Текст книги "Неизвестные Стругацкие. От «Града обреченного» до «"Бессильных мира сего» Черновики, рукописи, варианты"

Автор книги: Светлана Бондаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 32 страниц)

…Висела картина Пиросманишвили под названием „Холодное пиво“. Больше всего ему нравилось именно название – крупными печатными буквами.

– Вэл'вл!

– Что, горе мое?

– Хватит врать!

– Никогда!

– Пусть мной управляют. Не возражаю. Но так, чтобы я этого не замечал!

 
Лягушка квакает,
Сияет ночь,
И утка крякает,
Чия-то дочь.
 

Как сказал с простотой и гениальностью митька Владимир Шинкарев: „Когда я думаю, что пиво состоит из атомов, мне не хочется его пить“.

Абсолютная беззащитность таланта и даже гения перед реальностью. Побеждает, одолевает всегда кулак, злоба, подлость, хитроловкость. Природе не нужны ни таланты, ни гении.

– Один мой знакомый пожелал перенестись в будущее на 20 лет вперед. И оказался в аду.

– Боги молчат, значит, не возражают.

Вельзевул „уговаривает“ тараканов в ванной.

– Не загаживай природу: тебе в ней лежать (ученик 4-го класса).

– Столько сил положили на то, чтобы научить нас ходить и говорить, а теперь все время требуют, чтобы мы сидели смирно и молчали.

– Иди один и исцеляй слепых, чтобы узнать в тяжелый час сомненья учеников злорадное глумленье и равнодушие толпы…

– Это не про него. Это – про меня…

„Мы стали обсуждать, каким образом принадлежать друг другу“.

Потревоженные помидоры сейчас же панически запахли. (Прикосновение к помидорной рассаде на подоконнике.)

Хронический фурункулизм правого полужопия.

Было видно, как до него доходит. Медленно, даже торжественно. Постепенно.

– Я понимаю медленно, но всегда.

– Система, пока живет, всегда побеждает. Систему может одолеть только другая система. Или – хаос. Впрочем, хаос не считается. Хаос одолевает всех.

– Это жизнь должна быть тяжелой и долгой. А вот смерть пусть будет легкой и быстрой!

Хищные жертвы века.

„ИСТОРИЯ ДЗЭН БУДДИЗМА“, Генрих Дюмулен (ОРИС, СПБ, 1994).

Бодхидхарма экзаменует своих учеников и говорит им:

Ты получаешь мою кожу…

Ты получаешь мою плоть… мои кости…

Нету лучшего приема, чем сидеть все время дома. (Зоя Эзрохи.)

Ну и катись на свою идеологическую родину.

– Что-то кого ни послушаешь, все рассказывают, что товарищ Сталин был в хорошем настроении, и добрый, и доброжелательный…

– Это потому, что все, кто видел его в плохом настроении, не выжили. Называется: селекция наблюдений.

Со мной никогда ничего смешного не происходит. Это потому, что смешные происшествия случаются только с теми, у кого есть чувство юмора. Обратное, впрочем, неверно.

На копейку луку, а на рубль – бздуку.

Есть список ударных концовок из анекдотов:

1. „Открывает жена – руки опущены… подбородок открыт…“

2. „Ну рассказывай, как обгонял, как подрезал…“

3. „Маша! Родила? Сколько? Трое? Мои есть?“

4. Экзамены. „Иванова! У тебя сын родился!“

5. Дирижер оркестра: „Ну и кто это сделал?“

6. После показа порнухи. Жена: „Ваня, я так и не поняла – они поженились?“

7. Приползла на коленях: „Вылезай из-под кровати, подлый трус!“

8. Женился Иван Дурак на Василисе Прекрасной, и стала она Василиса Дурак“.

9. „Если 1 кг повидла смешать с 1 кг говна, то получится 2 кг говна“.

10. „В баню я не хожу. В женскую – не пускают, а в мужскую не интересно“.

11. Новый русский в Эрмитаже. „Бедновато, конечно. Но ничего, ничего – чистенько…“

12. „Евреи! Не жалейте заварки!“

И в этом же перечне анекдотов рекламное: „Так выглядит под микроскопом трудновыводимое пятно“. Есть перечень понравившихся „законов“:

Закон Либермана: „Врут все, но это не имеет никакого значения, потому что никто никого не слушает“.

