Текст книги "На нашей ферме"

Автор книги: Стил Радд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Глава 3. Начинаем все снова

Итак, мы приехали в Сэддлтоп. Отец с матерью сильно постарели, Сара выросла и стала настоящей женщиной, Дейв превратился в здоровенного худощавого парня, еще более молчаливого, чем раньше. Джо возмужал – широкоплечий, коренастый, круглолицый, по-прежнему озорной, он был нашим домашним артистом и комиком. Как часто потешал он нас своими выходками; мы надрывали животы, глядя, как он изображал кого-нибудь из нас или наших знакомых. Вытянулись и младшие ребятишки, но прибавлений в семье больше не было.

Земля на нашей новой ферме была отличная – тысяча двести акров тучного чернозема: слой его доходил толщиной до трех-четырех метров; а уж воды на участке было в избытке: рядом, за изгородью, – скважина, одна из тех, что сооружало правительство. Позади фермы тянулась широкая полоса густого леса, а впереди – необъятная равнина и травы, травы такие, что мы не раз теряли в них лошадей.

Дом мы построили новый; после Шингл-Хат – просто дворец: пять комнат, снаружи обит тесом, полы дощатые; крыша железная, на всех дверях замки, как полагается; в довершение к этому кухня и бак для воды на тысячу галлонов. А какая вода! Мы раньше и не представляли себе вкуса настоящей воды. Теперь нам не нужно было очищать воду углем или золой, а о засухе мы и думать позабыли! В воде уже больше не было сомнительного привкуса, а на посуде – толстого слоя накипи, который то и дело приходилось отскабливать.

Отец очень гордился нашей новой фермой. Его радовали перспективы на будущее, и он любил поговорить о бурном развитии нашего района.

Сэддлтоп действительно шел в гору. К нему подводили железнодорожную ветку – правда, подводили ее уже двадцать два года… Там селились фермеры с юга Австралии, люди, как говорится, бывалые; они разбирались и в землях и в силосовании, словом, вели хозяйство по всем правилам науки. Обосновались они по краю пустынного оврага, где ничего не росло, кроме чертополоха и репейника, а когда начинались ливни, удирали в горы с женами и детьми, перетаскивая весь свой скарб на тачках и на собственном горбу.

Был там один переселенец из Виктории. Он кое-что понимал в разработке целины, Сразу после приезда раскорчевал свой участок, посеял пшеницу, пожил немного, пока она взошла, а затем в одно прекрасное утро уехал и больше не появлялся.

Жили здесь несколько семейств старых пионеров – из первых поселенцев. Они только теперь начали становиться на ноги. За их спиной лежали тридцать лет тяжелого труда и борьбы. Что мы знали о тех бесчисленных опасностях, лишениях и трудностях, которые им пришлось претерпеть?

Верховья сухих лощин и распадков, укрывшихся за грядой холмов и скал, тоже осваивали поселенцы. Они ковыряли мотыгой землю, поросшую высокой травой, кидали в ямки тыквенные семена, затем куда-то исчезали и возвращались, ведя за собой на длинной веревке коня, которого брались объездить. А тыква тем временем росла сама по себе.

Попадались среди фермеров и такие, что в дождливую погоду целыми днями напролет стояли в дверях своих лачуг, накинув мокрый мешок на плечи, и философически обозревали окрестности, мокнувшие под проливным дождем. В сухую же погоду они скатывали одеяло и отправлялись на заработки – стричь овец у какого-нибудь фермера.

