Текст книги "Единственная, кого не выбрали (СИ)"

Автор книги: Стейси Кроу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава 21.

* Бархат *

Дела приняли сквернейший оборот. Хуже, чем я мог предполагать, отправляясь в этот дурацкий романтический побег. Смерть Грегори это не случайность. Это сигнал. Выстрел, означающий начало охоты. И цель – я.

Я всегда знал, что трон вещь скользкая. Отец своим огнем выжигал любые ростки нелояльности, но пепел плохое удобрение для преданности. После его ухода всегда был шанс, что кто-то захочет встряхнуть старую иерархию. Но я ожидал открытых вызовов, интриг в совете, может, даже попытки мятежа какого-нибудь глупого барона. Не этого. Не трусливого удара в спину моему самому верному человеку и не похищения… или побега… моей невесты.

Появление Джерома здесь, в этой заштатной деревушке, двойной знак. С одной стороны, он пришел на помощь. Он мой брат, пусть и паршивец, вечный шутник и сплетник, но кровь есть кровь. Ему я мог доверять в том, что касается семьи. По крайней мере, так я всегда считал. Но теперь… теперь каждый шаг нужно перепроверять. Кто убил Грегори? Кто мог подобраться так близко к главе королевской стражи? Тот, кто имел доступ. Тот, кого Грегори не стал бы опасаться. Мысль ядовитой змеей заползает в мозг, но я отгоняю её. Пока. Нет доказательств. Только подозрения. И они слишком страшны, чтобы в них поверить сразу.

Элеонор. Трусиха. Пустая, испуганная кукла. У неё не хватило бы духу организовать такой побег в одиночку. Её подтолкнули. Или увезли силой. И если увезли… зачем? Чтобы сорвать свадьбу? Чтобы ослабить мою позицию как наследника? Или чтобы иметь рычаг давления на меня? Королевство Зимы… Почему именно туда? Почему Грегори был так уверен в этом направлении? У него были свои источники, свои шпионы. Кто-то дал ему наводку. Верную? Или ложную, чтобы заманить меня в ловушку подальше от дома?

Слишком много вопросов. И ответы на них лежат там, за этими синими горами, в царстве вечного холода. Я доберусь до них. И когда доберусь… вода найдет всё щели. Всё тайное станет явным.

Мой взгляд невольно отвлекается от мрачных мыслей и падает на неё. На Эллис. Она сидит напротив, прижавшись в угол, её глаза закрыты. Но она не спит. Я вижу, как под тонкими веками бегают зрачки, как слегка дрожат ресницы. Она не такая, как была в первые часы. Тот животный, парализующий страх ушел. Его сменила настороженная ясность, и отчаянная решимость. Она побывала на краю и не упала. Более того – она нанесла удар. Неумелый, отчаянный, но смертельный.

Я задерживаю взгляд на её лице. На удивительно ровных, аккуратно очерченных губах. Они бледные, слегка припухшие, но в них есть… некая чистота линий. Её черты, которые я сначала счел просто невыразительными, на самом деле тонкие. Хрупкие. В ней нет грубой простоты, присущей тем, кто с детства тяжко трудится на солнце и ветру. Она похожа на растение, выросшее в темноте, – бледное, хрупкое, но удивительно живучее.

Она красивая. Не в том показном, выхолощенном смысле, как придворные дамы. Её красота тихая, незаметная, как узор на морозном стекле. И она не так проста, как я думал. За покорностью, за страхом скрывается стальная жилка. Она убила, чтобы защитить мой беспомощный сон. Не каждый солдат на это способен в первый раз.

Я сам не знаю, почему настоял, чтобы она ехала со мной. Часть разума настаивает на логике: она свидетель, её надо держать близко. Она часть легенды, которую мы поддерживаем. Но была и другая причина, смутная, инстинктивная. Джером смотрел на неё с тем же холодным, оценивающим интересом, с каким смотрит кот на мышку, которая внезапно выросла и начала шипеть. Я не доверяю этому взгляду. Не доверяю его внезапной, показной заботе о её безопасности. Он что-то замышляет. Или знает что-то, чего не знаю я.

Пусть лучше она будет здесь. Под моим наблюдением. В тепле, которое я создаю. В относительной безопасности моей кареты.

