Текст книги "Единственная, кого не выбрали (СИ)"

Автор книги: Стейси Кроу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Глава 5.

* Прах *

Мои пальцы, дрожащие и неуклюжие, только потянулись к завязкам грубого холщового платья, когда его голос остановил меня, резкий и нетерпеливый.

– Подожди. Ты не можешь надеть это, – он кивнул на шелковое платье на кресле, – поверх того, в чем ты есть. Ты же вся в… – он не договорил, лишь брезгливо сморщился. – В моих покоях есть ванна. За ширмой.

Он махнул рукой в сторону дальнего угла комнаты, где за тонкой ширмой из темного дерева с перламутровыми вставками угадывался какой-то силуэт. Ванна. Я знала, что это такое, только понаслышке. Служанки высшего ранга иногда упоминали, как готовили ванны для господ. Это было что-то огромное, как лохань, но из белого, гладкого камня.

– В ней уже есть вода. Теплая, – сказал он, и в его голосе прозвучало странное сочетание: привычная повелительность, но и едва уловимая, уставшая нотка заботы. Как если бы он инструктировал лошадь перед выездом. – Ты можешь помыться сама? Или тебе нужна… помощь?

Последние слова он произнес с явным сомнением, глядя на меня так, будто я была не человеком, а запуганным зверьком, к которому не знаешь, как подступиться. В его вопросе не было ничего непристойного, только практическая озадаченность. Справится ли это создание с такой сложной задачей, как самостоятельное мытье? У меня сжалось сердце от жгучего стыда.

Я закивала, слишком быстро, почти судорожно. Да, да, я могу. Я умею мыться. У нас внизу, в каморках для прислуги, была общая бочка с холодной водой и жесткие мочалки из коры. Это был болезненный, быстрый ритуал раз в неделю. Но я умела.

– Хорошо, – он повернулся к столу, отвлекаясь на бумаги, давая мне призрачную иллюзию уединения. – У нас остался час. Ровно. И мы уезжаем. Так что поторапливайся.

Час. Я метнулась к ширме, спотыкаясь о собственные ноги.

За резной деревянной панелью открылось небольшое пространство, выложенное изразцами с синими узорами. И там стояла она. Не лохань, а произведение искусства. Ванна была выточена из цельного куска молочно-белого камня, который на ощупь казался теплым и гладким. Она была такой огромной, что я могла бы в ней утонуть с головой. Вода в ней действительно была чистейшая, чуть дымящаяся, с легким ароматом хвои. Рядом на низком столике лежали куски мыла цвета слоновой кости, пушистые полотенца, больше и мягче любого одеяла, что я видела, и даже маленькая губка из морской травы.

Я застыла на пороге, пораженная. Это было не для мытья. Это было для ритуала, о котором я не имела понятия.

Я лихорадочно начала срывать с себя одежду. Платье, от которого пахло сыростью. Куски ткани, которые сложно было назвать исподним. Всё это падало на изразцовый пол бесформенными, жалкими грудами. Я стояла перед этой царственной ванной голой, дрожа от холода и смущения, чувствуя себя невиданным, гадким существом, вторгшимся в святилище. Моя кожа под лохмотьями была бледной, почти прозрачной, с синяками старыми и новыми на ребрах и плечах, со следами плетки на спине. Я была костлявой, недоразвитой, как цыпленок без перьев.

Я зажмурилась и шагнула в воду.

Теплота обняла меня с головокружительной, почти болезненной нежностью. Я не помнила, когда последний раз была по-настоящему в теплой воде. Она приняла моё грязное тело безропотно. Я опустилась на дно, чувствуя, как камень мягко поддерживает спину, и на мгновение позволила себе просто закрыть глаза. Это была роскошь, за которую, казалось, придется заплатить жизнью. Но хотя бы этот миг… этот миг был мой.