Жил там и молчаливый чудак по кличке «шапочник» – его прозвали так потому, что он никогда не снимал шляпы (говорили даже, что волосы у него приросли к шляпе); заплаты на свои штаны он пришивал шпагатом с помощью упаковочной иглы. Чудной это был человек. Жил он у холмов, вдали от людей, в шалаше из древесной коры, кое-как прилепившемся к косогору; общения с соседями он избегал. В шалаше у него не было ничего, кроме жалкой шлеи, валявшейся на полу, обрывков сыромятной кожи да грубо сколоченного грязного стола на кольях, забитых в землю. Даже скамьи у него не было; сидел он на полу, обедал, держа жестяную тарелку на коленях, и вел беседы только со своим верным псом. О чем он только ему не рассказывал! Лесные птицы бесцеремонно залетали в шалаш и вылетали оттуда, не страшась его. Этот человек никогда ни на что не жаловался. Счастьем его было молчание и одиночество, его божеством – природа, а единственной адской мукой – зубная боль.

Был там и фермер-педант, человек размеренного и упорядоченного образа жизни… Каждое утро он ловил одну и ту же старую лошадь, кормил ее из одной и той же миски, радуя ее сердце несколькими пригоршнями зерна. Он все куда-то ездил, и люди знали его на много миль вокруг. Для тех, кто работал в поле, он был часами – по его появлению фермеры могли точно определять время.

Попадались среди поселенцев и люди из города, промотавшиеся денди, ненавидевшие сельскую жизнь. Они все собирались вернуться в город, но в конце концов застревали у нас. Люди они были воспитанные, чай из блюдечка не пили, распинались в любви к цветам (а у самих росла одна герань в жестяной банке). Дочери их жаловались, что все молодые люди в округе грубияны – они не приподнимали шляпу, когда здоровались. На прогулку девицы выходили в холщовых амазонках, потому что у них не было ничего другого, но уверяли, что этого требует городская мода.

Был там и такой землевладелец, у которого круглый год работали батраки; на ферме у него было полно машин – сено он держал под навесами, а деньги – в банке. Он был настоящим хозяином всей округи. В город всегда ездил только поездом, да еще в первом классе, с соседями никогда не здоровался, разве только в минуты рассеянности. Богатый был человек, добра имел чуть ли не на тысячу фунтов. Люди частенько называли его миллионером, и его это ничуть не огорчало, – напротив, он даже становился менее рассеянным. Важных гостей и всякие там комиссии из министерства, посещавшие наш район, он встречал на железнодорожной станции, увозил к себе домой в кабриолете, угощал и развлекал их, показывая свою ферму, и нашпиговывал «специального корреспондента» вдохновенными картинами перспектив его предприятия и всякими идеями насчет «процветающих фермеров» и «района с будущим».

А в самых отдаленных «медвежьих уголках» селились мелкие фермеры-работяги. Они копались на своих участках, растили большие семьи и никогда не падали духом. На свои крыши они наваливали здоровенные камни и толстые бревна, чтобы в ветреную погоду их не снесло ветром, а в безветренную погоду крыша не позволяла камням провалиться в дом и проломить обеденный стол. Всю жизнь они были уверены, что сумели бы сколотить порядочно деньжат и отложить на черный день, если бы не плохая погода да проценты по закладной, которые им приходилось выплачивать.

Еще там была маленькая школа, окруженная группой эвкалиптов, а рядом с ней две некрашеные церквушки, стены которых были изрезаны шрамами, словно от артиллерийского обстрела. Все это было делом рук школьников. По дороге из школы они часто дрались друг с другом на почве «религиозных разногласий». Они не знали, что есть закон о нарушении общественного спокойствия, и потому без зазрения совести бомбардировали камнями церковь, принадлежавшую другому вероисповеданию.

Вскоре после нашего приезда в Сэддлтоп мы познакомились со всеми этими людьми. Многие из них явились к нам, чтобы выразить свое удовольствие по поводу нашего приезда, а кое-кто – чтобы занять что-нибудь.

В числе первых соседей, посетивших нас, были мисс Уилкинс и мисс Малруни. День был ясный, воздух прохладный, небо безоблачное, вокруг щебетали птицы, порхали бабочки. Отец с Полоумным Джеком копали ямы под фруктовые деревья, а Дейв и Джо пахали в поле. У изгороди гостьи грациозно соскользнули со своих лошадей и громко рассмеялись с целью привлечь наше внимание. Затем они взошли на веранду, сделали книксен и сказали:

– Какая прекрасная погода.