До Зимы осталось совсем немного. К утру мы будем на границе. А там… там нас примут. Должны принять. Королевство Зимы не враг Лоску. У нас договор. Торговые соглашения. Нападение на королевскую особу на их территории будет прямым объявлением войны. Даже те, кто охотится за мной, не рискнут на такое. По крайней мере, открыто. Значит, у нас будет передышка. Время, чтобы найти след Элеонор. Время, чтобы понять, что происходит.

Я чувствую прилив сил. Глубокий, восстанавливающий сон в пещере, хоть и был омрачен неприятным инцидентом, сделал своё дело. Каждый месяц мне необходимо такое погружение – не просто отдых, а перезарядка самой сути моей магии. Без этого я истощаюсь, контроль над водой становится вялым, ненадежным. Но сейчас… сейчас я чувствую её повсюду. Водяные жилы глубоко под землей, потоки в далеких реках, влагу в самом воздухе. Она отзывается на мой зов, готовая подняться, застыть, обрушиться. Я полон энергии. Я готов.

Я смотрю на Эллис. Она открыла глаза. Они похожи на карамельные пирожные, такого же насыщенного цвета. Они встречаются с моими, и в них нет прежнего рабского страха. Есть вопрос. Осторожность.

– Скоро будем на месте, – говорю я, нарушая тишину. Мой голос звучит ровно, уверенно. – В Зиме тебе будет безопасно. Оставайся рядом со мной. Не отходи.

– Да, ваша светлость, – тихо отвечает она. И в этом простом слове, сказанном без тени подобострастия, есть что-то, что заставляет моё сердце сделать странный, неупорядоченный удар.

– И ещё.... – Это решение пришло ко мне спонтанно, но совершенно логично. – Я представлю тебя при дворе как свою фаворитку.

Бонусная глава Hot!!!

Дорогие читатели, эта глава одна из самых мрачных в истории персонажа. В ней нет романтики или приукрашивания.

Предупреждаю: в тексте присутствуют откровенные и деструктивные сексуальные сцены, жестокость, психологическое насилие и смерть.

Если эти темы могут вас задеть, прошу отнестись к чтению с осторожностью или пропустить эту часть. Содержание предназначено для взрослой аудитории.

* Джером *

Три года назад

*

День выдался утомительным. Ужин с семьей – вечная пытка. Каэл, как всегда, был мрачен и отстранён, словно пережёвывал не дичь, а собственные великие мысли о будущем королевства. Я пустил пару стрел в его сторону, насчёт его недавней ссоры с отцом. Он лишь холодно покосился, а матушка сделала мне незаметный, но жёсткий знак под столом. «Хватит, Джером». Всегда «хватит, Джером». Никогда «хватит, Каэл».

Отец после трапезы задержал меня. Повелел сопровождать в библиотеку. «Послушай, как я буду говорить с послом из Степи, сын. Учись». Я учился. Учился, как он, не повышая голоса, ломал волю человека. Эффективно. Скучно до зевоты. Во всём отце, в его грубых манерах, в его безразличии ко всему, кроме власти и силы, была какая-то унылая, предсказуемая прямота. Как удар кулаком по столу. Шумно, властно, но без изящества.

Мне нужно было изящество. Или хотя бы его иллюзию.

Поэтому я отправился в «Бархатные грёзы», самое дорогое и самое дискретное заведение в городе. Там пахло не дешёвыми духами и потом, а сандалом, воском и деньгами. Там у меня была своя комната. Постоянная. Хозяйка, мадам Люсьен, встретила меня не раболепной улыбкой, а почтительным поклоном, как важного клиента. Мне это нравилось. Здесь я был не «младшим принцем». Здесь я был господином Жераром, щедрым молодым аристократом с изысканным вкусом.

– У нас для вас кое-что новенькое, месье Жерар, – сказала Люсьен, и в её глазах мерцало понимание. Она знала, что я был привередлив. Что мне надоедало однообразие. Что мне нужно было не просто тело, а… спектакль. Вызов.

Она привела пятерых.

Первая – высокая блондинка, холодная, как статуя из мрамора. Слишком похожа на придворных дам, которых я видел каждый день. Скучно.

Вторая – пышная брюнетка с томным взглядом. Слишком очевидно, слишком старательно. Предсказуемо.

