Текст книги "На нашей ферме"

Автор книги: Стил Радд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Глава 10. Как отец съездил в Мари

Как-то раз у наших ворот отец разговорился с, одним человеком, перегонявшим Лошадей из Нового Южного Уэлса‚ и пригласил его зайти к нам пообедать. Человек попался занятный, осведомленный обо всем на свете. А уж заросли Квинсленда и Нового Южного Уэлса знал как дом родной. Он еще посоветовал отцу, где подыскать отличные пастбища.

Уезжая от нас, незнакомец продал отцу пять лошадей за пятьдесят фунтов. В те годы лошади были в цене: даже старую клячу дешевле чем за пять фунтов нельзя было купить. Потому-то отец был на седьмом небе от счастья, ходил по соседями хвастался. Он всегда держал их в курсе всех своих выгодных сделок. Это, как говорил он, поднимало их дух.

Среди приобретенной пятерки были гнедая кобыла, как заверял продавец, породистая лошадь чистых кровей. Она одна, но его словам, стоила больше пятидесяти фунтов. Но… впрочем, об этом потом.

Дейв подкормил ее и отправился с ней на скачки в Питсворт. Гнедая кобыла действительно показала высокий класс и даже заняла первое место. Но не успел Дейв получить приз, как был задержан прямо на беговой дорожке.

Кобыла украдена у старого Мангуса, – заявил полисмен. – Шесть месяцев ее разыскиваем.

Остальные четыре лошади тоже оказались крадеными.

Отец ругался на чем свет стоит. Дал себе зарок никогда больше в жизни не покупать ни одной клячи. Тут настал черед посмеяться соседям. Они любили напоминать отцу о его неудачных сделках, чтобы он поменьше нос задирал.

И вот в газетах появилось подробное сообщение о том, что на границе штата Квинсленд и Новый Южный Уэлс арестован некий Палмер, он же Свистун.

– Тот самый! – воскликнул отец. – Подлый негодяй! Ну да, рыжие бакенбарды, полосатые штаны, кривые ноги; на руке одного пальца нет. Разбойник, грабит людей среди белого дня!

Он скомкал в кулаках газету, словно это был сам преступник, и заметался по комнате, как лев в клетке.

Вскоре к отцу явился констебль из Тувумбы с пачкой всяких судебных бумаг и чеком на пятнадцать фунтов. Он передал отцу повестку на заседание окружного суда в Мари в качестве свидетеля по делу Свистуна Палмера. Пятнадцать фунтов предназначались на дорожные расходы. Констебль разъяснил, что закон не может принудить отца выехать за пределы штата; если он (то есть отец) пойдет на такую жертву, то он (то есть закон) гарантирует осуждение конокрада.

– Что ж, раз такое дело, я не прочь поехать, – заявил отец и зашагал по комнате, обдумывая, что же дальше делать.

– Когда поедете‚ – сказал ему представитель закона, – заверните по пути к сержанту в Гуунди; он даст вам свежую лошадь и покажет дорогу дальше. И еще, один совет: прихватите-ка револьвер. Груз небольшой, а пригодиться может…

– Это еще зачем? – фыркнул отец. – Чушь собачья! На что он мне сдался? Я, слава богу, исколесил всю страну от края до края, когда вас еще и на свете не было! Вот посмотрите. – И перед носом констебля отец со всей силой ткнул кулаком правой руки в левую ладонь. – Видали? Я еще не встречал человека… – и, взмахнув кулаком над головой, он прокричал: – Я еще не встречал человека, который мог бы снять с меня рубаху! – и для большей убедительности еще раз ткнул кулаком в свою ладонь.

Констебль вежливо улыбнулся, сказав, что у него нет оснований сомневаться.

Дейв благоразумно посоветовал отцу:

– Не ввязывайся ты в эту историю, а сиди-ка лучше дома. Ты уж стар для таких поездок!

Мать и Сара поддержали Дейва.

– Да вы что! – гаркнул он. – Это я-то стар?

Тут он снова вспомнил о потерянных пятидесяти фунтах, и в нем вспыхнуло яростное желание отомстить конокраду.

– Я еду! – громко и решительно произнес он. – Констебль, я поеду!

Когда отец говорил таким тоном, уговаривать его было бесполезно.