Мать пригласила их войти в дом. Они заколебались, будто куда-то спешили, и мисс Уилкинс сказала:

– Разве только на минуточку, миссис Радд.

Затем они расселись в креслах, нарочно выставив из-под длинных амазонок кончики башмаков, искоса оглядели все, что стояло в комнате, и… и просидели так до позднего вечера.

Мисс Уилкинс была крупная, полная, рыхлая девица, утверждавшая, что ей уже двадцать пять лет. Утверждала она это шестнадцать лет подряд! Она туго затягивалась и воображала себя тонкой и стройной.

Мисс Малруни было только двадцать восемь, и фигура у нее была еще ничего. Вкусив немного городской жизни, она даже сохранила следы былого изящества. Она принадлежала как раз к тем девицам, что носили «модные» холщовые амазонки. В действительности же она очень нуждалась и всячески пыталась скрыть свою бедность, напуская на себя важный вид бывалой горожанки.

Она попивала чаек и с аппетитом уписывала лепешки со сливочным маслом, похваливая их всякий раз, когда тянулась за очередной порцией. Она поинтересовалась, сама ли мать пекла эти лепешки – как будто мать для этой цели могла привлечь отца или зазвать с дороги прохожего!

Мисс Уилкинс рассказывала Сэл о танцульке на одной из местных ферм, о том, как Джим Мёрфи приударил за Норой Фей, и как старый Фей гонялся за Джимом с ружьем. Свой рассказ она то и дело прерывала громким радостным взвизгиванием. Мисс Малруни тем временем усталым голосом поведывала матери о всех тяготах и неудобствах жизни в сельской глуши. Как тяжко все это сносить после комфортабельного существования в городе, где у них был свой выезд и слуги. Отец ее служил у одного адвоката в Брисбейне в качестве доверенного клерка. В его обязанности входило открывать дверь конторы, когда приходил клиент – а случалось это, увы, не чаще одного раза в месяц! – затем в другой комнате почтительно спрашивать у пустого стула, не занят ли мистер адвокат. После этого он предлагал клиенту присесть, бесшумно пододвигая ему уже другой стул, а сам тайком выбегал из конторы, пускался по улицам разыскивать адвоката и приводил его в кабинет черным ходом, после чего туда приглашали клиента. Мисс Малруни заверила мать (а та, добрая душа, верила каждому ее слову и искренне сочувствовала обездоленной семье), что она просто не знает, как бы они существовали, если бы не тот небольшой заработок, что давала отцу его работа в городе, – ферма ведь не приносит никакого дохода!

Пока они посиживали и попивали чаек, к дому подъехали новые гости – жена учителя вместе с Мэри О’Рейли и мисс Пёркинс. Увидев их в окно, мисс Уилкинс что-то шепнула своей спутнице. Мисс Малруни заерзала на стуле и явно смутилась, но все обошлось благополучно. Узнав лошадей, привязанных к забору, учительша и ее спутницы отвернули головки и проехали мимо. Они были в ссоре с мисс Уилкинс и мисс Малруни.

Однажды утром заявился сам Грей, богатый «хозяин» и землевладелец нашей округи. Он заглянул к нам только потому, что случайно проезжал мимо. В дом он, разумеется, не зашел – чтобы не уронить свое достоинство. Он остался во дворе и разговаривал с отцом снисходительным тоном человека, достигшего высших ступеней образования.

– Для чего это вы завели себе такую штуку? – спросил он, тыча пальцем в новенький трехлемешный плуг (мистер Грей был закоренелый консерватор, смотревший на все новое с нескрываемым презрением).

– Пахать. Экономить время и труд‚ – ответил отец.

– Чепуха! – заявил Грей. – У меня есть пара однолемешных плугов. – Он кивнул в сторону своей фермы. – Уверяю вас, что любой из моих рабочих за день вспашет простым плугом столько же земли, сколько вы этой своей штуковиной.

