Текст книги "Неизвестные Стругацкие. От «Града обреченного» до «"Бессильных мира сего» Черновики, рукописи, варианты"

Автор книги: Светлана Бондаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 32 страниц)

Однажды на него напали „козлы“. Он сказал главному: „Немедленно. Завтра же. Найди книжку – автор Артур Майлз. Называется „Как стать собой“. Ищи“. Парень пошел искать. Не нашел, ее естественно, но пристрастился к чтению. Ищет эту книгу до сих пор. – Это легенда. На самом деле мы с Майклом подоспели, отбили его. Так они лежали на лестничной площадке – он и этот козел. А потом он действительно сказал: „Найди книгу и прочти“. Но я не помню ни автора, ни названия, помню, что ни о чем они мне не говорили.

Эпидемия (или зигзаг эволюции?) – появились странные люди, уничтожающие лжецов. Почему-то только лжецов. (А может быть, всех нарушителей 10 заповедей?)

По утрам он читает газеты. (Он выписывает четыре газеты, и еще одну – „Общую“ – ему вот уже несколько лет выписывает некий доброхот, пожелавший остаться неизвестным.)

Пыхтит. Покряхтывает. Вдруг начинает остервенело ковырять в носу. Елозит локтями по расстеленным полосам, мнет их безжалостно, а потом принимается бездумно разглаживать сухими своими белыми ладонями.

Щелкает ножницами. Вырезает заметки. Или таблицы. Или куски текстов.

Совершенно невозможно понять, что именно его интересует. Все. (Перечисление.) Но прежде всего статистика. Самая разнообразная. (Перечисление.) Вырезки распихиваются по папкам, тесемочки завязываются, разрезанные и помятые листы швыряются в корзину.

Не помню ни одного случая, ни единого, чтобы он хоть когда-нибудь воспользовался бы всеми этими сведениями. И при этом – никакой памяти у него нет. Память его – я. Для того меня и держат, чтобы помнил все, что вдруг понадобится. Только нечасто, ох, как редко, возникает во мне такая нужда. (Примеры – из перечисленного.) Обычно меня используют не как банк данных, а как самую обыкновенную записную книжку. (Пример.) С тем же успехом он мог бы завести перекидной календарь. Это обошлось бы ему гораздо дешевле. Но тут все дело в том, что помыкать перекидным календарем неинтересно, да, пожалуй, и невозможно.

Педантично, тщательнейше, скрупулезно, обстоятельно обустроить план действий – для того, чтобы тут же, при первой же заминке его беспощадно нарушить. В этом он – весь.

Единственный известный мне человек, который говорит „вы“ даже десятилетнему пацану.

Рукопись его: мельчайшие буквы-бисеринки, ровная как по линеечке скрупулезная вязь, арабески – вовсе это не походило даже на текст, кажется, и в голову никому не могло бы прийти – читать это. Рассматривать – да. В лупу, задерживая дыхание, как рассматривают орнамент, как филателист разглядывает редкую марку. Но уж к никак не читать.

– А что вы пишете, Стэн Аркадьевич? Мемуары?

– Мемуары… – повторил он с неожиданным и странным пренебрежением. – Мемуары – это же… ну ты же понимаешь: это – дело прошлое. Состоявшееся. Я же тебе не историк какой-нибудь. Я пишу будущее.

Он так и сказал: „пишу будущее“. Прямо. Буквально. Со всей своей откровенностью. Ничуть не красуясь. Как художник сказал бы: „Я пишу пруд“. Как бухгалтер сказал бы: „Я пишу квартальный отчет“… И я его, естественно, не понял. Я решил, что это у него – шутка. Впрочем, вполне возможно, это и была шутка.

Когда я пристаю к нему, что надо, мол, работать! Он отвечает мне из Екклезиаста: „Во дни благополучия пользуйся благом, а во дни несчастья – размышляй…“ Но на самом деле, он не думает этого. Творческий ступор мучает его, словно какая-нибудь экзема – от чего не умирают, но и не вылечиваются до конца.

Он никогда не рассказывает о своем прошлом. Никогда не вспоминает. Может быть, ему нечего вспоминать? Или он все забыл, и существует только в настоящем и будущем?

– Но ведь вы, действительно, никогда не рассказываете о своем прошлом!