Вскоре – это было в пятницу – отец вскарабкался на свою старую кобылку и отправился в Мари. Не успел он скрыться из виду, как мать начала уже тревожиться.

Мари – небольшой городок штата Новый Южный Уэлс, от нас до него триста миль. Дорога и местность были совсем незнакомы отцу. Но мы за него не боялись. Отец всегда был для нас предметом восхищения, примером мужества и стойкости. Наводнения, пожары, засухи – все ему было нипочем, не говоря уж о всякой живности буша: он не страшился ни человека, ни зверя!

А засуха в тот год была страшная. Пожелтели пастбища вокруг Сэддлтопа: скот ходил голодный, воды не хватало. С каждой новой милей, с каждым новым гребнем холмов, с каждой новой равниной перед отцом открывались все более и более страшные картины. Кругом только пыль – все выжжено, все мертво. Буйные непроходимые заросли простирались мертвой унылой пустыней, иссушенные и сожженные. Трудно описать тот ужас, какой вселяло это зрелище. Ужас? То был ад! Сущий ад!

Уродливые, костлявые буйволы с безжизненными глазами – чудовищные карикатуры на животных, – пошатываясь, бродили по дорогам. На них было жалко смотреть. Тошнотворный, гнилостный запах падали неотступно сопровождал отца на всем его пути. Гнусное воронье стаями перелетало с одного трупа на другой, оглашая воздух злобным, неистовым карканьем. Повсюду белели скелеты, обглоданные кости…

Время от времени отцу попадались люди – встречные или попутчики, – мрачные, понурые, неразговорчивые. Это были не бездельники, не прощелыги, а труженики, сильные люди с ясным разумом. Все они – австралийцы, англичане – со свэгами за спиной скитались в поисках работы, изнемогая от жажды под палящим зноем, обжигая босые ноги о раскаленный песок.

Из Гуунди отец выехал на свежей лошади; при нем был мех, полный воды, запас продовольствия, множество инструкций и наставлений в голове, револьвер в кармане. Сержант просто навязал ему револьвер, и отцу пришлось волей-неволей его взять.

– Разве что так, для компании, – буркнул он, сунув револьвер в карман куртки; рукоятка торчала оттуда как кукурузная кочерыжка.

На четвертый день отец проехал густые заросли кустарника и оказался на берегу ручья. Он напоил коня и по привычке, кинув поводья ему на шею, как своей старой лошадке, оставил его на берегу, а сам спустился наполнить меха ведой. Конь убежал. Отец пытался поймать его, но старая скотина оказалась хитрее сыщика – она припускалась бежать рысью, когда бежал отец‚ и останавливалась, едва он замедлял шаг.

Отец был совсем обескуражен, но решил не упускать лошадь из виду и шел за ней следом, обливаясь потом, бранясь, запинаясь о корни и бурелом. Так он шел, пока не стемнело.

Усталый и голодный, он прилег у подножия эвкалипта. В голову лезли мысли о матери, о доме, о нас всех. Себя он обзывал непроходимым дураком: неужели стоило ради наказания конокрадов затевать такое путешествие?

Наутро отец обнаружил свою лошадь всего в нескольких стах ярдов от себя: она стояла, безнадежно запутавшись задней ногой в поводе. Ура! Сердце отца продолжало тревожно биться, пока он не взял лошадь за повод и не уселся в седло. Раньше он бы никогда так не гордился своей победой над лошадью, а сейчас он даже наклонился и потрепал ее по шее.

Наступил новый изнурительно жаркий день. Небо источало зной, словно гигантская пламенеющая печь. Дул жгучий ветер. Справа и слева от дороги стелились неумолимые бесплодные пески. Сорок миль проехал отец и не встретил ни души, кроме одинокого всадника, который ускакал, увидев у него револьвер.

Огненный шар солнца клонился к закату. Впереди показалось болото, потом озерко, на котором плавали утки, а в стороне от дороги кабачок – ветхая, покосившаяся хибара. У входа стоили две верховые лошади, привязанные к деревьям. На веранде развалились четверо: двое бородатых мужчин в штанах, подшитых кожей, со шпорами на сапогах, и двое совсем мальчишек, один из них темнокожий.

– Добрый день, – сказал отец.

– Добрый…

Отец слез с лошади. Взоры всех сидевших на веранде устремились на него.