Принцип Алинского: „Наиболее высоконравственны те, кто дальше всех от решения задачи“.

8-й закон Леви: „Если некто, безмерно всеми уважаемый, погружен в особо глубокие размышления, наиболее вероятно, что он размышляет об обеде“.

Закон Мейера: „Усложнять – просто, упрощать – сложно“.

Бритва Хеллоне: „Не усматривайте злого умысла в том, что вполне объяснимо глупостью“.

Правило: „Когда не знаешь, что именно ты делаешь, делай это тщательно“.

8-е правило Фингейла: „Работа в команде – отличная штука. Всегда можно свалить вину на другого“.

Кредо Фингейла: „Не позволяйте фактам вводить вас в заблуждение“.

I постулат Пардо: „Все, что есть хорошего в жизни, либо аморально, либо незаконно, либо ведет к ожирению“.

Все приятное чревато неприятностями.

Есть заметки по характеристике персонажей.

Андрей – Страхоборец (Андрей Юрьевич Белюнин).

У него довольно странный Главный Талант. Он начисто лишен страха. Отсюда, видимо, его образ жизни: спорт, приключения, путешествия. Альпинист, акробат, полярный лыжник, искатель Шамбалы… Замечательно, что отсутствие страха сочетается в нем, видимо, со звериной точностью поступков – каждый раз он инстинктивно выбирает самый правильный маршрут, самый точный финт, чтобы миновать опасность. Может быть, именно эта звериная точность выбора и есть его основной талант, а бесстрашие – только следствие. Поразительно моложав. Один лишь сэнсей знает в точности, сколько ему на самом деле лет, а на вид – лет тридцать (как и всем прочим). „Его боится сама бабушка Старость и Госпожа Смерть“. Замкнут. Совсем без друзей. Его уважают в кругу драбантов и побаиваются коллеги по приключениям. Отлично поет и недурно бренчит на гитаре. Несколько раз был женат, разводился, и всегда инициаторами были женщины. Имеет детей и даже внуков. Не любит о них говорить. Вообще молчалив, Разговаривает, как правило, анекдотами, всегда очень точными. Сухой, жилистый, всегда загорелый, всегда с коричневой лысиной (сплошной лоб от бровей до затылка). Анекдотчик.

Богдан – Благоносец (Богдан Устинович Устинов). Всем завидует.

Вадим – Резалтинг-форс (Вадим Данилович Христофоров).

Костя – Вельзевул (Константин Всеволодович Чеховской), Повелитель Мух (а также Рмоахал, Гпаватль и Тольтек – расы древних атлантов, управлявшие животными, растениями и людьми – словом и мыслью).

Матвей – Вел. Мат. (Матвей Аронович Вул).

Маришка – Воспитатель (Марина Осиповна Горовец, урожденная Латышева).

Роберт – Винчестер (Роберт Валентинович Пачулин).

Жена Александра (Сашка) – строгая деловая женщина, старше его на три года. Дочь Валюшка (Валяка, Валенник, Ляпа, Кутя и т. п.) – двух лет, очень способная: говорит, рисует, пользуется телефоном и компьютером.

Тенгиз – Психократ (Тенгиз Бернардович Шах).

Всех презирает.

Рослый красавец 30–40 лет. Узкое смуглое лицо, небритое по моде. Черты лица тонкие, но общее впечатление – неприятное и даже отталкивающее. Тяжелый взгляд, нижние веки всегда закрывают радужку наполовину. Говорит отрывисто, как бы задыхаясь. Практически никогда не улыбается и уж точно никогда не смеется. Холост. Живет в двухкомнатной (бывшей родительской) квартире один. Иногда ночует у своей любовницы, Ольги, женщины легкомысленной и даже развратной. На нее совершенно (почему-то) не действуют его психократические свойства, и может быть, именно поэтому он влюблен в нее, как мальчишка: смотрит в рот, стелется, угождая желаниям, прощает (не видит) измены, молит пожениться и завести ребенка. „Не знаю более тягостного и душераздирающего зрелища, чем Тенгиз, умоляющий эту шлюху пойти с ним в театр… Можно себе представить, что она с ним делает в окрестностях постели“.

Юрий – Полиграф (Юрий Георгиевич Костомаров).

Новичок – опекуемый (чей?).

Сергей Щербо – эл де през – лучший друг Президента (Вагель?).

