Ты трезвый?

Алексей Т. прислушался к себе – выпятил губы и слегка свел глаза к переносице.

– По-моему, трезвый, – произнес он наконец. – Но это мы сейчас поправим…

Он потянулся было к водке, но Варахасий его остановил.

– Погоди, – сказал Варахасий Щ., следователь городской прокуратуры. – Это успеется.

<…>

(Алексей Т. торопливо закивал, показывая, что да, он согласен, налил в стопки водку, опрокинул свою и запил остывшим чаем, после чего произнес севшим голосом:

– Давай читай…)

– Ладненько, – произнес Варахасий, тоже опрокинул свою и тоже запил остывшим чаем. – Будем читать.

<…>

– Давай, – согласился Алексей Т. – Только сначала прикончим эту благодать.

И он потянулся за бутылкой, в которой оставалось еще стопки на две, а то и на все три.

<…>

И междусобойчик получился на славу, как ты находишь?

– На славу, – согласился Алексей.

Даже убирается из рассказа Веры Самохиной, что на какой-то вечеринке она „опьянела сильно“.

Правке подвергались и различные политические моменты.

„Довольно известного в Отделе культуры ЦК писателя Алексея Т.“ делают просто довольно известным писателем – упоминать ЦК, а тем более какой-то „отдел“ не следует. А вот во фразе „И написал в ЦК, в Отдел культуры“ убирается только „в ЦК“.

Вспоминая тещу, Варахасий перечисляет, что она пережила „первую мировую войну, революцию, гражданскую войну, разруху и голод, затем террор, затем Великую Отечественную и так далее“. ЗАТЕМ ТЕРРОР – убирается.

Убирается и такой вот факт: „…а Алексей Т., чтобы не ударить лицом в грязь, поведал Варахасию, как одного сотрудника Иностранной комиссии уличили в краже бутылок с банкетного стола“.

Убирается излишний (с точки зрения мнения о настоящем советском писателе и советском следователе) пессимизм в описании впечатления от песни, спетой Варахасием. Осталось только начало: „И ощутилось беспощадно, что им уже катит за пятьдесят и не вернуть больше молодой уверенности, будто все лучшее впереди, и пути их давно уже определились до самого конца…“, – а вот продолжение было вычеркнуто: „…и изменить пути эти может не их вольная воля, а разве что мировая катастрофа, а тогда уже конец всем мыслимым путям“.

В возмущении Алексея Т. („Всякий чиновник-недолитератор будет мне указывать, о чем надо писать, а о чем не надо!“) изымается часть слова – „чиновник“.

А в воображаемом интервью с Воронцовым от диалога:

– Потому что всякий раз впереди война, вселенское злодейство, вселенские глупости, и через все это мне неминуемо предстоит пройти.

– Неминуемо? Всякий раз?

– Да. Это обстоятельства капитальные, они составляют непременный фон каждой жизни.

остается только: „Потому что война. Это обстоятельства капитальные“. И далее убрано: „Три раза меня расстреляли, а однажды убили прямо на улице железными прутьями, минут десять убивали, было очень мучительно“. А вот в упоминание „Один раз сгнил в концлагере“ добавлено, что именно в ФАШИСТСКОМ концлагере.

Не остаются без внимания и непозволительные, с точки зрения цензуры, вольности в описаниях.

Алексей Т. и Варахасий в начале телефонного разговора обмениваются „обычными, не очень пристойными приветствиями“. НЕ ОЧЕНЬ ПРИСТОЙНЫМИ – убрано. „Я своих баб тоже в Ялту отправил“, – говорит Варахасий. БАБ – убирается.

В описании концерта зарубежной эстрады убирается, что „выступали немцы“ (почему – непонятно), хотя дальше вместо „Ах, это немецкое, неизбывное со времен Бисмарка, нагло-благонамеренное! Вертлявые девицы в панталонах и клетчатые пошляки, а за ними—мрачная харя под глубокой железной каской. Абахт! И выпученные солдатские зенки, как у кота, который гадит на соломенную сечку“ идет опять же о немцах: „Почему-то вспомнились слащавые фильмы с Марикой Рокк… Ах, это в старом прусском стиле неизбывное со времен Бисмарка! Вертлявые девицы в панталонах и клетчатые пошляки“.

Убирается отрывок о родинке, рассказанный Верой Самохиной:

„Например, что есть у вас очаровательная родинка на…“ И называет, простите, местечко на теле, которое и родному мужу не часто показываешь. Я обмерла, рот разинула, не знаю, то ли пощечину ему дать, то ли еще что, а он встал и ушел. Совсем ушел с вечеринки…

– Но родинка есть?

– В том-то и дело, что есть… И на том самом месте!

И позже Алексей Т. спрашивает о Вере Самохиной не „Интересно, где это была у нее родинка?“, а „Интересно, что он еще о ней знает?“ От ее же заявления „Когда Валька рассказала мне, что сошлась с ним…“ осталось только „Когда Валька рассказала мне…“

Убирается сравнение джек-лондоновского „Скитальца“, который в своей смирительной рубахе носился из эпохи в эпоху, „как страдающий поносом из сортира в сортир“. Убирается из размышления Варахасия: „Недаром, недаром поется в старинной песенке (слова народные): „Лучше сорок раз по разу, чем за раз все сорок раз““.

Убираются „сукин ты сын“, „не дай бог, пупок развяжется“…

Украинская песня, которую пел Варахасий и которая, как рассказывал группе „Людены“ Александр Исаакович Мирер (и даже учил петь!), являлась одной из любимых песен АНС, в журнальном издании была кем-то ошибочно атрибутирована: „Слова Слипченко В. В.“ На самом деле в основе песни – стихи украинского поэта Николая Томенко. БНС в офлайн-интервью, когда его спросили, почему многочисленные цитаты в произведениях АБС являются скрытыми (не указывается источник), ответил так: „Этот прием называется „скрытое цитирование“. Прием, достаточно распространенный и весьма эффективный. Приводить в подобных случаях точную ссылку означало бы несколько снизить уровень художественности текста, – взгляд квалифицированного читателя спотыкается, как правило, на такую ссылку, и это, пусть на мгновение, но отвлекает его от текста и снижает градус сопереживания. Во всяком случае, со мной это происходит именно так, и мне очень не нравится, когда в романе появляется прекрасное, созвучное событиям стихотворение – и тут же, вдруг, ни с того, ни с сего, ни в лад, ни в попад: „звездочка“ и – внизу страницы – ссылка: „Шекспир, сонет номер пятнадцать, перевод Шишкиной-Коперник“. На кой черт, спрашивается, надо мне сейчас, именно сейчас, когда я вместе с героем плачу над прекрасными строками, узнавать, чьи это именно за строки и чей перевод? АБС, как правило, пользовались именно „скрытым цитированием“, хотя – под давлением редакторов – приходилось иногда делать и сноски, что нам всегда чрезвычайно не нравилось“.