– Там нет ничего, кроме проб и ошибок. Мне не нравится это вспоминать. Удачные пробы давно уже стали моим настоящим, а о неудачных я рассказывать не хочу. Достаточно того, что я не повторяю ошибок.

– Если хочешь, чтобы через сто лет что-то в этом мире изменилось, – начинай прямо сейчас. Божьи мельницы мелют медленно.

Интервью с корреспондентом журнала „Утро магии“.

– Значит это все-таки чудесный дар?

– Дар – да. От Бога. Из немыслимого переплетения хромосом. Но почему чудесный? Инстинкт, побуждающий ворону в некий момент времени заинтересоваться прутиком, подобрать его, тащить куда-то на дерево, еще не зная, куда, а потом вдруг откуда-то – откуда? – понять: вот сюда, вот в эту развилку, только в нее и никуда больше… Это – не чудо?

– Но это… как бы… чисто инстинктивная деятельность…

– А ученый, среди ночи, в полусне-полубреду, вдруг понявший, что надо тензор энергии-импульса приравнять тензору масс и тогда все встает на свои места и Вселенная обретает новый смысл? Это не инстинкт? Уж во всяком случае – не разум. Я говорил с математиками. Разум нужен, чтобы объяснить открытие, сделать его понятным для окружающих. Само открытие к разуму никакого отношения не имеет. Оно возникает из пустоты, с потолка, из указательного пальца… А врач, который по выражению лица, по тоскливым глазам, по цвету кожи на ладони ставит точный диагноз?

– Ну, это просто опыт… накопленная с годами информация…

– У компьютера информации может быть и поболее, но что толку от нее, если нет программы? Какая программа работает в голове врача? Кто ее заложил туда? И откуда следует, что эта программа – в голове? А может быть, в клетках всего тела сразу? А может быть, в душе?..

– Да, но без информации любая программа бессильна…

– А кто вам сказал, что я обхожусь без информации? Мальчишка сидит передо мной, я вижу его руки, пальцы, краску на щеках, шевелящиеся уши… Я слышу его запах. Голос. Сами слова, которые он произносит, ответы его на мои вопросы… Да здесь столь информации, что любой компьютер спасует… А ведь я даже не знаю, что мне из этого нужно, а что нет! Программа решает без меня. Такая же программа, как в маленьком горячем тельце вороны, только гораздо более хитроумная… Хотя, откуда нам знать? Может быть, как раз гораздо более примитивная и тупая…

– …Я задаю вопросы. И слушаю ответы. НАБЛЮДАЮ ответы. В ответах есть все, что мне нужно. Только вот вопросов становится все меньше и меньше…

…Я не творец. Я всего лишь интерпретатор. Я ничего не создаю, все уже создано, без меня и до меня. Я – НАЗЫВАЮ.

– Каждый человек это ходячая могила таланта.

– Вы уверены, что делаете его будущее счастливым?

– Представления об этом не имею. Я не делаю людей счастливыми. Я не делаю людей лучше. Я только ищу у них таланты, и выбираю самый мощный, тот, что доминирует.

– А если таланта нет?

– Не знаю, что тогда. Но до сих пор такого не случалось. Может быть, мне не всегда удается найти ГЛАВНЫЙ талант, но какой-нибудь ОДИН талант я до сих пор находил всегда… Полная бесталанность – это, видимо, очень редкий талант.

Любимое занятие – вязать длинные шерстяные косы. Три клубка – черная, белая и красная нить. Косы висят в „тайной“ комнате. Их там десятки.

Когда ведет „опрос“ – вяжет, щелкает спицами, не глядя.

Он „видит людей насквозь“ (прожилки, сложная ячеистая структура, нити, шевелящееся цветное месиво), но не видит женщин – они для него все как сплошные стальные, бирюзовые, графитовые, малахитовые сосуды – непрозрачны, хотя и красивы.

Живет он один, вот уже несколько лет. У него есть жена, Татьяна Глебовна, сильно больная женщина, но вот уже три года как она переселилась в специальную клинику. Он ездит к ней каждую пятницу и, вернувшись, каждый раз черный и злобный как дракон, шипит мне: „Все! Больше не поеду. И напоминать мне не смей! Все!..“

Я ничего толком не знаю об ее болезнях. Знаю, что был у нее рак. Вырезали. Знаю, что она ждала возвращения этого рака потом и, наверное, ждет его и сейчас.