Хан Автандилович Хусаинов.

Потом, вероятно, был сделан текст распечатки, где уже присутствуют наметки к сюжету. В конце текста запись рукописно: „Распечатка на 12.02.1998“.

„…Мы переходим сейчас в новую фазу культуры, в которой ответом на вопросы будут не утверждающие высказывания, а новые, более глубоко сформулированные вопросы“.

В. В. Налимов „Канатоходец“.

Героя зовут Стэн Аркадьевич Агрэ. Стэн – это „СТалин-ЭНгельс“.

Гипотеза 1.

Это история Учителя-чародея, который возомнил себя способным породить новое племя людей – знающих свой главный талант, а потому бескомплексных, спокойных, уверенных, самодостаточных, добрых.

Он плодил их десятками ежегодно и не сразу понял, что жизнь перемалывает их своими железными челюстями: сгибает, ломает, покупает, убивает.

Герой – „открыватель талантов“. Беседуете пациентом и находит его главный талант: музыка, слово, рукомесло, человекоуязвление и т. д. (Реакция на открытие, что главный талант – умение убивать.)

Он мечтал наполнить мир талантами, а пуще всего искал такого, как он сам – умеющего извлекать талант.

Нее, что он может: делать способных лучше.

Пусть человеку не нравится: убивать; лгать; портить соседу жизнь.

В молодости он находил в своих пациентах творческие потенции – остроумие, любознательность, жажду знания, желание творить добро… А теперь все больше – злобу, умение ненавидеть, изворотливость, хитрость…

Гипотеза 2.

Может быть, это человек, ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ в том, что он ТВОРИТ будущее? Мужеска пола Мойра. (Клото – прядет нить судьбы; Лахесис – проводит человека через превратности; Атропос – перерезает нить.)

ДЕЛАТЕЛЬ БУДУЩЕГО. Не просто прорицает, не просто угадывает, а делает его? То, в чем подозревают Вадима? Он скрывает свой дар, и боится его, и пытается помешать сам себе.

– Вы знаете будущее?

– Я не знаю будущего. Я его делаю.

Гипотеза 3.

А может быть, он Прогрессор иной цивилизации, который тщится хоть что-то изменить в ходе истории? Им давно уже известно, что изменить ничего нельзя, но отдельные безумцы все еще пытаются. (Жена его – оттуда же. Когда заболела, отказалась вернуться, шел 1991 год, не до того было, вот и сожрала ее болезнь, а потом сошла с ума – забыла, где находится – говорит на своем языке, перестала узнавать мужа…)

Изменить ход истории нельзя. Можно только попытаться изменить Человека. Но как? И НА ЧТО? Что в нем поменять на что?

Сделать добрыми? Но доброта делает пассивным.

Сделать умными? Но это возможно не с каждым, как не каждого можно сделать бегуном-разрядником.

Сделать терпимыми? Так нет ясной грани между терпимостью и равнодушием. Терпимость на практике есть равнодушие в девяти случаях из десяти.

Прогрессоры здорово поработали в 19 веке: попытка двинуть вперед технологию, смягчая технический прогресс мощным развитием гуманитарии (Пушкин, Достоевский, Толстой, Диккенс, Дарвин, Фрейд и пр.) Ничего не вышло – победила звериная дикость толпы.

Гипотеза 4.

История аггела – исполнителя воли Бога на Земле. Раздавателя ударов и наград. Мерзостей много, доброты – мало. Все заряды давно растрачены, а наград – полный шкаф: раздавать их некому и не за что. Не раздавать ли всем подряд – ведь каждый грешник и праведник тоже?

Но во всей Вселенной нет никого, кроме мечущегося, мучающегося, страдающего и побеждающего человека.

Гипотеза 5.

Результат опытов по продлению жизни.

Греческие боги часто вмешивались в ЛИЧНУЮ жизнь смертных, но никогда даже не пытались повлиять на ход истории, на прогресс. А теперь и людей стало слишком много – боги не успевают следить за всеми и каждым.

Фабула – борьба за очередного гибнущего ученика, на которого положили глаз ФСБ и мафия, воображающие, что с его помощью можно изменить будущее (результаты референдума? выборов?).

Аносматик – человек с повышенным обонянием.

УЧЕНИКИ:

1. Человек, „воля“ которого всегда совпадала с Ходом Истории – „равнодействующей миллионов воль“. (Ученик по имени Вадим – Великий Прогностик.)