– Ладно, – сказал отец, – присылайте своего работника с однолемешным, и мы потягаемся.

– Это что же, чтобы я вам вашу землю пахал?

С этими словами мистер Грей удалился.

Побывал у нас и Сэм Ивенс; он стоял на веранде, смущенно теребя шляпу в руках, отказываясь зайти в дом, потому что там «больно уж чисто». Зато Барни Бэллантайн зайти не отказался. Он заявил, что «сидеть дешевле, чем стоять», и уселся на шляпку, забытую Сарой на стуле, наплел отцу с три короба насчет урожая пшеницы, жевал табак и покрыл весь чисто выскобленный пол таким количеством плевков, что они образовали на нем своего рода ковровый рисунок.

В общем, у нас побывало много людей, и мы, как подобает, нанесли им ответные визиты. Встречались с ними в их домах и на полях, разделяли их удачи, их симпатии и антипатии, их радости и горести. В этой новой для нас обстановке мы обрели новых верных друзей и были готовы начать новую жизнь, смело встречая ее превратности.

Глава 4. Большой бизнес с молоком

На первых порах на нас снова посыпались неудачи. Несколько месяцев не было дождей; стояла невыносимая жара, дул обжигающий суховей. А в самый разгар сенокоса, когда они нам были нужны меньше всего, хлынули дожди. Они лили не переставая целые недели, лили до тех пор, пока не сгнил весь урожай овса, скошенного с тридцати акров – единственный урожай, созревший в том году во всей округе.

Два года подряд у нас пропадала пшеница. В первый год она поднялась выше изгороди, но потом ударили поздние заморозки, и она за одну ночь почернела и полегла. А на следующий год она совсем не взошла.

Отец приуныл.

– Ума не приложу, – мрачно бурчал он, – просто не знаю, что делать. С этой погодой самый бывалый фермер не разберется. Никак не угадаешь. Еще один-два таких годочка, и можно так прожиться, что в доме и щепки не останется.

От всех этих размышлений отец впадал в еще большее уныние. Куда только девалась его былая уверенность? Потеря нескольких фунтов лишала его теперь сна и покоя. Отец крепко полюбил денежки. Они занимали его даже больше, чем заботы о матери.

Как-то раз он посетовал на свои невзгоды старому Мартину Мак-Эвою‚ фермеру с Двенадцатой Мили. Тот промышлял маслоделием. У него было несколько старых коров, и один-два раза в неделю он трусил в своей тележке на железнодорожную станцию. Жители Сэддлтопа, стоя у дверей, провожали Мартина взглядами, ухмыляясь ему в спину всякий раз, когда он проезжал мимо них по дороге: Мартин и его сливочное масло были для них предметом насмешек. Обхаживать старых коров и цедить из них молоко – занятие, недостойное фермера! Да, они были истинными земледельцами.

– Не пойму, чего ты стонешь‚ – отвечал ему Мак-Эвой, косясь на наш выгон, засеянный люцерной, и на коров, развалившихся на травке у ворот. – Будь у меня такие луга да такие коровы, я бы тысячу фунтов в год зашибал!

Отец недоверчиво промычал.

– Истинная правда, не сомневайся. – Затем, немного помолчав, Мартин добавил: – У меня всего десять коров, и то они приносят мне четыре фунта в неделю! – И Мартин победоносно взглянул на отца.

– Как, с одного масла? – ошеломленно спросил отец.

– Да, с одного масла! Это почище твоей пшеницы.

Спрыгнув с тележки, он вытащил из кармана своих засаленных штанов какие-то бумаги и показал отцу накладную и чек. Отец глаз не мог оторвать от чека, пока Мартин не упрятал его в свой карман, торжествующе хмыкнув. Затем он поднял голову, обвел взглядом свои посевы люцерны, пасущихся коров и погрузился в глубокое раздумье, а Мартин поехал своей дорогой.