Я помню ее молодой и прекрасной. Я был влюблен в нее по уши, как и все мы. На наших глазах она превращалась в сухую крючконосую ведьму с длинной белой щетиной на подбородке.

Пасьянсы. Наливки. А однажды – ей как раз только что сделали операцию – я подслушал случайно, как она сказала ему с ужасом: „Вот это вот – я“. Это было на кухне. Потрошеная курица лежала на кухонном столе – белая, голая, с пупырчатыми ляжками и бесстыдным черным отверстием между ними… С той поры она начала пить.

Жена его по вечерам пьет в одиночку на кухне. Слушает в наушниках – он думал – музыку, но однажды она заснула, уткнувшись лицом в клеенку, он снял наушники и послушал: чистый детский голосок выводил там: „Аве Мария, грацья плейна, Доминус тейкум бенедитто туи и мульерибус ет э бенедитто фруттус вентрис ту Йезус; Санта Мария, матер деи… пикадорибус…“ Он с трудом дотащил ее, волоком, до постели – она была большая, полная, а он маленький, с грыжей.

Жена его – тоже человек ОТТУДА. И сын – странный вяловатый господин с неопределенным взглядом и сильным английским акцентом. Да и сын ли?

У него есть сын. Ему лет тридцать. Живет сейчас в Австралии, держит филателистический магазин. Рослый белокурый красавец с манерами номенклатурного барина.

Разговор с сыном (над кляссером):

– Это безводные?

– Нет, с водой.

– Горизонталки?

– Три горизонталки, а на вырезке – вертикалка.

– Угу. Хорошая калоша… Тройка… Это Кронштадт, что ли? Жалко, что смазана.

– Уж какая есть. Не я ставил.

А крупнозубых у вас нет?

– Есть единичка, чистая, в квартблоке.

– А пятерки нет?

– Гашеная. Штрайф из трех.

– И как вы ее считаете?

– Как восемь штук. Редкая вещь.

– А почем франк?

– Копеек двенадцать.

– Что так дорого?

– А вы достаньте дешевле… И так далее.

У него живет черепаха по имени Старуха. Шуршит мятой бумагой. Смотрит старушечьими бессмысленно-зоркими глазами, словно видит что-то за горизонтом событий. Он берет ее в руку, гладит пальцем прохладную гладкую кость панциря, глядит в мертвенно-подвижные глазки и помирает от тоски и одиночества.

Дальняя комната, страшный чулан, где нет окон, но есть сквозняки, и жутко раскачиваются развешенные по стеллажам шерстяные вязаные хвосты. И всегда включенный компьютер с выключенным монитором – что-то обрабатывает. Что? Зачем? Там полутемно и страшно, как на капище, и пахнет пылью.

Его рекомендации:

– прочитать такую-то книгу (худ или спец);

– сходить на такую-то пьесу;

– посмотреть такого-то художника в Эрмитаже;

– записаться в спорткружок (вовсе НЕ для спорткарьеры!);

– познакомиться с таким-то;

История человека, которого посетил Ангел Смерти. Странный с жутью разговор. Ангел уходит, герой объясняет, кто это был. Героя тошнит от ужаса. Ангел представился работником социальной службы и заполняет анкету типа той, что в программе dlin. Они удаляются в дальнюю комнатку и о чем-то бубнят там, а потом возвращаются: Ангел удовлетворенный, а Стэн – перекошенный. И пьет коньяк. (Решили там чью-то судьбу?)

Двадцать часов я потратил и двадцать страниц исписал, чтобы только лишь повторить то, что уже двадцать раз говорил вам раньше. Я ничего не знаю о нем. Никто ничего не знает о нем. У него словно нет прошлого. Он ниоткуда. И он – никто».

На протяжении доноса разбросаны фразы типа: «Я вынужден надеяться на вашу скромность…» «Вы же понимаете, что будет, если он об этом узнает…» И т. д. Чтобы читателю было ясно, что это ДОНОС.

Текст прерывается, и появляется ОН – идет в ванную, выключает забытую воду, рассматривает старика в зеркале (что-то странное в лице – утром поймет, что нет бровей)…

«Ночная тишина стояла в доме. Бесплотные сумерки звуков. Тени звуков. Призраки. Это было одиночество».

А в конце Стэн припишет:

«Теперь стало значительно лучше. Но надо добавить, чтобы получился совсем гнусный вонючий старикашка.

1. Иногда его схватывает позыв на низ (это называется императив…), он подхватывается и мчится в сортир.