2. Человек, который способен был „отдавать добро“ – делать других добрыми. Сам же он при этом становился все злее и злее. (Ученик по имени Богдан – Великий Благоносец.)

3. Сверхбоец, психократ – утомленный борьбой со злом страстный филателист. „Бороться со злом – бороться с клопами поодиночке: противно, нетрудно и абсолютно бесполезно“. (Ученик по имени Тенгиз – Великий Маг.) Учитель использует его, когда надо удалить препятствие: заставить забыть. Тяжелый взгляд исподлобья, веки надвинутые на половину глазного яблока.

4. Человек, внушающий страх своим бесстрашием. (Ученик по имени Андрей – Великий Страхоборец.) Учитель подозревает в нем нового Вечного Жида – бессмертного человека. „Его боится даже старость“. Самый старый из учеников, ему уже за пятьдесят, а выглядит он двадцатилетним.

5. Чистый как хрустальный бокал талант математика. Мальчик Мотл. Имя – Матвей. (Великий Математик.) Еврей, узкогрудый, сутулый, бледный, горбоносый, с ушами без мочек – иллюстрация к определителю евреев из газеты „Народная правда“ (?) В первом классе решил…ую проблему Гилберта (уже решенную до него), седьмом классе —…ую проблему, никем еще не решенную. Утрированное до абсурда чувство справедливости. Подписал письмо в защиту Гинзбурга-Галанскова. Потом – Солженицына. Потом – Сахарова. Был объявлен невыездным, отовсюду вычищен, преврати в профессионального диссидента, забросил математику и сгнил в тюрьме. Талант диссидента оказался сильнее таланта математика.

Теперь он сутулый и лохматый, как шмель-трудяга.

6. Талант систематизатора, библиографа, коллекционера – Роберт (Великий Референт), работающий у него секретарем. Но у него и талант УЧЕНИКА – фанат, безудержно влюбленный, готовый все отдать за Учителя, но и требующий от него стопроцентной отдачи. Он не понимает, что Учитель иссяк уже и не тот, что раньше.

7. Юрий. Красавец. Лентяй. Великий Полиграф, „Детектор лжи“ – чует ложь (по голосу, по мимике, по дыханию, по пальцам…). Работает в ФСБ. Начинал вУгро. „Видный деятель чекизма-кагебизма…“ Через него М. А. выходит на людей ФСБ, которые интересуются Вадимом. Жуткий матершинник, каждое второе слово „блин“. Бабник, меняющий женщин еженедельно. Безнадежно влюбленный в лживую, кокетливую шлюшку.

А может быть, все они уже старые – 50–60 лет. Вадим самый молодой среди них, общий любимец, и они решили отомстить за него Аятолле. А потом выясняется, что и Аятолла один из них, а – сын его – гений, Новый Учитель.

РАЗНЫЕ ТАЛАНТЫ:

талант к размножению – идеальный самец-производитель;

талант к охоте – выслеживание, фантастическая наблюдательность, охота за деталями;

талант к галлюцинациям – потенциальный шаман, бард, прорицатель, поэт, художник;

талант видеть все под неожиданным углом – талант изобретателя и открывателя новых связей;

талант любви – способность отдать себя целиком ближнему, раствориться в нем без остатка.

В конце: находит художника, который пишет абстрактные картины – структуры людей, и понимает – перед ним его ученик, может быть, последний.

Работа героя: он задает вопросы, и с ответами из пациента уходит зло.

– А Семен-Ваныч сказал…

– Да в интимные отношения я вступал с твоим Семеном Ивановичем! При чем тут Семен Иванович?

Начинается с того, что крупный мафиози приводит к нему своего великовозрастного сыночка, имея подлинной целью выявить все об ученике нашего чародея – человеке-равнодействующей.

Человек-равнодействующая сидит в это время на Харбасе, в экспедиции – ищет место для телескопа. Наш герой приезжает туда.

Звонок: „Вы меня не знаете. Я очень ищу Вадима. Где он?!“ Холодное предчувствие заставляет его соврать.