За прилавком стоял хромой одноглазый инвалид; голова его была покрыта шрамами. Предвкушая новый заказ, он принялся торопливо вытирать стакан полотенцем.

Отец заказал пиво, озираясь на своего коня, – он помнил предупреждение сержанта. Получив кружку пива, отец стал пить ее у двери.

– Издалека едете? – спросил кабатчик, испытующе разглядывая отца.

– Да так, пожалуй, миль двести пятьдесят будет, – ответил отец.

– Из Квинсленда?

Отец помедлил, не зная, отвечать на этот вопрос или нет. В этот момент к кабачку подскакал всадник с внешностью типичного разбойника из буша. О чем-то пошептавшись с сидевшими на веранде, он крикнул:

– Райли!

Кабатчик Райли нырнул под прилавок и заковылял к двери. Всадник крикнул ему:

– Полицейские проехали вчера через Бинджилу с этим, из Квинсленда!

Райли не расслышал.

– С кем, с кем? – переспросил он.

– Со свидетелем по делу Свистуна. Они его везут в наручниках.

Мальчишка захихикал, но Райли сохранил серьезность.

Отец не вытерпел. Шагнув вперед, он откашлялся и, пронизывая взглядом всадника, крикнул громовым голосом:

– Все это брехня!

В одно мгновение взгляды всех присутствующих обратились на отца. Воцарилась мертвая тишина. Отец приосанился, проникнувшись всей важностью момента, и высокомерно оглядел всех.

– Брехня, – снова рявкнул он. – Я и есть этот самый человек из Квинсленда. Ну, где же мои кандалы?

Он сделал шаг вперед, предоставив всем желающим освидетельствовать его здоровенные ножищи.

Физиономия всадника исказилась злобной гримасой, но в этот момент он перехватил взгляд Райли, что-то прочитал в нем, и выражение его лица тотчас же изменилось.

Он спрыгнул с коня и, расплываясь в улыбке, подошел к отцу.

– Так вы, значит, и есть мистер Радд? – заговорил он. – С верховьев Кондамина?

– Да‚ это я, – ответил отец, сохраняя непроницаемый вид.

Всадник сказал, что он несколько раз бывал на нашей ферме, и отозвался о ней с превеликим одобрением. Отцу он представился как племянник старого Грея, и отец начисто забыл все предостережения полицейского сержанта. Схватив руку «племянничка» богатого фермера, он крепко ее потряс.

– Вот те на, – проговорил отец, смущенно усмехаясь, – а я-то Вас принял за конокрада!

«Племянничек» тоже усмехнулся. Кабатчик предложил по этому случаю выпить. Все выпили, и отец заказал ответную порцию. Это было еще в семь часов вечера.

Настала полночь. Сквозь просветы в тучах луна освещала темную стену эвкалиптов. С болота доносились трубные крики диких гусей. Бесшумно скользя в ночном воздухе, охотились совы. В окошке кабачка мерцал тусклый свет. От его двери отъехали два всадника, ведя за собой оседланную лошадь, и скрылись в кустарнике. Им вслед понеслись сиплые крики отца:

– Собаки! Разбойники! Эй, кабатчик! Где моя лошадь? Где мой револьвер?

Вот и получилось, что главный свидетель обвинения по делу конокрада Свистуна не смог явиться на заседание, и дело было прекращено за отсутствием улик.

Глава 11. Новый учитель

Сэддлтоп поистине преуспевали разрастался. В нем появились новая церковь и старый трактир, тот самый, что раньше стоял у самого ущелья Гэп. Неподалеку разбили лагерь рабочие. Они приехали с палатками, инструментами строить плотину на государственные средства. Другие партии рабочих расчищали в лесу просеки, валили деревья, разделывали их и стаскивали в огромные кучи у дороги, наверное, специально для того, чтобы лошади шарахались и закусывали удила. К нам понаехало много новых переселенцев с многочисленными семьями. Они роптали, словно библейские израильтяне, – прежде всего потому, что ближайшая школа была от них на расстоянии шести миль. Наш отец стал для них Моисеем-пророком[9]9
  Пророк Моисей, согласно библейской легенде, жил в XVI–XV в. до нашей эры и был освободителем народа израильтян от рабства у египетского фараона.