Несколько дней отец не работал и с утра до вечера сидел на веранде. Дейв и Джо не очень-то скучали без него в поле. Они ничего не имели бы против, если бы он весь остаток своей жизни просидел вот так на веранде. Но отец не бездельничал – он решал сложную задачу.

Однажды после обеда он вскочил и отправился на выгон к коровам. Скот у нас был отличный, откормленный, с лоснящейся шерстью, но пользы от него было мало, разве что мы изредка забивали корову себе на мясо, да и то зараженное мясо портилось в бочонке, и мы выбрасывали больше половины. Словом, от них были только одни хлопоты и беспокойства, да и кормов они поедали столько, что сами того не стоили. Правда, отец в них души не чаял и не мог ими налюбоваться. Они были его картинами, натюрмортами, музеем изящных искусств…

– Шестьдесят пять коров… двадцать шесть фунтов в неделю, – пробормотал отец и пошел домой в отличном настроении.

Потом он расспросил Дейва о пахоте и посвятил нас в свой новый план. Он с увлечением расписал выгоды молочного хозяйства, изложил нам свои расчеты, а затем приказал на следующий день привести коровник в полный порядок.

Дейв хранил молчание. Сара попыталась было возразить отцу, но тот ей не дал и слова сказать.

– Я уж все продумал. – И он многозначительно взмахнул рукой. – Я знаю, что делаю.

Светает. Колючий морозец. Все вокруг побледнело от инея. Под ногами потрескивают ледяные корочки. Холодно! Холоднее, чем от доброты богача. Лошади сбились, дрожа у ворот загона в ожидании утренней порции сена: в деревьях под оврагом кричат какаду. С соседней фермы доносится слабое кукареканье петухов, наши задорно отвечают им; лошади позвякивают бубенчиками в загоне; в морозном воздухе вьется дымок от костра, а вокруг него движутся силуэты заночевавших гуртовщиков, и в тумане прорисовывается огромное стадо, которое куда-то перегоняют мимо нас.

Щелканье кнута, окрик – и во двор врываются коровы, подгоняемые Биллом.

Из дома вышли Дейв, Джо и Полоумный Джек; сетуя на стужу, поежились от холода, поглазели на проходивший мимо гурт и отправились доить коров. Они работали молча и почти заканчивали дойку, как вдруг со стороны сарая донесся сердитый голос отца. Он ворчал, что до сих пор не накормлены лошади, и носился по двору, требуя к себе Билла.

Сара принесла в коровник котелок горячего чая и хлеб с маслом. Следом за ней ворвался отец.

– Никакого чаепитий здесь, убери все отсюда! – гаркнул он, размахивая руками.

Джо успел отхватить кусок хлеба и проглотить чашку чая. Сара улыбнулась его прыти.

Отец нахмурился, прикинул на глазок, сколько молока в бидонах, затем пошел по стойлам, проверил коров и суровым взглядом окинул дояров. Отец оказался придирчивым надзирателем!

Закончив обход, он громко кликнул Сару. В этот момент Джо, пребывая в игривом настроении, приподнял коровье вымя и обдал отца струйкой молока. Отец от неожиданности подпрыгнул и недоуменно посмотрел вокруг, отирая ладонью мокрую шею. Ничего не обнаружив, он погрозил рыжей корове, которая стояла перед ним, мотая головой и роняя с губ пену.

Джо заспорил с Дейвом о каком-то пони фермера Дулана. Они перебранивались через весь коровник.

– Заканчивайте дойку! – нетерпеливо прикрикнул отец. – Да выгоняйте коров. Дел по горло, хватит языком чесать!

Он снова заметался вокруг нас, проявляя все большее нетерпение.

– Лошадка-то – потомок Бэджера! – крикнул Джо, не слушая отца.

– Да что ты несешь!

– Спорим на фунт!

Джо поставил ведро на землю.

– Вы что, ошалели? – заревел отец. – Будете работать или нет?!