2. Когда жрет – весь подбородок замаслен…

3. Еще что-нибудь. Подумай…»

Он напишет еще: «Не надо так много об обстоятельствах личной жизни. Это бесполезно».

А потом зачеркнет это крест-накрест и припишет: «А впрочем, пишите что хочется».

ГЛАВА 2. От лица Юрия. По просьбе органов присутствует при разговоре с алкашом – бывшим сопалатником Стэна в институте, занимавшемся эликсиром вечности. Юрий догадывается, что речь идет о Стэне.

Юрий. Красавец. Лентяй. Великий Полиграф, «Детектор лжи» – чует ложь (по голосу, по мимике, по дыханию, по пальцам…). Работает в ФСБ. Начинал в Угро. «Видный деятель чекизма-кагебизма…» Через него М. А. выходит на людей ФСБ, которые интересуются Вадимом. Жуткий матершинник, каждое второе слово «блин». Люди в его глазах, все, полное говно. Мерзкие хари. Слюнявые пасти. Гнойные глазки. Вонючие рты. Вонючие подмышки и подштанники…

Следователь, ведущий опрос, – Павел Петрович Романов. Царственное ФИО.

История человека, над которым проводили опыты по практическому бессмертию в 1952-53 гг. Подопытные испытывали страшные боли и становились калеками. После смерти Сталина – всю лабораторию посадили. Выжил один из подопытных, ему и сейчас на вид 23 года, догадывается, в чем дело, скрывается, его случайно встречает один из врачей того времени, которому тогда тоже было 23, а теперь 67. Может быть, это сам Стэн – бывший подопытный, ставший бессмертным? Или кто-то из его учеников? Опыты удались: несколько человек, перемучившись жутко, выжили и демонстрируют чудо устойчивости по отношению к уязвлениям (что – ланцетом, что бактериями). Но как предложить товарищу Сталину такой мучительный путь?

Все, кроме одного, потом погибли – кто по пьяни, кто в лагере!

– Я никакой знаток чекизма-кагебизма, но я понимаю одно: они о нас знают только то, что мы сами говорим и пишем. А значит, чем меньше мы говорим и пишем, тем меньше они о нас знают…

ГЛАВА 3. День Стэна глазами Роберта. Визит Аятоллы с сынишкой. Согласие заняться сынишкой в обмен на Вадима.

…Сегодня мы особенно не в духе. Даже не побрились, что служит признаком абсолютного неприятия действительности. На своего верного секретаря мы посмотрели мельком и сразу же полезли в архив…

ГЛАВА 4. Харбаз. День Вадима. В манере киносценария: взгляд извне. История того, как был сломлен человек. Вначале он гордый, самодостаточный, презрительный. В конце – раздавленный, жалкий, униженный.

– Сегодня я во сне покойного отца видел, – сообщил Тимофей Евсеевич озабоченно. – Значить? Что-нибудь плохое случится.

Вадим посмотрел на него без интереса и снова углубился в газету.

Газета была недельной давности. Каша была овсяная, слишком густая. День был ясный, жаркий, совсем без ветра. А Тимофей Евсеевич Сухоличенко был в своем репертуаре.

 
Чому мне ня петь, чому ня гудеть,
Коли в маей хатаньке парадок идеть?..
Мушка на акошечке на цимбалах бье,
Паучок на стеночке кресаньки тке…
 

– Хорошо. Пусть будет такочки…

Трое на джипе «чероки». Пытки: кончики пальцев пассатижами и электродинамо. Вмешательство быка. Вадим клянется, что ничего не может. «Я только ЗНАЮ, но ничего не могу изменить…» Очень убедителен. А когда его оставляют в покое, мстительно говорит: «Хер вам».

Изящный небольшой очень аккуратный человек с острым лицом и старомодными косыми бачками. Весь в сером, элегантный. И здоровенный бык с вечной рассеянной улыбкой добряка – колет орехи то ли специальными щипцами, то ли пассатижами – и хрустит ими аппетитно на зубах. Потом этими же щипцами обрабатывает пальцы Вадиму.

– В 1993 все были уверены, что победят демократы. Только вы говорили: нет, Жириновский. В 1996 году все были уверены, что Ельцин проиграет. Только вы говорили: хер вам, обязательно победит…

– Мы не спрашиваем – как. Это ваше дело. Мы только хотим, чтобы референдум кончился на «три ДА».