Третья – худенькая, с короткими тёмными волосами и дерзкой усмешкой. Возможно, интересно, но в тот день мне было не до дерзости.

Четвёртая – экзотика, с кожей цвета тёмного мёда и чёрными, как смоль, волосами. Красиво. Но чуждо. В тот день я хотел чего-то… родственного по духу. Или того, что я мог счесть таковым.

И пятая.

Рыжая.

Не огненно-рыжая, а цвета осеннего дуба, с медными и золотыми искорками в волосах, уложенных в простую, но небрежно-изящную причёску. Она не смотрела на меня вызывающе. Её взгляд был опущен, но в этой скромности не было трусости. Была… неуверенность. Новизна. Она была одета в сорочку из тончайшего кремового шёлка. Через ткань просвечивали очертания её тела, нежные, неидеальные, живые. Соски, будто две спелые ягоды, темнели под шелком. Она стояла, чуть отставив одну ногу, и эта поза была неестественна, как будто её только что поставили так и сказали «не двигайся». То, что надо. Мне не нужна была профессионалка.

Внутри разгорелось любопытство. Желание не получить услугу, а раскрыть. Научить. Испортить? Нет, скорее, наполнить своими желаниями, своей волей.

– Скажи своё имя, – сказал я, подходя.

Она вздрогнула, подняла глаза. Они были зелёные. Цвета лесного мха после дождя.

– Мирабелла, – её голос был тихим, мелодичным, с лёгкой хрипотцой. Она проговаривала имя, будто впервые слышала его от себя.

– Она, – кивнул я хозяйке, не отрывая глаз от Мирабеллы. Взял её за руку. Кожа была прохладной, пальцы тонкими. Она не сопротивлялась, но и не сжимала мою руку в ответ. Она просто позволяла вести себя.

Моя комната. Не бордельная клетка, а почти что будуар. Тяжёлые портьеры, низкий диван, кресло, мягкий ковёр. Я сбросил в сторону парадный камзол, чувствуя, как вместе с ним спадало напряжение дня. Усталость, приятная, тяжёлая, разливалась по мышцам. Я опустился в кресло.

– Милая, – сказал я, откидываясь на спинку. – Потанцуй для меня.

В её глазах мелькнула паника. Чистая, неподдельная. Она не умела. Она не знала, как. Прекрасно.

– Я… я не очень хорошо… – начала она.

– Я не просил хорошо. Я просил танцевать, – мой голос был мягок, но в нём звучала непреклонность. Приказ, замаскированный под просьбу.

И она начала. Сначала движения были угловатыми, робкими. Она не знала, куда деть руки, как повернуться. Но потом, видимо, отчаявшись, она просто закрыла глаза. И её тело, будто вспоминая что-то давно забытое, начало двигаться само. Плечи плавно описывали круги, бёдра совершали лёгкие, волнообразные движения. Шёлковая сорочка трепетала, прилипая к влажной от нервов коже, обрисовывая каждую выпуклость, каждую впадину. Она не была похожа на куртизанку. Это был танец нимфы, вышедшей из леса и ещё не знающей, что на неё смотрят. Невинный и оттого невероятно соблазнительный.

Жар разлился у меня внизу живота. Усталость уходила, сменяясь острым, живым интересом.

– Прекрасно, – прошептал я. – А теперь подойди сюда.

Она остановилась, открыла глаза. В них теснился страх наряду с облегчением. Она думала, что первое испытание позади?

– Я хочу, чтобы ты раздела меня, красавица. Сделай это медленно.

Она приблизилась на цыпочках. Её пальцы, холодные, дрожа, нашли шнуровку на моих ботинках. Она опустилась на колени, и вид её, склонившейся у моих ног в этом полупрозрачном шёлке, заставлял сердце биться чаще. Она сняла ботинки, аккуратно поставила их в сторону. Её движения обретали какую-то странную, сосредоточенную грацию. Камзол, с его десятком мелких пуговиц, требовал терпения. Она справилась, её дыхание тепло касалось моей шеи.

– Ты делаешь это впервые, – констатировал я, не вопросом, а утверждением.