[Закрыть]. Вообще-то он не видел особых причин для их недовольства, но он всегда прислушивался к жалобам людей и поэтому принялся усердно хлопотать, чтобы открыли новую школу в том конце, где мы жили. Не жалея сил, отец ратовал за школу для переселенцев. Когда же наконец школу построили, переселенцы возроптали еще громче только потому, что она оказалась рядом с нашей фермой.

И вот однажды у нас объявился худощавый, гладко выбритый молодой человек с тросточкой в руке, в высоком тугом воротничке, явно причинявшем ему немалые мучения, и в соломенной шляпе, украшенной роскошной лентой. Он поднялся на веранду и, манерно растягивая слова, представился отцу как учитель новой школы.

Отец ничего не понял. Он растерянно пялил глаза на франта и никак не мог сообразить, что ответить. Появись перед ним сам архангел Гавриил или палач, отец не смутился бы сильнее. Он всегда терялся в присутствии людей «высокого ранга», а в его глазах и настоящий мудрец, и чванливый недоучка принадлежали к одному и тому же рангу.

Учитель поклонился, назвал свое имя – Филипп Вуд-Смит – и спросил, имеет ли он честь говорить с мистером Раддом. Затем он вручил отцу свою визитную карточку и, усевшись в кресло, с глубокомысленным видом стал распространяться насчет школ и программ. Он высказал убеждение, что мальчиков следует учить математике, упомянул о Наполеоне Бонапарте и других великих людях, о которых отец отроду не слыхал. О классиках же и древних языках учитель отозвался весьма неодобрительно.

– Кому они нужны? Зачем вам здесь, на ферме, греческий язык, мистер Радд?

Отец уныло водил глазами по дощатому полу веранды, не отвечая.

– Ну, скажите, после окончания школы вам хоть раз в жизни приходилось вспоминать латынь или этические проблемы в произведениях Шекспира?

Отец в некотором замешательстве признался, что нет.

– И тем не менее…

В этот момент на веранде появилась мать. Отец сказал, что это и есть миссис Радд. Они поздоровались. Когда же Вуд-Смит повернулся, чтобы продолжить с отцом разговор, того уже след простыл.

Учитель был человек вежливый и очень любил общество. Такого джентльмена у нас в Сэддлтопе еще не бывало. Всякий раз, когда он встречал мисс Уилкинс, дочек Грея или нашу Сару, он улыбался, снимал шляпу и хлопал ею по своим коленкам. Неважно, на каком расстоянии находились девушки: сидели ли они на веранде за милю от него, ехали ли на лошади, таскали хворост, он все равно улыбался и галантно снимал шляпу.

Дейв относился к Мистеру Вуд-Смиту с явным неодобрением. Светскость учителя и его предупредительность с девушками раздражали Дейва.

– Все равно он козел, пусть даже и ученый, – заявил он однажды на кухне.

Сара горой защищала манеры педагога. Она считала, что женщинам всегда подобает оказывать такое уважение.

– Видно, тебе больно нравится, когда, на тебя глаза пялят, – съязвил Дейв.

Юный Билл – он поздно явился к обеду и в одиночестве сидел за столом – тоже ввернул свое словцо:

– Да, они это любят, но не тогда, когда доят коров, или когда на них чулок нет (Дейв саркастически усмехнулся), или еще когда за корытом стирают.

– Ничего с тобой не случится, – тихо продолжала Сара, – если ты перед женщиной снимешь шляпу.

– Ничего не случится? – огрызнулся Дейв. – А ежели не сниму – тоже ничего не случится! Какой болван будет носить свою шляпу в руках, да еще размахивать ею, будто корову в хлев загоняет. – И, усмехнувшись, Дейв вышел из комнаты с видом победителя.

Мистер Вуд-Смит стал частым гостем в нашем доме. Если ему случалось остаться у нас к обеду, отец приходил в необычайное волнение. Он просто терял голову и совершал за столом всевозможные промахи. Либо он настойчиво совал кусок мяса тому, кто от него решительно отказывался, либо ронял тарелку, а то еще соус проливал или ранил себе ножом палец.

Но обычно отец как-то ухитрялся избегать общества Вуд-Смита. Сам-то он получил не бог весть какое образование, и в присутствии столь ученого мужа ему было не по себе. Однако после ухода учителя отец всегда говорил о нем благожелательно. Как-то мать поинтересовалась, какое жалованье получает мистер Вуд-Смит, и отец ответил, что уж никак не меньше тысячи фунтов в год.