Жена: „Встретила сегодня Соню. Она приставала, куда девался Вадик. Я сказала, что не знаю. А куда он подевался?“

Наконец, позвонив, приходит Богдан и, рыская глазами, просит за Сергея Серафимовича (кличка Аятолла, крестный отец питерской мафии). И Аятолла приходит – с сыном и телохранителем. Процедура „прослушивания“ комнаты. Разговор с сыном. И снова – где Вадим?

Герой едет к Вадиму. Горная станция. Грузовик-фургон с шофером Вовой, Митей Говоровым и странным тихим юношей с винтовкой. Сцена в корчме. Дождь, перевернувшийся грузовик, разговор с тихим юношей о местных ужасах. Беседа с Вадимом – о приближающихся выборах, о непонятности магистрального пути, о муках выбора направления равнодействующей. Чего хочет Аятолла (чтобы избрали президентом Жирика). Почему этого нельзя делать, хотя равнодействующая тянет именно в ту сторону. Беспомощность человека и мага.

Приближается некий Референдум, который определит судьбу страны.

…несчастное выражение глаз, какое бывает у собак, когда они справляют естественную надобность.

„Ни одно слово, произнесенное с момента появления человеческой речи, не исчезло бесследно, хотя и не все записывались“.

Рекс Стаут, т. 12, стр. 110 („Ловушка для матери“).

Приходит репортер брать интервью – о методах работы, успехах, планах, а в конце – мягко: как бы выйти на Вадима и поговорить с ним?

– Ты что, с Анютой поцапался?

– Да.

– Она хочет ехать, а ты нет?

– Да.

Я представления не имею, почему я все это знаю. ЗНАЮ.

– В Париж.

– В Париж, – говорит он покорно.

– Кто у нас следующий? Вызывай. Заработала машина.

– Аятолла.

Это неправда. Подкуплен?

– А на самом деле кто?

Надо принять Аятоллу. Он страшный человек.

Герой – с двух точек зрения. Сам о себе: гниение, умирание, бессмысленность, безысходность. Секретарь: ожидание чуда, зарядка аккумулятора, неисчерпаемость волшебства.

Все люди – слабы. Все, без исключения. И особенно слабы так называемые супермены. Они не способны справиться с собой и отыгрываются на других. Правда, иногда человек не знает, что он слаб. Таких называют самодостаточными.

– Ну, как прошел вечерок?

– Да ничего. Обошлось. Жертв и разрушений нет.

– Вцепился как бульдог в штанину…

…Сегодня день рождения Яков-Кондратьича. Надо бы позвонить, но ведь уж, наверное, помер. Старый он, и всегда был старый, сколько я его помню. Никогда я не любил стариков. Вот странно. Ну, пока я сам был молодой, заносчивый – понятно. За что мне их было любить? А вот сейчас почему? Когда сам в том возрасте, когда „пожилой“ – сказать о тебе будет слишком мягко, а „старый пердун“ – слишком, пожалуй еще, жестко… Они мне неинтересны, вот в чем все дело. Как какая-нибудь умная, толстая, многословная книга: скопление сведений, вполне может быть достойных внимания, но – скучных, ни за что в тебе не цепляющих, а плывущих себе мимо.

Вопросы из рассказа Конан-Дойла „Обряд Мэсгрейвов“.

Обещал быть через 20 минут.

– Двадцать минут промелькнули как один час…

Исчезают люди. Оказывается, их отправляют в будущее. По какому-нибудь странному, неожиданному принципу. (Обнаружен летальный ген человечества, распространяющийся как пожар. Пытаются спасти хоть кого-то.)

Решение районного Страшного суда было утверждено в городском Страшном суде, но опротестовано в Страшном Верховном.

Бродит по городу Сатана, пытается продать души. У него есть лишние. Но никто не берет. Бесполезная вещь.

 
А в окне белым-бело —
Это снегу намело,
А в окне черным-черно —
Это ночь глядит в окно…
Черно-белое кино
Надоело мне давно,
Но.
 

Очарователен, как умывающийся котенок.

Простой, как портянка.

Одинокий как километровый столб в степи, где на одной дощечке написано 2363, а на другой – 1172.

– …В человеческом обществе, как и в естественном мире, свои базовые понятия. Там – масса-энергия. Здесь – деньги-власть. Одно переходит в другое. Одно эквивалентно другому по какой-то формуле „е равно эм це квадрат“, и все это плавает в общем законе сохранения, которого мы не знаем пока (сохранения чего?) и „второго закона термодинамики“ – общество развивается так, что производительные силы возрастают…

В это утро он вдруг обнаружит, что у него не стало бровей.