Деньги: 10 тыс. сразу же – 90, когда все будет ОК.

Угрозы по поводу брата. И когда он готов уже согласиться (соврать) – Серый покачал головой, глядя пристально и даже с сожалением: «Нет. Поздно. Теперь вы должны понять, что мы не шутим».

Дают ему $ 5000: если сделаете как надо, получите еще 45; если же нет – вы знаете, что вас ждет. Извините. Ничего личного.

И ужасный вопль Тимофея Евсеевича: «Вадим Христофорович! |Поберегитесь. Не обманывайте товарищей! Ведь вы же МОЖЕТЕ! Не противьтесь, сделайте, что они хотят. Вы же погоду все время ДЕЛАЕТЕ!.. Он погоду делает. Не предсказывает, делает. Всю дорогу. Когда устаем наблюдать – дождь. Когда надо наблюдений пойми мне – вёдро!!!»

– А кто будет назначен председателем ФСК?

– Ну не знаю я этого, и знать не могу, как вы не понимаете! Я знаю, чего хотят миллионы, а не десяток начальников.

– Найдут ли нефть на Теренкене?

Тимофей стоял в прежней позе – на коленях, руки уперты в траву, глаза у него были как издыхающие головастики.

ГЛАВА 5. Пьяная вечеринка «богов».

Дружеская попойка: Роберт (секретарь босса), Тенгиз (психократ), Юрий (детектор лжи), Андрей (внушающий страх).

– Слушай, ну и нудный же ты! И как это тебя Алена терпит?!

– А она не терпит. Больше. Все. Ушла Алена.

Юрия спрашивают:

– Юрка, а наш как – врет?

– Часто. Как все. Только у него никогда нельзя понять, зачем и врет. Никогда!

– Не умеешь ты пить, жопа с ручкой…

– Д-да. Но зато я умею напиваться!

Задачник по теоретической этике. «Что Вы выбираете: выигрыш авто в лото – но при этом гибнут сто тысяч китайцев, незнаемых, неизвестных, посторонних, даже неприятных? Десять тысяч евреев? А за свое здоровье и жизнь чем вы готовы заплатить?»

– А как насчет хеджирования портфеля ге-ка-о с помощью фьючерсов?

– Увы. Могу гарантировать только личное участие во вторичных торгах ге-ка-о о-эф-зе из дилингового зала.

– В конце концов, все это зависит только от нас самих!..

– Увы. Я бы предпочел, чтобы это зависело от кого-нибудь понадежнее.

– Узок круг этих пенсионеров…

 
При-ки-бе-ке-жа-ка-ли-ки в и-ки-збу-ку де-ке-ти-ки,
В то-ко-ро-ко-пя-кях зо-ко-ву-кут о-ко-тца-ка.
Тя-кя-тя-кя, тя-кя-тя-кя, на-ка-ши-ки се-ке-ти-ки
При-ки-та-ка-щи-ки-ли-ки ме-ке-ртве-ке-ца-ка…
 

– Камень свалился с моей души…

– …И застрял за пазухой.

– Как у тебя машина, в порядке?

– Вчера ездил.

– Ну и как она, бегала хорошо?

– Бегала хорошо… Но была бледная!

– Он же надеется на нас. Он верит в нас…

– Еще чего.

– Да-да! Он же создал нас такими, какие мы есть, а теперь вся надежда только на нас…

Все молчат. Потом кто-то говорит:

– Какого хера! Ведь мы же ничего не можем!

Диалог типа:

– Кто такой Брэдбери?

– Психиатр.

– ?

– Ну, писатель.

– И что он написал?

– «Записки сумасшедшего».

– Мать-перемать! Ну давайте вместе – надуемся и сотворим чего-нибудь всемирно-исторического! Ну, референдум этот, хренов.

– А чего ты от него хочешь? «Нет-нет-нет»? Или «Да-да-да»?

– Да и зачем он нам? И конкретно – мне?..

– Вадька говорил мне когда-то, что эта Равнодействующая – как бетонная труба. Туннель. И ты в нем как крыса. Кругом стены, а впереди – ма-аленькая светлая дырочка. У него, говорит, клаустрофобия от этого ощущения начиналась.

– А интересно, что было бы, если бы у Николая хватило сообразительности дать Александру Сергеевичу камергера вместо камер-юнкера?