Она молча кивнула, снимая с меня камзол. Потом штаны. Её щёки горели румянцем, но она не отворачивалась. В её покорности не было унижения. Скорее преданность делу. Как будто она решила выполнить эту задачу лучше всех на свете.

И тогда она начала целовать.

Сначала мои ноги. Её губы, мягкие и неуверенные, касались кожи у лодыжки. Потом поднимались выше, по икре. Каждое прикосновение было лёгким, как перо, и оттого сводило с ума. Она целовала внутреннюю сторону бёдер, и я слышал, как сдерживаю стон. Её волосы, цвета осеннего дуба, рассыпались по моим ногам. Она перешла к рукам, целуя ладони, запястья, внутреннюю сторону локтя. Её движения были лишены похоти профессионалки. В них была лишь невинность, которая возбуждала в тысячу раз сильнее.

Я таял. Блаженно, полностью. Весь день, весь этот фарс при дворе, холодность Каэла, тяжеловесность отца – всё это растворялось под прикосновениями этой девушки, которая, казалось, и сама не понимала, какую власть обретала.

– Мирабелла, – мой голос был хриплым. – Ты чудесная ученица. Но урок только начинается. Я хочу, чтобы ты сделала мне хорошо. Ты понимаешь, о чём я?

Она замерла на мгновение, её зелёные глаза широко смотрели на меня. Она понимала. Кивнула, едва заметно. И опустила голову ниже.

Её первые прикосновения там, где я жаждал, были неумелыми, робкими. Она словно боялась сделать больно или совершить ошибку.

– Не бойся, моя прелесть, – сказал я, проводя рукой по её волосам. – Ртом… Да, вот так. Медленнее. Озон, да… Ты от природы талантлива.

Она старалась. Искренне, от всей души. Её неопытность не раздражала, а, наоборот, пленяла. Каждым движением, каждым сдержанным звуком она отдавала себя под моё полное руководство. Я шептал ей пошлые, ободряющие фразы, наблюдая, как от них заливались краской её уши и шея.

– Вот так, красавица… Глубже, не бойся. Ты делаешь это так, будто родилась для этого… Да, моя хорошая девочка, именно так…

Это была не просто физическая разрядка. Это был триумф. Абсолютный контроль над другим существом, который давался не силой или статусом, а умением найти ту самую, единственную струнку – неуверенности, желания угодить, жажды одобрения – и играть на ней, создавая музыку полного подчинения.

Она закончила, и в её движениях была та же робкая старательность, что и во всём остальном. Она вытерла губы, её взгляд искал одобрения, а поза – прощения за возможные ошибки.

Я смотрел на неё, чувствуя, как волна удовольствия отступает, оставляя после себя не опустошение, а… предвкушение. Первый акт был прелюдией. Введение в курс дела. Теперь начиналось настоящее.

– На этом ещё не конец, Мирабелла, – сказал я, и мой голос прозвучал мягко, но с той интонацией, что не оставляла сомнений. Я провёл рукой по её щеке, зацепил прядь рыжих волос. – Ты была очень старательна. А теперь я хочу поблагодарить тебя.

Она смотрела непонимающе, её зелёные глаза отражали свет свечей.

– Встань, – приказал я, поднимаясь с кресла.

Она послушно поднялась, всё в той же полупрозрачной сорочке, которая теперь казалась частью её кожи, вторым, смущённым эпидермисом. Я взял её за плечи, мягко, но не оставляя выбора, и развернул спиной к себе.

– Обопрись о край дивана, – прошептал я ей в ухо, чувствуя, как она вздрагивает от моего дыхания. – И не оглядывайся.

Она повиновалась. Её поза была неловкой, напряжённой. Я видел, как дрожали её бёдра, как судорожно сжимались пальцы на бархатной обивке. Эта абсолютная беззащитность, эта отданная на милость поза… она была восхитительна.

Я не стал торопиться. Опустился на колени позади неё. Мои руки легли на её ягодицы, скользнули под тонкий шёлк сорочки, который я медленно, почти ритуально, задрал к её пояснице. Она застыла, затаив дыхание.

– Расслабься, – сказал я, и мои губы коснулись её копчика, оставив горячий след на прохладной коже. – Я не причиню тебе боли. Совсем наоборот.