Потом инстинкт выживания взял верх. Я схватила мыло. Оно скользило в руках, пахло небесами и лавандовыми лугами, запахами, о которых я только слышала в историях Бэтти. Я терла им кожу, с ожесточением, пытаясь стереть не только грязь, но и запах страха, и память об ударах, и само ощущение того, чем я была. Грязь сходила, оставляя на поверхности воды сероватые разводы. Я мылилась снова и снова, пока кожа не начала скрипеть и не покраснела.

Волосы, тусклые и спутанные, я попыталась намылить тем же мылом. Вода в ванне постепенно мутнела, становясь свидетельством моего прежнего существования. Я смотрела на эту воду и думала: вот он, прах моей жизни. Смывается в канализацию замка.

Время летело неумолимо. Я выскочила из остывающей воды, схватила полотенце. Оно было таким большим и мягким, что я могла завернуться в него с головой. Я вытерлась, стараясь не думать о том, что могу оставить следы на этой белизне. Хотя я и отмылась так, как никогда прежде. Потом наступила очередь платья.

Я подошла к креслу, почти благоговейно дотронувшись до ткани. Шёлк был холодным и скользким, как вода, но куда тоньше. Я никогда не держала в руках ничего подобного. Я попыталась понять, как это надеть. У него не было привычных завязок спереди, только какая-то сложная система шнуровки сзади и множество мелких пуговиц. Паника снова подступила к горлу. Я безуспешно пыталась натянуть его через голову, запуталась в складках, чувствуя, как драгоценная ткань вот-вот порвется под моими неумелыми руками.

– Ты утопилась там что ли? – Раздался голос принца из-за ширмы, и в следующее мгновение он вошел.

Я вскрикнула, судорожно прижимая полотенце к груди и беспомощно держа в другой руке ком шёлка. Он увидел меня вымытую, с мокрыми, спутанными волосами, красную от смущения и усилий, и его лицо выразило скорее досаду, чем одобрение.

– О, пустошь. Конечно, сама не справишься, – пробормотал он. – Давай сюда.

Он не стал церемониться. Ловко выхватил у меня платье, встряхнул его, и коротко приказал:

– Брось это тряпье. Руки вверх.

Я, покорная и оглушенная, уронила полотенце. Мне было не до стыда. Стыд был для тех, у кого есть достоинство. У меня его не было. Я стояла перед ним голая, дрожа, пока его быстрые, умелые пальцы управлялись со шнуровкой и пуговицами. Он касался меня только тканью, его движения были безличны и эффективны, как у всадника, седлающего лошадь. Он тянул, поправлял, завязывал. Он стоял так близко что я уловила аромат. От принца пахло свежестью и яблоками. Очень приятно.

– Волосы, – отчеканил он, закончив. – Придется убрать. Вытри-ка их хорошенько полотенцем.

Я повинуюсь, а затем он подошел к туалетному столику, схватил щетку с серебряной спинкой и несколько шпилек. Подозвал меня. Я подошла, глядя в большое зеркало. И замерла.

В зеркале стояла незнакомка. Тонкое, бледное лицо с огромными испуганными глазами цвета корицы. И платье… Платье было волшебством. Оно падало мягкими складками, подчеркивая тощие плечи и узкую талию, которых я у себя не замечала. Цвет ночи делал кожу фарфоровой, а золотистые нити мерцали при свете свечей, как звезды. Это была не я. Это была кукла. Красивая, хрупкая, безвольная кукла в дорогой одежде.

– Не пялься, времени нет, – рявкнул он, и грубо начал расчесывать мои мокрые волосы, дергая щёткой по спутанным прядям. Больно. Но я молчала. Он собрал волосы в сложную, на его взгляд простую, а на мой невообразимо замысловатую прическу, закалывая шпильками. Все заняло у него минуты три.

Потом он отступил на шаг, окинул меня критическим взглядом.

– Лицо бледное, но у Элеонор оно было таким же. Худобу можно списать на волнение перед свадьбой. Рост… почти совпадает. Глаза… карие. Сойдет, – он говорил сам с собой, оценивая товар. – Постой ровно. Не сутулься. Дыши. Да, просто дыши. Не забывай это делать.