То есть они и раньше у него были не как у Брежнева. И даже не как у Никсона. Но теперь над правым глазом топорщились длинные, слегка завивающиеся жесткие волоски, числом четыре, и больше, можно сказать, не было ничего – какой-то почти невидимый русый пух. Не как у Никсона, нет, отнюдь… Напевая (на манер „кукарачи“) „Не-как-у-Никсона, не-как-у-Никсона…“ он направился в кабинет и распахнул дверцы архивного шкафа. Тысячи папок глянули на него плоскими, рыжими, белыми и красными обложками своими, и запутанные щупальца тесемок шевельнулись, потревоженные. И речи быть не могло найти тут что-нибудь.

Он искоса глянул на Роберта. Тот сидел за своим компьютером в состоянии каталептической ненависти.

Спросить у Татианы? Он вспомнил ночь, и убогую сцену старческой любви, и не захотелось не то что разговаривать – видеть. Стыд. Невозможно отучиться стыдиться.

Всю неделю раздавались какие-то странные звонки и затевались неожиданные разговоры. Всех вдруг чрезвычайно заинтересовало, где Вадим. Позарез нужен был Вадим – всем сразу и совершенно непонятно зачем. „Не знаю я, где Вадим, – втолковывал я. – Разве я сторож Вадиму моему?..“ Шутки мои не принимались. Вадим был очень нужен. Зачем? Этот простой вопрос почему-то! ставил всех ищущих в тупик. Невнятное бормотание и неловкая ложь были мне ответом…

– Ты не знаешь, где Вадим? – спросил я Роберта.

Я кончил читать газеты и смотрел в окно. За окном было первое сентября, Нева, туман, дождик накрапывал. Только что у Петропавловки стукнула полуденная пушка.

– Я не знаю, где Вадим, – сказал Роберт голосом, бесцветным от ненависти.

Он сегодня с самого утра меня ненавидел. Сидел за своим столом в окружении телефонных аппаратов, факсов, мониторов и прочих модемов – строгий, тощий, сероволосый, – смотрел мимо меня белесыми глазами и заходился в тихом бешенстве.

– Для чего же ты не знаешь, где Вадим? – спросил я, не глядя на него. – Только турки и жиды не знают, где Вадим…

Терпеть он не может, когда я занимаюсь „цитатоблудием“ (термин – его). А мне доставляет удовольствие взвинчивать его, когда он бесится. Мне хочется довести его до предела. Мне интересно иногда, есть ли предел его ненависти к старому, неряшливому, ленивому бездельнику, бездарно растрачивающему жалкие остатки своего, некогда великого, таланта на чтение газет и тупые переборы клавиш компьютера. То есть – ко мне.

Предела нет. Я уверен, что он никогда не сорвется. Он будет смотреть мимо. Говорить кратко и тихо. Отказываться от обеда. Вместо того, чтобы есть вместе с нами жареную курицу с соевым соусом, он будет делать вид, что перепечатывает какой-то отчет, а на самом деле – изливать будет свою ненависть в незамысловатые тексты, не лишенные, впрочем, чувства и информативности.

Все здесь написанное – правильно. Ненависть обостряет наблюдательность, глаз делается острым, а перо – точным. Это я знаю по себе. Только он врет, что я им помыкаю. Я никем не помыкаю. Это мною все помыкают. Или пытаются помыкать – что, впрочем, одно и то же…

Не хочу об этом думать. Мне скучно и тошно об этом думать. Мне вообще – и уже довольно давно – скучно и тошно. С тех пор, наверное, как я пережил свой двадцать второй приступ профессиональной импотенции и понял вдруг, что это теперь – навсегда…

Не помню, когда я осознал это впервые и окончательно. Помню только, что это было как открытие в себе семени смерти – вдруг понимаешь, что ты смертен и ждать осталось не так уж и много: ну пятнадцать лет, ну двадцать… А ведь только вчера ты считал себя (а значит и был) бессмертным! Что такое двадцать лет жизни но сравнению с бессмертием? Что такое скупые дозы… приступы… пароксизмы вдохновения, сделавшегося отвратительно редким, в сравнении с тем ликующим сознанием мощи, которое, помню, сотрясало меня еще совсем недавно, какие-нибудь десять лет назад… Ощущение всемогущества. Ощущение Бога в груди – вот здесь, под самой ямочкой, под ключицами, где теперь никогда не бывает никаких ощущений, кроме, разумеется, тупой ишемической боли, если вздумаешь как встарь догнать уходящий троллейбус…