Я начал с поцелуев. Медленных, исследующих. Вдоль позвоночника, потом ниже, к мягким округлостям. Она издала тихий, похожий на всхлип звук, когда мои губы коснулись особенно чувствительного места у внутренней стороны бедра. Её тело начало понемногу сдаваться, напряжение уступало место трепету.

– Вот так, – одобрил я. – Ты чудесно пахнешь. Свежестью и… страхом. Но хорошим страхом. Страхом ожидания.

И тогда я перешёл к главному. Я прикоснулся к ней языком. Сначала легко, почти невесомо, просто дав почувствовать тепло и влагу. Она вскрикнула коротко, отрывисто, и тут же закусила губу, чтобы не издавать больше звуков.

– Не молчи, – приказал я, не прерывая движений. – Мне нравится слышать твой голос. Он говорит мне, что тебе нравится.

– М-мне… – её голос сорвался на полуслове, когда я нашёл нужный ритм, более уверенный, более настойчивый. – О… Озон…

– Да? – Спросил я, приподняв голову. – Что «Озон», Мирабелла? Говори.

– Я… я не знаю… – она задыхалась, её пальцы впились в бархат. – Это так… странно…

– Странно хорошо? Или странно плохо? – Я снова взялся за дело, добавив немного давления, заставив её выгнуть спину дугой.

– Х-хорошо! – вырвалось у неё, и в этом слове была неподдельная, шокирующая её саму искренность. – Пожалуйста…

«Пожалуйста». Волшебное слово. Оно означало, что контроль перешёл на новый уровень. Она уже не просто терпела или исполняла приказ. Она просила.

Я дал ей то, о чём она просила. Продолжал, пока её ноги не задрожали, пока её стоны не превратились в сплошной, прерывистый поток нечленораздельных звуков. Я чувствовал, как её тело приближается к краю, и в самый последний момент отстранился.

Она ахнула от неожиданности, от неудовлетворённости, которая была острее любой боли.

– Нет… – простонала она, и в её голосе была детская обида.

– Всё в своё время, моя прелесть, – сказал я, вставая. Моё собственное желание было стальным, неумолимым. Я наслаждался её фрустрацией, этой маленькой, жестокой отсрочкой. Она была моей музыкой, и я дирижировал её телом.

Я прижался к ней сзади, чувствуя, как всё её существо вздрагивает в предвкушении. Одна рука обхватила её за талию, прижимая к себе, другая провела между её ног, снова найдя ту горячую, трепещущую влагу.

– Ты готова? – Прошептал я, проводя головкой члена вдоль её промежности, не входя, просто дразня.

Она кивнула, не в силах вымолвить слова.

– Скажи.

– Я… готова… – выдавила она.

– Готова к чему?

Она замерла, сгорая от стыда и желания.

– К… к вам. Прошу…

Этого было достаточно. Я вошёл в неё. Медленно, преодолевая сопротивление, давая ей привыкнуть к каждому сантиметру. Она вскрикнула – не от боли (я позаботился об этом), а от шока полноты, от сокрушительной реальности происходящего.

И тогда я начал двигаться. Не спеша сначала, длинными, размеренными толчками, заставляя её чувствовать каждое движение изнутри.

– Нравится? – Спросил я, кусая её за мочку уха.

– Д-да… – её ответ был едва слышен.

– Как «да»? Скажи правильно.

Она зажмурилась, её лицо было искажено наслаждением, которое она ещё не умела принимать без стыда.

– Мне… мне очень нравится… – прошептала она, и это прозвучало как самое сокровенное признание.

– Вот и умница, – я ускорил ритм, сменил угол, находя то место, которое заставило её взвыть. – Ты создана для этого. Чувствуешь? Ты принимаешь меня так, будто ждала этого всю жизнь.

Её ответом был бессвязный лепет. Она перестала сдерживаться. Её стоны, её одобрительные всхлипы, её повторяющееся «да, да, пожалуйста, ещё» – всё это лилось прямо в моё ухо, горячее и искреннее. Она забыла о своей новой профессии, о том, что это «работа». Она просто чувствовала.

Я довёл её до второго пика, чувствуя, как её тело сжимается вокруг меня в серии судорожных спазмов. И только тогда позволил себе отпустить вожжи, найдя собственное завершение глубоко внутри неё, с тихим, удовлетворённым стоном, который я подавил, уткнувшись лицом в её рыжие волосы.