Обучение хорошим манерам являлось краеугольным камнем педагогической системы Вуд-Смита, и он упорно проводил ее в жизнь.

Как-то раз отец ехал на своей кобыле и повстречал на дороге школьников, возвращавшихся домой. Несколько мальчиков приветствовали его, приподняв шляпы. Отец вытаращил глаза и поехал дальше. Смотрит: другие школьники тоже приподняли шляпы. Отец нахмурился. Мимо пробежал Том, держа за хвост ящерицу и размахивая ею.

– Хэлло, папа! – крикнул он, снимая шляпу.

Отец круто повернул кобылу и погнался за ним.

– Ах ты чертенок! – крикнул он, норовя ударить хлыстом сынишку, который спрятался за деревом. – И ты надо мной вздумал издеваться?

– Это он велел… – захныкал Том.

– Что? Кто он?

– С-с-с-мит.

– Чтобы посмеяться надо мной?

– Да нет…

Отец хотел было слезть с лошади, но Том бросил ящерицу и был таков.

Наступило рождество. Сара назвала полный дом гостей. Народу собралось уйма – чуть ли не со всех ферм Сэддлтопа; кроме Кери, конечно. А иллюминация такая – ослепнуть можно! Вся веранда вокруг дома была увешана фонарями самых разных видов. Гостей развлекали два аккордеониста и скрипач. Веселые звуки доносились до самых ворот и заставляли радостно биться сердце всякого, кто их слышал.

Сара порхала по дому как бабочка: встречала у входа подруг, обнимала их, провожала в дом, принимала от них шляпы и всякие мелочи, укладывала спать младенцев.

Джо по ее просьбе встречал мужчин: он предостерегал их от собаки и колючей проволоки, показывал, где привязать лошадей, провожал гостей в зал и представлял всем незнакомым девушкам.

Перед самым началом танцев прибыл мистер Вуд-Смит. Он немного опоздал. Почти одновременно с ним появился старый товарищ отца Мак-Грегор. Отец бросился ему навстречу, тряс его руку, словом, бурно его приветствовал. Они не виделись много лет и, усевшись рядком за стол, завели долгий разговор о былых временах.

Но вот в танцах наступил перерыв. Комната, где сидели отец и Мак-Грегор, наполнилась гостями. Им подали кофе с печеньем.

Гул голосов на мгновение стих. Повернувшись к Вуд-Смиту, который сидел рядом и мирно попивал кофе, Мак-Грегор громко спросил:

– А как твой старик, Фил? Здоров?

Отец вытаращил на Мак-Грегора глаза и ткнул его локтем в бок. Он решил, что его приятель ошибся.

Но Вуд-Смит знал, что Мак-Грегор не ошибся. Он вспыхнул, заерзал на стуле и, выдавив из себя улыбку, ответил:

– Он… э… чувствует себя хорошо.

– А старина Мик?

Вуд-Смит заерзал еще сильнее. Ему мучительно хотелось, чтобы кто-нибудь вошел в комнату и позвал его. Все общество проявило живой интерес к этому диалогу.

– Н-не плохо, я полагаю, – ответил учитель, косясь на дверь.

– Ты же знаешь старого Мика, – сказал Мак-Грегор отцу, – мусорщика в Дрейтоне. А этот малый – племянник ему. – И он ткнул большим пальцем в сторону учителя.

Отец встрепенулся, как испуганный какаду.

– Что ты мелешь? Мик его дядя? Не может быть! – воскликнул он, изумлению хлопая глазами.

– Да‚ да, дружище. – Мак-Грегор рассмеялся при виде изумленной физиономии отца. – Это же Фил, сын старого Джима Смита из Квортпота! А старина Мик, мусорщик, – брат Джима.

Это открытие совершенно потрясло отца. Он встал и пристально посмотрел на Вуд-Смита.

– Вот черт! Так я ж тебя знаю!

– Ну ты же помнишь старину Джима? – сказал Мак-Грегор.

– А как же, отлично помню! – Глаза отца радостно вспыхнули. И, повернувшись к гостям, улыбки которых окончательно сконфузили учителя, он с гордостью объявил: – Мы с его отцом знались еще лет тридцать назад.

– Да и твоя старуха тоже его знает, – добавил Мак-Грегор.

– Еще бы! И я помню мать этого молодца.