Он снова вышел из-за ширмы. Я слышала, как он что-то передвигает, звякает металлом. Я стояла, глядя на свое отражение, пытаясь заставить себя дышать, как он велел. В груди было пусто и холодно, несмотря на теплое платье.

Через минуту он вернулся. В руках у него были туфли. Изящные, бархатные, на небольшом каблучке. И плащ с капюшоном, тяжелый, из темно-синего тяжелого бархата, подбитый теплой тканью.

– Надень, – бросил он туфли мне под ноги. Они оказались чуть велики, но терпимо. Плащ он накинул на меня сам, запахнул, натянул капюшон так, чтобы он скрывал половину лица. – Это на улицу. Пока не выйдем за пределы замка, ты не должна светиться.

Потом он взял меня за подбородок, грубо приподнял моё лицо. Его стальные глаза впились в мои.

– Слушай внимательно, Эллис. Сейчас мы выходим. Ты – леди Элеонор. Ты устала, ты хочешь спать, ты немного не в себе после пира и предсвадебного волнения. Ты не говоришь ни с кем. Только со мной. И то односложно. Киваешь, качаешь головой. Ты меня поняла?

Я кивнула, чувствуя, как каменеют мышцы шеи.

– Хорошая мышь, – усмехнулся он без радости. Он оглядел комнату, потушил несколько свечей, оставив только один светильник. Затем взял меня за локоть, его пальцы сжали мою руку через ткань плаща, твердо, не оставляя выбора. – Пора.

Он повел меня к потайной двери в стене, которую я раньше не замечала, она была скрыта гобеленом. Дверь открылась бесшумно, показывая темный, узкий проход, пахнущий сыростью.

– И ещё одно, – он заставил меня остановиться, уже на пороге темноты. Его голос стал тихим, но от этого ещё более весомым. – Если ты сейчас сбежишь, или выдашь нас, или сделаешь что-то глупое, твоя сестра Лора ответит. Поняла? Её судьба теперь в твоих руках. Вернее, в твоем послушании.

Ледяная игла пронзила мне грудь. Лора. Он узнал о Лоре. Конечно, узнал. Он дал задание Грегори узнать обо мне, и сделать так чтобы никто и не заметил мою пропажу.

Я снова кивнула, на этот раз с такой силой, что чуть не сломала шею. Страх за себя сменился абсолютным, животным ужасом за неё. Принц накинул на меня цепь, как только позвал войти в его покои. И только что защелкнул замок.

– Тогда пошли, – сказал принц Каэл и толкнул меня в темноту потайного хода. Дверь закрылась за нами, отсекая последний отсвет знакомого мира.

Мы шли по узкой, холодной лестнице, вниз. Я спотыкалась о непривычные каблуки, он крепко держал меня за локоть, не давая упасть. Где-то внизу, у выхода, должны были ждать стражники. И лошади. И целый мир, в котором мне предстояло быть кем-то другим.

Я была больше не Эллис. Я была прахом, одетым в шелка.

Глава 6.

* Прах *

Холодный, предрассветный воздух ударил по лицу, пробиваясь сквозь ткань капюшона. Он пах не сыростью коридоров и не щелоком, а свободой. Острым запахом скошенной травы, лошадиной сбруи и далекого дыма. Я втянула его в легкие, и он обжег, такой чистый, такой огромный.

Мы стояли в маленьком, закрытом дворике, куда вывел потайной ход. Здесь, в тени высокой крепостной стены, уже ждала карета. Парадная золоченая, запряженная парой рослых гнедых лошадей. Они переступали с ноги на ногу, выпуская клубы пара в холодный воздух. Рядом, неподвижный, как часть пейзажа, стоял Грегори. В полном боевом облачении, его шрам при тусклом свете факела казался ещё глубже.