Мы замерли так на несколько мгновений, связанные, потные, дышащие в унисон. Её спина была покрыта тонкой испариной, сорочка прилипла к коже. Я чувствовал, как её сердце колотится где-то рядом с моим.

Потом я медленно вышел из неё, позволил ей опуститься на диван. Она лежала, не двигаясь, её глаза были закрыты, а губы приоткрыты. На её лице было выражение абсолютного опустошения и удивления.

Я сел рядом, провёл рукой по её волосам.

– Ну что, Мирабелла? – спросил я тихо. – Как ощущения?

Она открыла глаза. В них не было прежней робости. Было изумление. И глубокая благодарность.

– Я… я не знала, – прошептала она. – Что так может быть.

Я улыбнулся. Это была лучшая награда. Не деньги, не услуга. Это – открытие, которое она совершила через меня. Я не просто взял её тело. Я подарил ей новое знание о нём. И теперь это знание навсегда будет связано со мной.

– Теперь знаешь, – сказал я, вставая и начиная одеваться. – И помни: так бывает только тогда, когда этого хочешь ты. И когда этого хочет твой господин.

Её тело обмякло на бархате, дыхание выравнивалось, но напряжение ещё жило в каждом мускуле, сладкое, разлитое, дрожащее. Я сидел рядом, наблюдая, как свет свечи играет на каплях пота у неё на позвоночнике, на рыжих прядях, прилипших к влажной шее. Она была разбита, но в её разбитости была странная, новая цельность. Как ваза, собранная из осколков мастером, целая, но с видимыми швами.

Моя рука легла на её поясницу, и она вздрогнула, уже не от страха, а от предчувствия. От знания, что за первой волной может прийти вторая. Она повернула голову, и её зелёные глаза, затуманенные, встретились с моими.

Я улыбнулся, проводя ладонью ниже, по крупу, ощущая под тонкой кожей напряжение мышц.

– Ты что, уже насытилась, Мирабелла? – Спросил я тихо. – А ведь я только начал тебя узнавать.

Она не ответила, только прикрыла глаза, и ресницы отбросили тени на щёки. Я наклонился, и мои губы коснулись самой чувствительной точки у основания её позвоночника. Она выдохнула, и в выдохе был стон, долгий, терпкий, полный капитуляции.

– Перевернись, – сказал я, и это не был приказ, а приглашение в новый этап путешествия.

Она послушалась, медленно, с некоторой неуклюжей грацией человека, чьё тело больше не слушается. Легла на спину, и её взгляд снова искал мои глаза – теперь в них читалась просьба, доверие и та самая, невысказанная жажда большего.

Я снова опустился между её ног, но теперь мой путь лежал не к центру, а вокруг него. Мои поцелуи, мои прикосновения языком стали ещё медленнее, ещё более исследующими. Я не торопился. Я изучал её реакцию на каждый миллиметр кожи, на каждый новый угол прикосновения. Она извивалась, её пальцы впивались в мои волосы, не отталкивая, а притягивая.

– Здесь… – прошептала она, когда мой язык совершил особенно смелый круг. – О, пожалуйста… тут…

Это «пожалуйста» снова было волшебным. Оно означало, что она не просто позволяла. Она участвовала. Она вела меня, сама того не понимая, туда, куда я и так собирался.

– Ты хочешь больше? – Спросил я, отрываясь на секунду. Мой взгляд скользнул ниже, к тому запретному, плотно сомкнутому месту, которое даже сейчас, в её полной расслабленности, казалось крепостью.

Она кивнула, закусив губу. Её щёки горели.

– Я… я не знаю. Но хочу. То, что вы делали… я хочу, чтобы всё не заканчивалось.

Эти слова были ключом. Разрешением. Мольбой.

– Шшш, – я приложил палец к её губам. – Расслабься. Я не причиню тебе боли. Я сделаю тебе приятно. Доверься мне.

Я взял флакон с маслом, который всегда стоял здесь, на полке. Аромат миндаля и сандала заполнил пространство между нами. Я согрел каплю между пальцами, а затем начал наносить её, сначала вокруг, массажными, круговыми движениями, затем, с бесконечным терпением, начал работу над самой крепостью.