– А помнишь, какие она нам пышки стряпала?

При упоминании о пышках отец громко расхохотался. Но Вуд-Смит не смеялся. Он только улыбался, краснея все гуще и гуще.

– А помнишь старую черную наседку? Его мать еще устроила ей гнездо у себя на кровати?!

Отец держался за бока, слезы текли по его щекам, изборожденным морщинами.

– А ты помнишь… – смех мешал Мак-Грегору говорить, – свинью, что жила у них в доме… – и он снова задохнулся от смеха, – с ленточкой на шее?

Тут уж отец разразился громовым хохотом, а вместе с ним захохотали и все гости. Прошло несколько минут, прежде чем они услышали голос Джо, возглашавшего:

– Кавалеры, приглашайте дам на вальс!

Глава 12. Возвращение блудного сына

Уборка урожая была в самом разгаре. Мы грузили на повозку снопы ячменя. Отец болтался поблизости на своей старой кобыле, не давая покоя даже коровам.

Вдруг Дейв кого-то заметил вдали и застыл со снопом в руках.

– Кого это еще к нам принесло? – подивился он вслух.

Джо, сидя на верхушке воза, стал всматриваться в сторону. дома. Билл тоже заинтересовался и подошел к Дейву. Он всегда раньше других валился с ног от усталости и потому никогда не упускал возможности передохнуть.

– Что-то не узнаю, – сказал Джо. – Все наши руку ему трясут, видно, знакомый.

– Неужели, еще какого-то пастора принесло? – с опаской произнес Дейв.

Пасторов он терпеть не мог и в их присутствии всегда чувствовал себя несчастным человеком. Так у нас и повелось: пастор – в дом‚ Дейв – из дому. Надо сказать, что священники полюбили наше новое обиталище и подолгу засиживались у нас, не то что в Шингл-Хат. Там-то они редко оставались у нас закусить. А уж когда на веранде висел свеженький, только что разделанный окорок кенгуру, аппетит у них пропадал окончательно. Поэтому, если в доме ждали пастора, отец непременно вывешивал такой окорочок на самом виду. А как только пастор удалялся, окорок срывали с крюка и забрасывали подальше в траву. Что и говорить‚ отец был мудрый человек, хотя имя его и упоминается в Книге притчей Соломоновых![10]10
  Книга притчей Соломоновых – одна из частей Библии, заключающая в себе свод житейских мудростей; написал ее, по преданию, израильский царь Соломон, славившийся мудростью и справедливостью.


[Закрыть]

– Лошаденка у него никудышная, в самый раз для пастора! Заезженная‚ – съязвил Джо – Они всегда на одной ездят, бессменно. Пока она ноги не протянет, другой ни за что не купят!

Билл расхохотался несколько деланным смехом. Смеялся он долго, стараясь поддержать разговор и тем самым продлить отдых. Но Дейв снова молча взялся за вилы. Чтобы еще немного поволынить, Билл задал Дейву праздный вопрос:

– Почему бы тебе не стать священником, Дейв?

Спроси это кто-нибудь другой, Дейв мог бы пустить в ход кулаки, но с Биллом у него была дружба. Он только вскинул на младшего брата глаза, как бы прощая его за насмешку.

А незнакомец тем временем, мотая головой и размахивая руками, словно проповедник из общества трезвости, шагал к дому; по обеим сторонам от него шли мать и Сара, газетами прикрывая головы от жаркого солнца. По всему было видно, что они знают его хорошо и с интересом слушают его рассказ.

Джо никак не мог догадаться: кто же этот приезжий? Билл вызвался сбегать и узнать. Джо снисходительно улыбнулся – он вспомнил времена, когда сам был такой, как Билл.

Незнакомец швырнул на веранду засаленный тючок, снятый им с лошади, и зашагал по стерне к повозке. Голову он держал высоко, сдвинув на затылок шляпу, шел смело и уверенно, словом, судя по всему, чувствовал себя как дома.

– Походка мне что-то кажется знакомой, – многозначительно сказал Дейв и начал всматриваться пристальнее.

Человек приближался. Косматая шевелюра его и бакенбарды давно уже нуждались в стрижке. Билл, посмеиваясь, пялил глаза на незнакомца, а Дейв все силился припомнить, кого же ему напоминает эта походка.