– …А я только в старости узнал, что Ольга, оказывается, была сестра Татьяны…

– Картина, достойная кисти пера!

– Самсон, раздирающий пасть манекену-пис…

– Пол Пот, в молодости Салот Сар, был изначально мягкий, интеллигентный, скромный человек, любящий отец.

– Ну что, надундолил в штаны?

– Горе мое, смешанное с радостью, образует взрывчатую смесь.

– Он отдал дань обаянию моей личности.

– Гордость составляет отличительную черту ее физиономии. (Секретарь французского посла о Екатерине II.)

– …Мне чудится иногда, что я пилот космического корабля, сижу в своей квартире, как за стальными стенами, в маленьком, узком, уютном мирке, а там, за стенами – кишит и булькает совершенно чужая, невообразимая, непонятная, страшноватая жизнь. Бродят какие-то существа, похожие на людей, но не люди, гуманоиды, на двух ногах, но с когтями и клыками и с психологией, абсолютно недоступной пониманию…

– Совершая глазами многозначительные проблески и высверки…

– Селявив Селявивыч.

– Что было раньше – курица или яйцо? Конечно же, яйцо. Кур еще и в помине не было, а звероящеры уже вовсю несли яйца.

ГЛАВА 6. Сломленный Вадим глазами Роберта (и Стэна) у Вадима дома. Тут же главы из дневников и куски из «Белого Ферзя». Роберт пытается расшифровать: «Их было двое, они добивались от него чего-то страшного…»

Вадим: человек тихий, невзрачный, незаметный до такой степени, что иногда вообще невидим. Он и раньше был таким, а теперь его совсем стерли, как старый пятак. Он стал стариком. Он легко теряет контроль над своим лицом и становится похожим на растерянного и даже угодливого старичка-бомжа.

А раньше Вадим был выдумщик: в его дневниках смесь реальности и выдумки – в том числе история с палаткой и деритринитацией. И еще: начало романа о человеке с подсаженной психикой – «Максим», Гнилой архипелаг, глаза, как издыхающие головастики.

…………………………………….

ГЛАВА N. Беседа с сынишкой Аятоллы. Колебания – сломать его или нет. Ночь патриарха.

Маленькая комнатка без окон, чулан, заставленный стеллажами, где стоит компьютер (программа CROSWORD) и развешаны по стенам, поверх стеллажей, бесчисленные шерстяные хвосты, длинные, в три ряда петель, серо-черные, как вшивые косы кочевника.

СУТЬ СЮЖЕТА.

1. Аятолла в процессе подготовки к «референдуму» выходит на Вадима, о «магических» свойствах которого знает через общих с Лахесисом знакомых. Он то ли испугом, то ли прямой покупкой ломает Вадима, «опускает» его. Вадим нацеливается уехать за бугор.

2. Одновременно Аятолла выходит на старого учителя (Лахесиса), чтобы тот сформировал судьбу его (Аятоллы) сынишки.

3. Лахесис, узнав о нравственной гибели Вадима, приходит в ярость и дает своим ученикам приказ найти и покарать обидчика.

4. Ученики выполняют приказ, но узнав, с кем придется иметь дело, накладывают в штаны (бессилие сильных).

5. В ярости Лахесис принимает решение покарать Аятоллу лично – изуродовав судьбу его сына.

6. Но тут выясняется, что Аятолла – сам ученик Лахесиса в прошлом, а сын обещает стать новым Лахесисом. И наш герой уходит себе в комнату – составлять кроссворды.

Как КОНКРЕТНО показать бессилие?

– Неспособность изменить ближайшую историю? (Референдум.)

– Неспособность разрядить свое благородное негодование?

– Неспособность наказать зло и грех, не наказывая одновременно добро и святость?

И старые, еще машинописные страницы. Два повествования. И то и другое относятся к экспедиции БНа на Северный Кавказ. Оба они были использованы при написании дневника Вадима. Первый содержит выдуманный рассказ:

Ночью я проснулся от какого-то постороннего звука и некоторое время лежал, прислушиваясь. Звук не повторялся. Было очень тихо, только ветер, налетая, шелестел полами палатки, как будто кто-то ходил вокруг и шарил мягкими руками по стенам. Мне стало жутковато. В долине залаял шакал. На соседней раскладушке ворочался Костя, забормотал, заскрипел лопнувшими пружинами и снова затих, еле слышно посапывая.