Иногда я желчно завидую людям, которые могут реализовать свой профессионализм в любой момент, когда им только захочется. Художникам завидую. Музыкантам… Акробатам. Захотелось тебе сделать сальто назад – напружинил мышцы, присел, вскинул тело, перевернул себя в воздухе и снова стал на ноги – прочно и точно, как влитой. Или – ударил по клавишам и родил мелодию, которой только что не было и которая вдруг стала быть… Как только тебе захотелось. Пришло в голову. Зачесалось.

И очень сочувствую сочинителям всех родов. Потому что то, что я делаю, то единственное, что я умею лучше многих, а может быть и лучше всех – это тоже своего рода сочинительство. Изобретение не существовавшего без тебя и помимо тебя. Открытие, повторяющееся вновь, и вновь, и вновь – в конечном счете открытие себя в себе, знания о человеке, который перед тобой – сидит, и ничего не понимает, только глаза на тебя таращит, и в голову даже не берет, что во мне уже СЛУЧИЛОСЬ, и я вижу не его, глазами лупающего, не оболочку его бренную, а суть, подноготную, душу. Сущее его и будущее, на многие годы вперед, аминь…

…Телефон курлыкнул, я не стал поворачивать к нему голову, и слушать не стал, что там Роберт бурчит в трубку. Меня это не касалось. Я все прислушивался к своей тошноте, к томлению души и тоске немощи своей. Только одно я и слышал сейчас в себе. Только одно. НЕУЖЕЛИ НИКОГДА БОЛЬШЕ? НЕУЖЕЛИ НИКОГДА…

Роберт сказал:

– Марат Александрович, это – Саша Буре. Очень просит.

Я вздохнул. Тут ничего нельзя было сделать. Я отказал бы сейчас кому угодно, хоть президенту, но я не мог отказать любимому ученику. Я взял отводную трубку.

– Саша? Ну, здравствуй.

– Марат Александрович, извините Бога ради…

– Брось, ты прекрасно знаешь, что тебе – можно. Слушаю тебя внимательно.

Оказывается, его интересовало, не знаю ли я, где сейчас Вадим. Это показалось мне совсем уже странным.

– Это ты меня спрашиваешь, где сейчас твой Вадим? Ты– меня?

– Да. Он пропал с концами. Никто не знает, я его ищу…

– А мама?

– Она говорит, что он уехал еще в начале августа, когда она была в санатории. И с тех пор не пишет, и ничего…

– И записки не оставил? Матери?

– Записку оставил. „Уехал на заработки. Не беспокойся. Подробности письмом“.

– И все?

– И все.

– Хм. Вообще-то это на него, согласись, похоже. А?

– Похоже, – согласился Саша. – Но тут дело не в том, что я там беспокоюсь или что… Ничего с ним не будет. Просто он нужен и, вот в чем дело.

– Тебе?

– М-м-м… Не совсем. Но и мне тоже.

– Зачем?

– Н-ну…

– Не врать!

– И не думаю! Просто это наши с ним дела…

Облака бежали по небу неестественно быстро, устрашающе быстро, как это иногда бывает в кино, и он придумал загадку: „Ног нет, а бегут быстро – что это такое?“ Вопрос получился, но это был ненастоящий вопрос. Очередной ненастоящий вопрос. Пустышка. Впрочем, никто никогда не может сказать, будет от вопроса толк пли нет. Надо пробовать. Метод проб и ошибок. Истерических проб и угрюмых ошибок.

Он записал: „Что это такое – ног нет, а бежит?“

Все это – история умирания в человеке добра и доброты. И он знает об этом.

Аятолла оказывается учеником Стэна – одним из первых, давно забытым – походил, походил на занятия, показал себя блистательным аналитиком да и слинял навсегда. А теперь – вот какой!

Звонок в ад. Умирает от рака приятель-сотрудник-напарник.

– …Стэнни, милый… Это такая мука… такая мука… Брось все, забудь. Не наше это дело… Такая расплата… (И видение темной, черной, наглухо закупоренной комнаты. Черный платок на ночнике. Белое пятно света на простынях. Удушье. Страх. Боль. Смерть.) ВОПРОС: Что надо „бросить, забыть“? Что это за „не наше дело“?