Она задержала дыхание, её тело напряглось инстинктивно. Я не торопился. Я говорил с ней, мои слова были низким, убаюкивающим гулом.

– Вот так… Дыши, глупая. Чувствуй, как масло согревает. Чувствуй, как ты открываешься. Только для меня. Никто никогда не видел тебя такой. Никто не трогал тебя здесь.

И по мере того как мои пальцы, один за другим, с невероятной осторожностью находили путь внутрь, её сопротивление таяло. Оно превращалось не в пассивность, а в активное, дрожащее принятие. Её тело училось новому ощущению, не боли, а непривычного, шокирующего наполнения.

– Боже… – вырвалось у неё, когда мой палец прошёл глубже. – Это… так странно.

– Хорошо странно? – Спросил я, добавляя ещё немного масла, двигаясь с черепашьей медленностью.

– Да… – её голос был полон изумления. – Очень хорошо. Продолжайте… пожалуйста, продолжайте.

Когда я почувствовал, что она готова, я сменил позицию. Снова помог ей встать на колени, но на этот раз устроил её выше, на краю дивана, подложив подушку под живот. Я стоял на коленях позади. Мои руки легли на её бёдра, лаская, успокаивая.

– Сейчас будет ещё лучше, – пообещал я, и в моём голосе не было ни капли лжи. Я направил себя, уже подготовленного, к новому, тесному входу. – Дыши. И выдыхай, когда я войду.

Она послушалась. На выдохе, медленно, с бесконечным терпением, я начал входить. Это было иным. Более плотным, более требовательным к контролю. Я чувствовал каждую её микроскопическую дрожь, каждое сопротивление, которое тут же сменялось волной расслабления, когда её тело понимало, что это не угроза, а дар.

Когда я был полностью внутри, мы оба замерли. Дышали. Её спина выгнулась, голова упала на сложенные руки.

– Боже мой… – прошептала она, и в её голосе было благоговение. – Это… это всё ещё вы?

– Это всё ещё я, – ответил я, начиная двигаться. Не толчками, а медленными, вращательными движениями, позволяя ей привыкнуть к каждому новому аспекту этого ощущения. – И это всё ещё ты. Но это – ты и я вместе. Так, как не бывает почти ни с кем.

Ритм родился сам собой, неспешный, глубокий, неумолимый. Она быстро поняла его и начала двигаться навстречу, её тело, такое неопытное час назад, теперь находило идеальный угол, идеальный ответ на каждое моё движение. Её стоны стали другими, не испуганными, не изумлёнными, а жадными. Полными осознанного, всепоглощающего желания.

– Да… вот так… – она уже не просила, она требовала, её голос был хриплым от страсти. – Ещё… глубже, пожалуйста… я могу…

Я исполнил её просьбу. Ускорился. Каждое движение было точным, выверенным, направленным на то, чтобы довести её до той грани, где тело перестаёт принадлежать разуму. Я одной рукой обхватил её за талию, прижимая к себе, а другой нашёл ту маленькую, твёрдую точку между её ног, которая заставила её взвыть.

– Любимый… – Слово вдруг сорвавшееся с её губ в порыве наслаждения. – Я… я сейчас…

– Лети, – приказал я ей на ухо, и сам почувствовал, как контроль вот-вот сорвётся, как волна нарастает и в моём собственном теле. – Лети для меня.

Её крик, когда она достигла пика, был беззвучным, лишь судорожный выдох и невероятное, пульсирующее сжатие вокруг меня. Этого было достаточно, чтобы сорвать и меня в пучину, и я позволил себе это, с тихим стоном, зарывшись лицом в её рыжие волосы, чувствуя, как границы между нашими телами окончательно растворяются в едином, горячем катаклизме.

Мы рухнули на диван вместе, сплетённые, тяжёлые, абсолютно опустошённые. Долгое время слышалось только наше синхронное, прерывистое дыхание. Я всё ещё был внутри неё, и ни один из нас не спешил это менять.

Наконец я осторожно вышел, перевернул её на бок, прижал к себе. Она прильнула, как птенец, её тело было лишено всякого напряжения, каждая мышца благодарно расслаблена.

– Ну что, – прошептал я, целуя её в макушку, – теперь кончено?