Подойдя ближе, мужчина начал выкрикивать веселые приветствия, уснащенные словечками из языка австралийских туземцев. Джо ничего не понял, но на всякий случай решил отнестись к ним неодобрительно и крикнул ему в ответ:

– Сначала остриги космы!

Билл съежился и, схватив вилы, из предосторожности заполз под повозку. Но Дейв отшвырнул вилы, воскликнув:

– Господи, да это же Дэн! – и‚ опрокинув несколько стожков ячменя, кинулся ему навстречу.

Билл выполз из-под телеги и, позабыв о вилах, изумленно вытаращил глаза. Джо соскользнул с нагруженного воза, порвал штаны и обрушил себе на, голову половину поклажи.

– Дэн, Дэн! – радостно приговаривали ребята, спеша вслед за Дейвом.

Да, это действительно был Дэн. Тот самый прежний Дэн, которого отец дважды выгонял из дому. Только теперь он выглядел постарше, и вид у него был еще более обшарпанный, никчемный и жалкий.

Дэн с жаром стиснул руку Дейва, но разобрать, где Билл и где Джо, не смог. Дейву пришлось заново «познакомить» братьев. Билл сиял от счастья. Он явно гордился Дэном. Столько слышал о нем, так часто думал: увидит ли его когда-нибудь? И вот теперь пропавший брат вдруг оказался перед ним! Пока Дэн вкратце живописал события, происшедшие с ним за четырнадцать лет разлуки, Билл разглядывал со всех сторон эту бесшабашную личность в потрепанной, засаленной одежонке.

Мы не успели и дух перевести, как Дэн увлек нас за собой в дикие заросли, поведав нам, как он вышел победителем из нескольких схваток с туземцами, Охотился за дикими лошадьми на своем коне Серебряная Звезда, возвратившись с охоты в чем мать родила, если не считать сапог и пояса; затем три раза ломал себе правую ногу в одном и том же месте; потом где-то на реке Купер потерял триста фунтов, но вернул эти денежки по пути в Сидней, куда гнал гурт в тысячу голов скота.

У Билла даже дыхание перехватило. Его маленькая головенка не могла сразу вместить такую массу впечатлений. Даже Джо, наш трезвый, расчетливый Джо, и тот был захвачен рассказами Дэна. Им овладело неудержимое стремление вкусить от этой волнующей жизни в диких краях. Один лишь Дейв оставался спокойным и только улыбался – он-то хорошо помнил Дэна!

– Пойдем домой, – предложил Дейв.

Все тронулись к дому, а Дэн продолжал рассказывать:

– Да уж чего только я не повидал! Хлебнул жизни! Помню переход от Наджи-Наджи в Нормантон – пятьсот миль со свэгом на горбу, без башмаков и без единого шиллинга в кармане! А на последнем перевале ко мне пристали двое здоровенных датчан – хотели отобрать мех с водой. Дрались целых три часа! Ну я их хорошенько отделал. А потом пришлось всю воду до последней капли влить в пересохшие глотки, чтобы привести парней в чувство.

Дрожь волнения пробежала по спине Билла. Он замахнулся кулаком на фигуры враждебных датчан, возникшие в его воображении, и попал по загривку Дейву.

– Ты чего лезешь! – рявкнул Дейв и схватил Билла за шиворот; Биллу пришлось бы туго, если бы он не успел пролепетать, что он не нарочно.

Одновременно с нами к крыльцу подъехал отец на своей кобыле.

– Молчите, ни слова. Посмотрим, узнает он меня или нет, – сказал Дэн, удерживая Билла, который хотел было уже громогласно возвестить отцу о прибытии домой старшего сына и наследника.

Отец переводил взгляд с приближавшейся к нему группы людей на лошадей с повозкой, оставленных в поле без привязи, хмурился и выглядел весьма недружелюбно. Дэн отделился от остальных.

– Я же сказал, что он меня не узнает! – И он отдал отцу честь, словно тот был по меньшей мере полковником в золотых галунах и с деревянной ногой.

– Не знаю, кто ты такой есть, – угрюмо буркнул ему отец и раскрыл уже рот, чтобы отругать Дейва за безделье, но тут Дэн поклонился и торжественно произнес:

– Я ваш первенец Даниэль, сэр. Даниэль Дамаскус Радд.

Отец чуть не свалился с кобылы.