– Смерть больше любого горя.

Мальчишки ходят по квартирам – просят клей „Момент“, якобы заклеить велосипедную камеру (отрыжки представлений первой половины века), а на самом деле, чтобы нюхать.

ГЛАВА 1. Письменный отчет Роберта органам. Ночь патриарха.

„…Я согласился писать о нем не потому, что испугался вас. И уж, конечно, не потому, что хочу помочь вам. Вообще – не потому, что усматриваю в этом занятии хоть какой-нибудь корыстный смысл.

Я начал эти записки потому, что, кажется, понял: после меня в мире не останется ничего, кроме этих записок. Более того: и после. НЕГО не останется ничего, кроме этих моих записок. Да нескольких слухов, напоминающих уже легенды. Да великого множества интервью, раздражающих воображение и порождающих новые слухи, и новые легенды.

О нем до сих пор распускаются странные слухи и рассказываются сочные легенды. Полагаю, в вашем департаменте, их кто-нибудь старательно собирает, сортирует (высунув набок язык) и дотошно анализирует. Вполне допускаю даже, что часть этих слухов придумана и распространена именно вами… Но две легенды я здесь приведу. Одну – потому, что она кажется мне совершенной, отшлифованной в пересказе до состояния готовой новеллы. А вторую – потому, что сам был свидетелем события и имею возможность на этом примере наблюдать, как скромно-затрапезная куколка факта трансформируется в роскошную бабочку легенды.

Итак, история первая.

Идет троллейбус, по дневному времени – малонаселенный, все сидят. Все тихо, мирно. На заднем сиденье расположился неопределенной конфигурации дядек, про которого одно только и можно было поначалу сказать, что он с большого пролетарского бодуна. Скорее всего, именно поэтому сидит он в полном одиночестве, и ему, видимо, скучно. И он начинает говорить.

– На следующей остановке, – говорит он, – выйдут двое, а войдет один… А вот на следующей никто не выйдет, а войдет мама с ребенком… А уж на следующей – выйдут четверо, а войдут трое…

На все эти заявления сперва мало кто обращает внимание, но однако довольно скоро народ обнаруживает, что все предсказания странным образом сбываются.

Все. До единого. И абсолютно точно.

…На следующей трое выйдут, а двое войдут – мужчина и женщина. Точно.

Какая там следующая? Московский? Двое выйдут, двое войдут…

Absolutely!.. Рты помаленьку раскрываются, глаза выкатываются. Теперь уже все его слушают, все равно как Жванецкого, кроме какой-то тусклой девицы, углубившейся в яркий детектив. Остальные слушают жадно со сладким ужасом, причем никто оборачиваете рискует, только уши у всех настропалены как у битого кота.

…А на следующей войдет один, и один выйдет.

Точно: один входит (и сразу же настораживается – туда ли он попал и что тут за дела?), но вот не выходит – никто! Троллейбус стоит с открытыми дверями, часики тикают, уже несколько злорадных рыл поворачивается к похмельному пророку, уже створки дверей начинают смыкаться, но тут тусклая девица захлопывает вдруг свое чтиво и с воплем „Ой-ей-ей…“ (или что-то в этом же роде) продирается сквозь соседа по сиденью и без малого застревает в дверях, но успевает-таки выскочить.

По троллейбусу проносится задавленный вздох. Все ждут, что будет дальше, но дальше ничего не происходит: пророк молчит. А когда троллейбус останавливается в очередной раз, он поднимается со своего места – маленький, неряшливый, криворотый – спускается на ступеньку, чтобы выйти, и напоследок объявляет:

– В девяносто шестом переизберут Ельцина, а в девяносто восьмом будет ядерная война…

Это – про него. Хотя он не маленький, а скорее рослый, не неряшливый, а очень даже ухоженный, и никогда не напивается до похмелья. (Он вообще не любит быть пьяным. „Чего это ради я буду напиваться? – спрашивает он мрачно. – Мне и так весело“.)

Еще история: как он оживил человека – 90-летнего старца, которого он качал некогда на коленях и который его вдруг узнал: Дядя Стэн! Это же я – Валек! Помните?..“ Много историй про оживших людей – все приписываются ему.