Я поднялся, опираясь руками на алюминиевые трубки раскладушки и сел, не вылезая из мешка. Трубки были шершавые и холодные. Вообще было холодно, и меня начала бить дрожь.

Я в общем-то человек невеликой смелости. Конечно, если надо, я сумею сделать вид, что мне не страшно, а, скажем, вкусно, но когда остаешься один на один с собой, то приходится быть честным. Правда, сейчас я был не один. Мне стоило только протянуть руку и я разбудил бы Костю – человека сильного, злого и дерзкого, с которым нечего было бояться даже здесь, в этих забытых богом мокрых горах, похожих на огромные травянистые холмы, где ничего не было, кроме очень плохих дорог, свирепых маленьких пчел и неприветливых пастухов – местных жителей, которых Костя называл «неграми». Себя он считал Человеком на белом коне – это случается с красивыми мускулистыми парнями, в ту пору жизни, когда им везет.

Я не стал будить Костю. Стараясь не шуметь, я выбрался из мешка, натянул сапоги и снял с гвоздика на столбе Костину старую мелкокалиберную винтовку с обоймой на пять пуль. Конечно, неприятно быть трусоватым, но если тебе вчера не дают воды, а только смотрят прищуренными азиатскими глазами, сегодня – рассказывают, что под Гудаутой телегу с двумя русскими сбросили в пропасть, а завтра – что кто-то разрушил дорогу на Чоксан так, что ездить стало невозможно – тогда, знаете, хочется быть осторожным. Как-то знаете, хочется уповать больше не на интернациональную солидарность трудящихся, а на что-нибудь вещественное. Стыдно так говорить, но я же предупредил, что я человек невеликой храбрости. Берсеркьера из меня явно не получилось.

Снаружи была ясная лунная ночь. Мертво поблескивал снег на склонах Кинжала, но в долине лежали облака и заслоняли главный хребет. Вокруг было всё черно-бело-голубым и неверным. Я посмотрел на свою тень – она была голубоватая и тоже неверная – и пошел вокруг палатки. На траве серебрился иней. Канаты-растяжки тоже были покрыты инеем и коробились от холода. Вокруг луны белел большой размытый круги небо было светлое со слабыми немигающими звездами.

Здесь на Харбазе нас было двое. У нас была палатка и газик-вездеход, который называют также «козлом», а иногда – «проходимцем», потому что он высокой проходимости, с двумя ведущими осями и раздаточной коробкой. Газик стоял, приткнувшись носом к северной стороне палатки – так он защищал нас от частого и холодного северного ветра. С запада была наблюдательная площадка и там, бросая голенастую тень, стыл под заледеневшим брезентом блинк-телескоп. А сразу за газиком стояла вторая палатка.

Я увидел ее и сразу остановился. Вчера ее не было. И позавчера не было. Ее никогда не было. Мы приехали сюда неделю назад здесь ничего не было – только торчала из мокрой земли старая черная палка, примерно там, где теперь стояла палатка, взявшаяся невесть откуда. Я не мог себе представить, как можно было прийти юла ночью и разбить палатку и сделать это так, чтоб мы ничего не слыхали.

Я подошел к палатке. Она была маленькая, низкая, провисшая. Белая двухместная палатка, какие любят туристы-дилетанты. В нее надо залезать на карачках и внутри можно только лежать. Я подошел вплотную и, отогнув полог, заглянул внутрь. Я имел право это сделать. В конце концов, наша группа была хозяином этой горы, а я был начальник группы, и было просто свинством – располагаться здесь, не спросив разрешения. А может, мы против? А может, мы ведем секретную работу? Свинство.

В палатке было темно.

– Эй, хозяин, – позвал я негромко. Никто не отозвался. Я стал на корточки и пошарил рукой. Я нащупал ногу и дернул. Нога метнулась у меня под рукой и снова застыла.

– Хозяин! – позвал я. Человек в палатке молчал. И вдруг я почувствовал, что у меня стало холодно внутри. Человек не дышал. Я полез в карман ватника и зажег спичку. Ветер колебал желтый огонек, но я увидел человека целиком. Он лежал навзничь, вытянувшись, бессильно положив ладони рядом с телом и смотрел в низкий потолок прикрытыми глазами. Лицо у него было разбито, и кровь засохла черными пятнами, и черные пятна засохли на больших широких руках.