– Дэн! – радостно вырвалось у него, и он с распростертыми объятиями бросился к блудному сыну, но тут же осекся, вспомнив, как выгнал Дэна из дому, приказав больше не возвращаться, и даже побагровел от смущения.

И тут Дэн проявил свой стратегический талант.

– Ни слова, ни единого звука, – сурово сказал он, стискивал руку отца. И даже не покраснел! – Я знаю, что у тебя на уме. Не говори ни слова. Все в прошлом. А кто старое помянет… Ты выгнал меня, это правда, но я не сержусь. Тогда я это заслужил. И я ведь ушел. Разве я не повиновался тебе, как мужчина? А теперь… – тут Дэн помолчал, чтобы мать и все стоявшие кругом получше расслышали, – а теперь я вернулся (пауза)… более умудренным, более зрелым человеком (опять пауза)… и любящим сыном. . – тут Дэн хлопнул себя изо всей силы по тому месту, где раньше был карман (он его выдрал, чтобы перевязать ногу), – и более богатым человеком, который не нуждается в чьей-либо милости и не страшится чьего-либо гнева.

Дэн был на редкость хорошим оратором, что правда, то правда!

Никогда еще в жизни отец не проявлял такой стремительности, слезая с коня, – не будем считать тех случаев, когда он с него сваливался. Схватив Дэна за обе руки, он заплакал. Из его глаз скатились две крупные, как градины, слезы. Мы услышали только одно подавленное всхлипывание – такой звук издает жеребенок, когда у него першит в горле… Это было уже слишком! Мы опустили глаза и готовы были провалиться сквозь землю. Нам многое доводилось видеть, но как плачет отец… Это было выше наших сил.

– Ничего, – сказал Дэн тоном снисходительного всепрощения, держа руку над головой отца. – Ничего, не расстраивайся. Я уже давно забыл об этом и, видишь, вернулся. И вернулся, как вы, надеюсь, меня поняли, богатым и независимым человеком! – покровительственно взглянув на отца, он улыбнулся.

Дейв тоже улыбнулся и отправился работать, но его улыбка была вызвана совсем другой причиной: он хорошо знал, что его старший брат – непревзойденный враль.

А Дэн пошел в дом за отцом и присел закусить. Он съел все, что поднесла ему Сара. Насытившись, он откинулся на спинку стула и весь остаток дня проговорил с отцом и матерью, восхищался новой мебелью, курил и поплевывал. Однако на пол комнаты он не плевал, а всякий раз поднимался, подходил к двери и плевал на чистые, только что выскобленные доски веранды.

Дэн поведал отцу свои планы на будущее. Он был по горло сыт жизнью в глуши и намерен затратить немного денег, купить ферму и осесть. Если бы ему удалось найти подходящий участок, этак в тысячу восемьсот акров с водой, он занялся бы молочным хозяйством, завел бы сотню коров и кормил их люцерной, а еще держал бы овец и лошадей.

Отец сказал, что Дэн здорово придумал: у него на примете есть именно такой участок, какой нужен Дэну.

– Участок Кери, рядом с нами, две тысячи акров, поперек ручей протекает, цена два фунта десять шиллингов за акр.

– Хорошо, мы поглядим, – ответил Дэн несколько рассеянно.

Вечером Дэн извинился перед матерью за прискорбное состояние своей одежды.

– Дело в том, – небрежно сказал он, – что весь мой гардероб следует поездом в багаже. Боюсь, вам придется уж меня потерпеть в таком виде, пока не прибудут вещи.

Мать предложила ему переодеться во что-нибудь из одежды Дейва. Подумав, Дэн согласился, надел костюм Дейва, да еще сорочку с воротником, и вышел к чаю преобразившимся человеком. На следующий день он тоже его надел и больше уже с ним не расставался.

Чуть не целый месяц отец разъезжал с Дэном по всей округе, осматривая фермы, объявленные к продаже, а по вечерам они сидели вдвоем на веранде и обсуждали достоинства и недостатки каждой из них. И если отец рекомендовал Дэну купить ту или иную ферму, Дэн отказывался и заявлял, что ему больше нравится другая, неизменно завершая свою речь одной и той же фразой: «Лучше подождем еще немного, не будем торопиться». По утрам отец отправлялся на работу, а Дэн предпочитал сидеть на веранде, курить и обдумывать свое решение.