Она слабо покачала головой, уткнувшись носом мне в грудь.

– Нет, – её голос был сонным, довольным. – Просто… пауза.

Я усмехнулся в темноту. Это был не конец урока. Это была лишь концовка первой главы. А впереди, я знал, будут ещё многие главы этой странной, тёмной и восхитительной книги под названием «Мирабелла». И я с нетерпением ждал возможности их написать.

…Пауза.

Это слово, произнесённое её сонным голосом, сладкое и тёплое, как мёд. Пауза. Не конец. Обещание продолжения. И в этой простой фразе было что-то, что пробило брешь в моей привычной, циничной броне.

Я лежал, прижимая её к себе, и ощущал не просто приятную опустошённость. Во мне бушевало что-то новое, тревожное и пьянящее. Воодушевление. Не от удачной сделки или униженного соперника. От открытия. От того, что я нашёл не просто тело, а… отклик. Чистый, неподдельный, лишённый расчёта. Она не играла в страсть. Она её проживала, с той самой первой неумелой дрожью до этого финального, доверчивого «пауза». И этот отклик был направлен на меня. Не на принца, не на щедрого клиента. На того, кто был с ней в этой комнате.

Её дыхание выровнялось, став глубоким и медленным. Я смотрел на рыжие ресницы, отбросившие тени на щёки, на расслабленный рот. В ней не было ничего от жеманной усталости профессионалки. Была совершенная искренность утолённого желания. И эта искренность была заразной.

Я осторожно высвободил руку и провёл пальцем по её скуле.

– Мирабелла, – сказал я тихо. Она не проснулась, но её губы дрогнули в подобии улыбки.

Мысль, родившаяся где-то в глубине, оформилась в слова раньше, чем разум успел её отфильтровать, проанализировать, отмести как слабость.

– Я не хочу, чтобы кто-то другой видел тебя такой, – прошептал я ей в ухо. – Слышишь? Никто. Эти зелёные глаза, этот испуг, который превращается в жажду… этот стон, когда ты находишь нужную точку… Это моё. Только моё.

Она промурлыкала что-то неразборчивое и прижалась ближе.

Во мне что-то ёкнуло острое, болезненное, почти невыносимое чувство собственности, смешанное с чем-то, что я не мог назвать. Я привык владеть вещами, статусом, вниманием. Но это… это было иным. Я хотел владеть не её телом, а этим. Этой хрупкой искрой подлинности, которую я в ней разжег.

– Я вернусь за тобой завтра, – сказал я уже твёрже, самому себе, миру, судьбе. – Я выкуплю твой контракт у Люсьен. Ты будешь жить в доме, который я для тебя найду. Ты будешь там ждать меня. Только меня.

Она открыла глаза. Сонные, доверчивые, зелёные, как лесная чаща на рассвете.

– Правда? – Прошептала она, и в этом одном слове был целый мир надежды, который она, казалось, давно похоронила.

– Правда, – пообещал я, и в тот миг это была самая чистая правда в моей жизни. Я поцеловал её в лоб. – Спи. Завтра начнётся твоя новая жизнь.

Я ушёл на рассвете, оставив на столике не просто плату, а сумму, в пять раз превышающую обычную. Аванс. Залог. Мои шаги по пустынным утренним улицам были лёгкими, почти воздушными. Я был окрылён. Во мне пела юношеская, неопытная уверенность в том, что мир можно повернуть по своей воле, если очень сильно захотеть. Я планировал в уме: какой дом снять (не слишком роскошный, чтобы не пугать, но уютный), какую служанку приставить (немолодую, строгую, чтобы присматривала), какие платья купить (шёлк, но простого кроя, чтобы подчеркнуть её естественность).

Весь следующий день прошёл в странном, лихорадочном ожидании. Даже на совете я ловил себя на том, что смотрел в окно, отсчитывая время. Каэл что-то говорил об налогах, а я думал о том, какие книги стояли в библиотеке того дома на Тихой улице, и захочет ли она их читать.

Я пришёл в «Бархатные грёзы» ровно в тот же час, что и накануне. Но атмосфера была иной. Мадам Люсьен встречала меня не у входа в зал, а в своём маленьком кабинете. Её лицо, обычно бесстрастное, было напряжённым.