Я осторожно поднялся и попятился, В голове стало пусто и звонко Я представил себе милицию, следователей, осторожные невинные вопросы, подозрения, конец работам, недовольство начальства… Особенно хорошо я представил себе следователя: «Так вы не видели, как он появился? Вот странно. И не слышали? И он не позвал вас? Не зашел поговорить? Странно. А когда вы легли? А почему вы не наблюдали в эту ночь? Ведь вы должны были наблюдать…» Не говорить же ему, что мы вместо наблюдений пили казенный спирт и орали песню под гитару, потому что у Кости был день рождения…

А может, он просто спит, подумал я. Я влез в палатку – заставил себя влезть – зажег спичку и наклонился над телом. Это был мертвый человек. У него была восковая кожа и мутные глаза. Все лицо у него было разбито в кровь. Мне даже показалось, что я слышу нехороший мертвый запах, но это, конечно, был бред. Я потрогал руку. Она была ледяная и твердая. Меня стало мутить и я скорее выбрался из палатки. Вокруг была лунная тихая ночь, только где-то высоко и звонко пел мотор автомобиля.

Я вернулся в свою палатку и стал будить Костю. Я очень надеялся на него – он был парень бывалый и два раза уже сидел по мелочам.

– Костя, проснись… – я тряс его за плечо. – Костя!

– Ну чего?

– Вставай…

– Иди ты… Ложись спать, что тебя носит?..

– Костя, там человек мертвый…

Он перестал отбиваться, помолчал.

– Что?

– Там откуда-то палатка и в ней покойник.

Он поднялся, выпростал руки из мешка и чиркнул зажигалкой. В бегающем свете я увидел его опухшее лицо.

– Ты что – пьяный? – Он внимательно рассматривал меня, держа в одной руке зажигалку, а другой сжав мое плечо.

– Я тебе говорю, вставай. Надо что-нибудь придумать, что ли… Совершенно ничего не понятно… Стоит палатка сразу за машиной, и в ней мертвец – все лицо в крови, мертвый…

Костя потушил зажигалку и, толкнув меня ногами, выбрался из мешка. Было слышно, как он натягивает сапоги, сопя носом.

– Местный? – спросил он.

– Не знаю. Не разобрал. Главное – как он ухитрился тут палатку разбить, не спросясь, не разбудив…

Костя вдруг взял меня за плечо.

– Слушай, – сказал он с угрозой. – Если ты задумал шуточки…

– Брось, какие там шуточки, иди посмотри…

Он поднялся было и вдруг сел.

– А я откуда знаю, – сказал он неприятным голосом. – Может, ты его и шлепнул…

Я даже задохнулся. Вот так Костя!

– Ты же пьяный был как собака – хоть в штаны тебе мочись… Я тут дрых, а ты его хлопнул и теперь мне тут мозги вправляешь…

– Иди к черту, – сказал я. – Сволочь ты.

– Кто тут сволочь, я еще пока не знаю, – протянул Костя. Мы замолчали. Было слышно, как совсем рядом воет машина. Потом по палатке полоснул свет фар. Мотор заревел и заглох. Было слышно, как хлопнула дверца и кто-то негромко сказал: «Здесь вероятно. Вот его палатка…»

– С приветом, – пробормотал Костя. Я подкрался к двери и холодея выглянул наружу. Ничего не было видно, машина стала с другой стороны палатки. Я стиснул зубы и выбрался наружу. Я испытывал отчаяние и только старался сдержаться и сохранить ясность мысли.

За нашей палаткой действительно стоял вездеход с распахнули дверцей. Двое каких-то в городских костюмах возились у белой палатки. Я стоял, смотрел на них и слушал.

– Берись осторожнее…

– Может, сначала снимем палатку?

– Нет, она с полом. Подержите полог, я его сейчас вытащу…

– Валя, Валя, – горестно сказал тот, что придерживал полог. Второй пыхтел согнувшись пополам – он вытаскивал тело. Это было похоже на бред – голубая луна, мертвые горы вокруг и эти двое, копошащиеся над покойником. И ведь всего три часа назад ничего этого не было.

– Вот и всё. Смотрите, все лицо разбито.

– Эх, Валя…

– Этот гад бил его ногами… Продавлена грудь… Идите, откройте заднюю полость.

Тот, что держал полог, подошел к своей машине и отстегнул брезент сзади. Потом они вдвоем подняли тело и с трудом уложили его машину.