– Ваша светлость, – его голос был тихим, но отчетливым в утренней тишине. – Всё готово. С вами поедут Маркус и Вильям. Проверенные люди. Они будут сопровождать карету.

Принц кивнул, его взгляд бегло скользнул по двум стражникам, уже сидевшим верхом на конях неподалеку. Они были в дорожных плащах, лица скрыты капюшонами. Ничего не выдавало в них членов королевской гвардии. Просто вооруженные всадники.

– Хорошо. В путь.

И тут принц замер. Его взгляд метнулся к арке, ведущей из главного двора. Я последовала за его взглядом и почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Из-под арки вышла она. Неспешной, величественной походкой, в сопровождении одной-единственной фрейлины со светильником. Королева.

Она была облачена в темный, почти черный бархат, отороченный горностаем. Её волосы, седые как иней, были убраны в строгую, но безупречную прическу. На лице не было и тени сна. Только холодная, всевидящая мудрость. Она шла прямо к нам.

Паника, острая и слепая, ударила мне в виски. Я инстинктивно вжала голову в плечи, пытаясь скрыться в глубине капюшона. Пальцы в тонких перчатках судорожно сжали край плаща.

Принц не дрогнул. Но его рука, лежавшая на моем локте, на мгновение сжалась так, что я чуть не вскрикнула от боли. Потом его движения стали плавными, почти нежными. Он повернулся ко мне, закрывая своим телом от приближающейся матери. Его пальцы коснулись моего лица чуть отодвигая ткань капюшона, жест, полный мнимой заботы и реального, железного приказа. Он оказался так близко, что, клянусь, я почувствовала жар его дыхания у своего уха.

– Живо, – прошептал он так тихо, что я скорее угадала по движению губ. – В карету. Сейчас.

Я не спорила. Способность спорить у меня отняли годы назад. Я рванулась к зеву кареты, подхваченная его сильной рукой. Неуклюже, спотыкаясь о подол платья и непривычные каблуки, я ввалилась внутрь. Темнота, запах кожи и старого дерева. Я отползла в самый дальний угол, на мягкое сиденье, и замерла, прижавшись спиной к стенке.

Снаружи послышались голоса. Голос королевы был низким, мелодичным, но каждый звук в нем был чётким и пронзительным.

– Дорогой сын, – сказала она, и в её голосе звучала усталая снисходительность. – Я понимаю твоё желание… улизнуть со своей невестой. Порыв молодости, страсти. Но, милый, сейчас это более чем некстати. Неприлично. Тем более, свадьба ещё не состоялась. Что скажут при дворе? Что подумают вассалы?

Я зажмурилась, представляя её величественный взгляд, который, казалось, видел всё. Увидит ли она сквозь дерево и ткань, что внутри не леди Элеонор, а переодетая мышь?

Голос принца в ответ прозвучал непринужденно, даже игриво. В нём появились те бархатные, теплые нотки, которые я слышала, когда он смеялся надо мной.

– Матушка, ну что ты, – засмеялся он. – Чувства, знаешь ли, невозможно уложить в расписание церемониймейстера. Так уж вышло, что моя невестушка само совершенство. И мне невтерпеж провести с ней хоть немного времени наедине, без сотни глаз и ушей. Мы скоро вернемся! Клянусь тебе. И сыграем такую пышную свадьбу, что весь Лоск будет слагать легенды и сочинять баллады о ней ещё сто лет.

Он говорил так убедительно, с такой легкой, юношеской восторженностью, что я на мгновение почти поверила ему сама. Это был актер. Великолепный актер.

Наступила короткая пауза. Я представила, как королева изучает его лицо, ищя ложь в глазах собственного сына.

– Ах, Каэл, – наконец вздохнула она, и в её голосе вдруг прорвалась самая настоящая, неподдельная нежность. – Ты такой романтик. Ладно. Пусть ваше маленькое приключение станет началом вашей истории. Да благословит вас Озон и дарует безопасную дорогу.