Джо обернулся. Рыжая корова, роняя слюни, подошла к отцу, приняв его, по-видимому, за стог сена. Вид у нее был не особенно мирный, хотя бодливой она у нас не слыла.

– Берегись! Рыжая тебя боднет! – крикнул Джо. Правда, сам он в это не верил – корова была смирная.

Отец оглянулся и опешил, обнаружив корову в столь опасной для себя близости. Словно петух, которого огрели кирпичом, он на самой высокой ноте оборвал сердитый окрик, адресованный Джо, а затем, вскинув правую ногу, со всего маху ударил корову в голову башмаком. Тяжелый, здоровенный, бесформенный башмак прошелся по лбу и застрял между ее кривыми рогами. Испуганная корова метнулась прочь. Отец упал на спину, цепляясь обеими руками за землю и стараясь стукнуть животное другой ногой. Обнаружив на своих рогах чужеродное тело, корова впала в панику. Она замычала, попятилась назад, вывалив язык, удивительно похожий на крючок.

– Помогите! Помогите! – вопил отец.

Его вопли перепугали других коров, они заметались и, свалив перекладину, выбежали из коровника.

Дейв и Джо кинулись выручать отца, но не могли сразу сообразить, что делать. Полоумный Джек, заткнув пальцами уши, хохотал во все горло – ему было весело. Дейв схватил корову за рога, Джо стал тащить ее за хвост, потом они поменялись местами – все без толку.

Оторопелая корова пятилась и мычала все громче и громче. Она наступила на подойник Джо, разлила молоко и, протащив отца, вытерла лужу его телом.

Джо наконец схватил отца под руки и начал изо всех сил стягивать его с рогов, но потерял равновесие и упал. Корова все пятилась и, дойдя до выхода из коровника, бесцеремонно проволокла отца по упавшим, на землю перекладинам. А он только извергал проклятия. Так она протащила его к сараю.

На дворе появилась Сара и заголосила: «Боже мой, господи!» – и своим криком окончательно испугала скотину. Джо оправился, догнал корову и снова вцепился в отцовские руки. Две собачонки, неизменные спутницы отца, не преминули появиться на месте происшествия. Они истошно лаяли, хватали зубами воздух чуть ли не у самых ушей коровы (а иной раз – и ушей отца), сбивали друг друга с ног, стремясь занять наиболее выгодную позицию, пока наконец Дейв, которому они осточертели, не отогнал назойливых собачонок прочь. Правда‚ для этого ему пришлось выпустить ногу отца, которую он тщетно пытался освободить.

Число бестолковых спасителей отца было приумножено матерью. Она появилась на месте действия в состоянии панического смятения. Отец потерял шляпу, был покрыт грязью с головы до ног, рубаха его вылезла из брюк и завернулась над плечами словно мешок. Короче говоря, вид у него был жалкий.

Корова приближалась к собачьей конуре, где был привязан бульдог. Став в стойку, пес терпеливо ожидал, пока она подойдет достаточно близко.

– Давай рванем вместе, скорее! – задыхаясь, крикнул Дейв.

Джо кинулся ему на помощь.

– Еще поднажми!

И в то же мгновение собака вцепилась зубами корове в заднюю ляжку. Та заревела, бросилась вперед, сбила с ног Дейва и Джо, наступила копытами на отца, после чего самым постыдным образом выбежала со двора, унося на своих рогах отцовский башмак.

Мы подняли отца, почистили его и усадили на веранде, чтобы дать отдышаться. Мать принесла ему чашку горячего чая, сказав, что это для него сейчас самое главное. И он с ней согласился.

С того дня отец как-то утратил интерес к молочному промыслу. Нас он посылал на другие работы, а Полоумный Джек забывал приводить коров на дойку, и отец на него за это совсем не сердился.

Не прошло и недели, как мы позабыли все отцовские мечтания о бизнесе с молоком и начали снова тянуть старую лямку. Вскоре отец заявил, будто бы дела идут на поправку.