– Спасибо, матушка.

Послышался звук поцелуя, легкое прикосновение щеки к щеке. Потом шаги, удаляющиеся по камню мостовой. Я выдохнула, не осознавая, что задерживала дыхание.

Дверца кареты открылась, впуская внутрь серый свет наступающего утра и струю холодного воздуха. Принц вскочил внутрь, тяжело опустился на сиденье напротив меня и захлопнул дверь. По деревянной стенке раздался условный стук – сигнал к отправке. Карета дернулась с места, колеса заскрипели по булыжникам. Мы тронулись.

В полумраке кареты его лицо казалось вырезанным из мрамора. Вся игривость, все тепло мгновенно испарились. Он откинулся на спинку, закрыл глаза, проведя рукой по лицу. Он выглядел смертельно уставшим.

А я… я сидела, закутанная в плащ, и не могла думать ни о чем, кроме одного. Моё лицо, там, где он коснулся его пальцами… оно горело. Но не от грубости. От того, как он это сделал. Это было прикосновение. Мужское прикосновение. Первое в моей жизни.

Он коснулся меня. Он прикрыл меня собой. Он шептал мне в ухо. Он…

Это был спектакль. Жест для посторонних глаз, часть маскировки. Но его губы, холодные от утреннего воздуха, на мгновение коснулись моего виска, когда он наклонялся, чтобы прошептать. И этот мимолетный контакт взорвался у меня в сознании, как солнечный удар.

Я никогда не чувствовала ничего подобного. Никогда так близко не ощущала чужого тепла, чужого дыхания. У служанок иногда болтали о поцелуях, о ласках стражников в тёмных углах. Для меня это были такие же сказки, как истории Бэтти о морях. А теперь это случилось. Со мной. И сделал это принц.

Стыд вспыхнул во мне следом за смятением. Какая же я дура. Глупая, нищая мышь, которой бросили крошку внимания, и она уже дрожит от несуществующего чувства. Он спас не меня. Он спасал свою шкуру, свой трон. Я была просто удобной пешкой в его игре. Пешкой, которую только что поставили под удар королевы.

Он открыл глаза. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь занавески на окнах, его стальные глаза казались тёмными, почти чёрными. Он смотрел на меня, не видя. Потом его взгляд сфокусировался.

– Сними плащ, – сказал он без предисловий. – И капюшон. Теперь можно. Нас не должны видеть извне, но сидеть в этом мешке до первого привала глупо.

Я молча, дрожащими руками, расстегнула застежку и стянула с себя тяжелую ткань. Шёлк платья зашелестел в темноте. Я сбросила капюшон. Холодный воздух коснулся шеи, заставив вздрогнуть.

Он окинул меня оценивающим взглядом, как в своих покоях.

– Неплохо, – пробормотал он, больше для себя. – Сойдет. Главное, не открывай рот без крайней необходимости. И запомни: ты Элеонор. Ты моя невеста. Ты капризна, немного задумчива и очень устала от вчерашнего пира. Вся твоя энергия ушла на то, чтобы уговорить меня на эту поездку. Поэтому сейчас ты молчишь и отдыхаешь. Понятно?

Я кивнула, снова глядя в пол кареты. Ковер здесь был тонким, но чистым.

– Хорошо, – он вздохнул и снова закрыл глаза. – Теперь спи. Или делай вид, что спишь. Дорога долгая.

Карета покачивалась, подпрыгивала на ухабах. Сквозь щели в занавесках пробивались полоски света. Рассвет. Настоящий рассвет, который я встречала, отмывая полы, уже много лет.

Я сидела, не смея пошевелиться, и слушала, как за стенкой цокают копыта коней стражников, как скрипят колеса. Мы покидали замок. Мы покидали Лору. Мы покидали Бэтти. Мы покидали всё, что я знала.

А на моем виске, под грудой спутанных мыслей и страха, всё ещё горело призрачное пятно. Пятно от мимолетного прикосновения.

И я понимала, что это самое опасное из всего, что со мной произошло за эту безумную ночь.

Глава 7.

* Прах *

Мозг отказывался собирать мысли воедино. Они отскакивали, как сухие горошины от каменного пола, звонкие, пустые, бессмысленные.

Куда мы едем? Зачем он взял именно меня? Что будет, когда я перестану быть нужной? Жива ли Лора? Догадалась ли Бэтти? Кто помоет галерею?

Последний вопрос был самым абсурдным и оттого самым назойливым. Кто-то же должен драить полы. Хозяйка, наверное, в ярости, что одна из её «бракованных» исчезла. Наверняка думает, что я сбежала, и уже готовит плеть для Лоры, чтобы выбить правду.

Я не имела права задавать вопросы. Это было ясно как день. Я была вещью. Вещью, которую взяли в дорогу, как дорожный сундук или запасное колесо. Молчаливой, покорной, временной вещью.

Я пересчитала всех, кто был в этой авантюре, помимо нас двоих. Два стражника Маркус и Вильям. Тени на конях, призванные охранять и молчать. Кучер, невидимая спина на облучке. И ещё один человек, которого я заметила в суматохе посадки – носильщик, ехавший на облучке рядом с кучером, но его я не разглядела. Четыре пары глаз, которые видели, как «леди Элеонор» села в карету. Четыре потенциальных свидетеля, которых, вероятно, тоже придется как-то устранить, когда спектакль закончится. Или которые были куплены Грегори настолько, что молчание для них важнее жизни.

А я? Я была никем. Пылью, которую на время поместили в бархатную шкатулку. Ирония ситуации была в том, что эта пыль сейчас находилась рядом с самым главным человеком в Королевстве Лоска. Будущим королем, помазанником, носителем магии стихий, о которой шепталась Бэтти. Интересно какой стихией обладает принц?

Это была случайность. Глупая, нелепая, трагическая случайность. Я не была особенной. Во мне не таилось скрытых талантов, как у героинь из сказок Бэтти. Я не могла предсказывать будущее, говорить с животными или прясть золото из соломы. Я была пустой. Пустой сосуд, который можно наполнить любой ложью. И его наполнили именем Элеонор, шелками, историей о влюбленности.

И все же… несмотря на страх, на леденящее предчувствие гибели, внутри что-то ёкало. Что-то упрямое и глупое. Я отправлялась в путешествие.

Не в коридоре от западного крыла к восточному. А в настоящее. За стены. Я увижу не стрельчатые окна, а, возможно, настоящие леса. Услышу не звон бокалов, а пение незнакомых птиц. Даже если это будет последнее, что я увижу в жизни.

Усталость, накопленная за бессонную ночь, навалилась на меня тяжким грузом. Адреналин от смены событий всё ещё гулял по венам, но тело требовало своё. Глаза слипались. Покачивание кареты стало убаюкивающим ритмом. Я боролась со сном, боясь расслабиться, боясь выдать себя храпом или неловким движением. Но в конце концов темнота за веками победила. Я провалилась в тяжелый, беспокойный сон, где полы были бесконечными, а принц смотрел на меня ледяными глазами и приказывал мыть их снова и снова.

Я проснулась от резкого толчка, колесо наехало на камень. Свет в карете изменился. Стал более рассеянным, белесым. Я осторожно приоткрыла глаза.

Принц спал.

Он откинулся в углу, его голова в такт качке слегка покачивалась. Свет, пробивавшийся сквозь занавески, падал на него мягкими пятнами. И я позволила себе наглость. Ту самую, за которую в другом месте и в другое время мне бы вырвали глаза. Я стала его разглядывать.

Вблизи, без маски холодного расчета или игривой небрежности, он казался… молодым. Просто молодым человеком. Его золотые волосы, рассыпались по плечам мягкими, беспорядочными локонами. Длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. Губы, обычно поджатые в твердую складку, были слегка приоткрыты. Он дышал ровно, но глубоко. Его веки слегка вздрагивали, он видел сны.

Какие сны? – подумала я. О троне? О потерянной невесте? Или, может быть, о чем-то своем, простом и человеческом? О том, чтобы не быть принцем хотя бы во сне?

Он был прекрасен. Неприлично, несправедливо прекрасен. Как статуя бога, которую случайно наделили теплотой и дыханием. Эта красота была частью его власти, таким же оружием, как магия его рода. Она ослепляла, обезоруживала, заставляла забыть, что за ней может скрываться лед.

Я вспомнила его слова королеве. Такая нежная забота, такая пылкая страсть к невесте. Он играл. Конечно, играл. Но… а если нет? А если он и правда волнуется об Элеонор? Победительнице отбора, той, кого выбрало само королевство, благословил Великий Озон. Может, под этой маской расчета бьется растерянное, испуганное сердце? Может, его больше заботит она, чем трон?

Но тут же внутренний голос, вышколенный годами выживания, язвительно хмыкнул. Глупая мышь. Ты смотришь на волка и думаешь, что он переживает за потерянную овцу. Он переживает, что останется голодным. Трон – это его плоть и кровь. Элеонор всего лишь необходимый атрибут, ключ к нему. А ты… ты грязная тряпка, которой временно прикрыли брешь.

Он пошевелился во сне, и я мгновенно отпрянула в свой угол, зажмурилась, сделала вид, что сплю. Сердце бешено колотилось. Через щель ресниц я видела, как он потянулся, провел рукой по лицу, но не проснулся.

Карета ехала уже несколько часов. За окном прохладно. Я чувствовала холодок, пробивавшийся сквозь щели. Скоро зима. Первый снег. Иногда мы играли с Лорой в снежки, когда ненадолго сбегали из-под строгого взора хозяйки.

Куда мы едем? На север? На восток? В горы? К морю? Он ни слова не сказал о маршруте. Мне не положено знать.

Он проснется, мы проедем ещё достаточно, чтобы скрыться с глаз королевства, уйти в какую-нибудь глушь. И там… там он прикажет. Стражникам. Или просто кучеру. «Выкиньте это». Как мешок с мусором. А на улице будет холодно. Пойдет первый снег. И я замерзну в этом шелковом платье, таком тонком, таком бесполезном против настоящего холода. Или они прикончат меня быстрее, чтобы не мучилась. Бросят у дороги. И никто никогда не узнает, куда делась поломойка Эллис. Лора будет ждать. Бэтти будет гадать. Хозяйка выместит зло на тех, кто остался.

Эта мысль была настолько ясной, настолько неизбежной, что стала почти успокоением. Я знала свой конец. Не нужно было гадать. Оставалось только ждать, когда он наступит. И попытаться увидеть по дороге что-нибудь красивое. Хоть один настоящий лес. Хоть одну реку. Чтобы было что вспомнить перед тем, как все закончится.

Я снова посмотрела на спящего принца. На его прекрасное, беззащитное во сне лицо.

Я умру раньше, чем ты найдешь свою невесту, – подумала я без злобы, с горькой ясностью. – И ты даже не вспомнишь, как меня звали.

Карета подпрыгнула на очередной кочке, и он открыл глаза.

Сон исчез мгновенно. Его взгляд был ясным, острым, сразу нацеленным на меня. Он увидел, что я бодрствую. Кивнул, не выражая ни удивления, ни интереса.

– Скоро сделаем привал, – сказал он голосом, слегка хриплым от сна. – Выйдешь, прогуляешься. Подышишь воздухом.

– Да, Ваша Светлость, – прошептала я. Вот оно, там то меня и прикончат.

Он нахмурился. Кажется, мое послушание его раздражало.

Он откинул занавеску на своем окне, выглянул наружу. Свет, отразившийся от чего-то белого и яркого, ударил мне в глаза.

– Отлично, – пробормотал он. – Первый снег пошел.