Текст книги "Возлюбленная Владыки Тьмы (СИ)"

Автор книги: Стейси Кроу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Глава37

Мозг работает как хорошо отлаженный механизм. Раскладывает факты по полочкам, смазывая шестерёнки холодной яростью. Джорджина. Эта старая, бешеная стерва где-то рядом. Я чувствую нутром – давлением в воздухе, как перед грозой. Она думает, что скрылась. Что она паук, плетущий новую паутину в тени. Забыла, что пауков давят.

Нортан слушал мой доклад, стоя у окна в Мортвене. Его профиль вырезан из мрака. Серебристый взгляд скользнул по мне – оценивающий, холодный.

– Зацепка?

– Один хмырь в баре на окраине, «Ржавый гвоздь». Много болтает. Плёл о том, что скоро «наведут порядки», что «настоящая сила» вернётся. Слишком громко для простого пьяницы.

– Ты уверен, что это о ней?

– Чую её, Владыка. Чую эту вонь её фанатизма, смешанную с духами и дерьмом. Она где-то рядом. И этот болтун – ниточка. Мои люди уже на нём висят. Два дня наблюдения. Он ведёт себя как на иголках, постоянно оглядывается. Не гонец – слишком глуп. Но связной? Возможно. Или просто болтливый идиот, который знает что-то, чего не должен.

Нортан кивнул – коротко, резко. Этого достаточно. Он мне доверяет в этом. В охоте.

– Выжми из него всё. Чисто.

– Будет сделано.

Покидая мрачную громаду Мортвена, я ощущаю знакомый холодок азарта. Охота началась. Но перед тем как погрузиться в грязь окраин, нужно уладить ещё один вопрос. Мелкий, но требующий внимания.

Достаю коммуникатор, набираю Элрика. Он отвечает почти мгновенно. Его голос – ровный, деловитый.

– Коул. Новости?

– Новости будут позже. Сначала отчёт. По личному поручению Владыки. Астра.

На другом конце провода повисает тишина.

– Я слушаю.

– Нашла себе гнездо. Кон-Джерси. Озеро, лес, стеклянный особняк размером с небольшой замок. Купила его. Тратит деньги, будто они у неё из крана текут.

– Она… как она?

В голосе Элрика прорывается что-то, что он тут же пытается заглушить. Озабоченность? Что-то более личное?

На секунду представляю его лицо – обычно невозмутимое, сейчас, возможно, слегка напряжённое. Интересно.

– Отлично развлекается, – отвечаю я, и в голосе прорывается небольшая усмешка. – Завела себе пару зверят. Живёт как королева в изгнании. Скуки, судя по всему, не испытывает.

– Нам нельзя показывать, что она под присмотром, – быстро говорит Элрик, возвращаясь к деловому тону. – Она этого не потерпит. Взорвётся.

– Кто сказал что-то про «показывать»? – парирую я. – Она сама того не осознаёт, но с ней рядом уже есть отличные телохранители. Два местных парня, которых она… э-э-э… наняла для развлечений. Они теперь у меня на крючке. Будут присматривать. Ненавязчиво. Сообщать, если что-то пойдёт не так. И защищать, если понадобится. Бесплатно и с энтузиазмом.

Ещё одна пауза. Более длинная.

– Понимаю, – наконец говорит Элрик. Его голос звучит… приглушённо. Как будто он говорит сквозь что-то. – Это… эффективно. Держи меня в курсе.

– Обязательно. Не грусти, старина, – бросаю ему перед тем, как разорвать связь. – Твоя королева в безопасности. И пока что явно не скучает.

Вешаю трубку. Странно. Элрик никогда не позволял эмоциям прорываться. А тут… почти нота грусти. Забавно. У каждого свои слабости.

Но сейчас не до этого. Время спуститься в грязь.

«Ржавый гвоздь» – это именно то, чего можно ожидать от названия. Тёмное, прокуренное помещение, пахнущее дешёвым пивом, потом и отчаянием. Воздух липкий. Какой-то гнусавой техно-фолк бьёт по ушам. Идеальное место, чтобы раствориться… или найти того, кто не хочет быть найденным.

Он сидит в углу, за столиком у стены. Арчи. Именно так его зовут. С виду – типичный отброс. Бритая налысо голова, тяжёлая челюсть, маленькие близко посаженные глаза, блуждающие по залу с постоянной подозрительностью. На шее – синее тату, что-то вроде стилизованного волка. Носит замызганную куртку и потёртые джинсы. Выглядит на свои сорок с гаком, но прожил, кажется, все шестьдесят. Сидит, уставившись в пенистую кружку.

Мои люди подтвердили: он здесь каждый день. Как по расписанию. С четырёх до одиннадцати. Пьёт. Иногда бубнит себе под нос. Порой заговаривает с соседями. Сегодня я буду его компанией.

Подхожу к стойке, заказываю два пива. Одно обычное – для него. Второе безалкогольное – для меня. Бармен, мой человек, кивает едва заметно. Плата за молчание.

Иду к его столику. Ставлю бокал перед ним. Он медленно поднимает взгляд. Глаза мутные, но в глубине – осторожность, присущая даже самым тупым животным.

– Привет, дружище, – говорю я, опускаясь на стул напротив. Улыбаюсь самой простой, не несущей угрозы улыбкой. – Паршивый денёк?

Он смотрит на меня, оценивающе. Взгляд скользит по моей одежде – простой, но качественной, не для этого места.

– Тебе чё надо? – Хрипит он. Голос грубый, пропитанный смолой и алкоголем.

– Да так, – пожимаю плечами делая глоток. – Я Джо. Хочу сегодня напиться в стельку, да вот компании подходящей нет. Все какие-то… серьёзные.

Он фыркает, но его рука тянется ко второму бокалу. Пальцы, толстые, с обкусанными ногтями, обхватывают стекло.

– Арчи, – бросает он и отпивает почти половину. – Я тут каждый день висну. Пиво будешь?

– Буду, – киваю я, поднимая свою кружку. – За знакомство, Арчи.

Мы пьём. Он хлебает жадными, большими глотками, я же размеренно, делая вид. Он разговаривает. Сначала о погоде, о том, какое дерьмовое пиво, о соседке-стерве. Я киваю, поддакиваю, наливаю ему следующую. И следующую. Он хорошеет. Лицо краснеет, глаза становятся стеклянными, язык развязывается.

Я жду.

Через час, когда его речь уже окончательно заплетается, а взгляд потерял последние остатки осторожности, я аккуратно, как рыбак, забрасываю крючок.

– Чёрт, Арчи, а что вообще творится у нас в городе? То ливни, то эти митинги… Говорят, та самая, из инквизиции, сбежала. Бред какой-то.

Его лицо искажается. Не страхом, а внезапной, пьяной яростью.

– Бред? – шипит он, наклоняясь через стол, и от него пахнет перегаром и злобой. – Это не бред! Это пиздец! Эти ублюдки… эти революционеры, говно собачье… Они моего брата убили! Слышишь? Убили!

Вот оно. Я делаю сочувственное лицо.

– Брата? В инквизиции, что ли?

– Ага! Сэм, – тычет он себя пальцем в грудь, будто это он служил. – Он охранником был. Лучшим! А они… когда эту самую, Джорджину, схватили, он пытался её вывести. Его застрелили. Как собаку.

Арчи всхлипывает, глотает пиво, чтобы заглушить ком в горле.

– А она… она кормила нас, понимаешь? После того как брат её… ну… Деньги слала. Хорошие деньги. А теперь нихера. Теперь Арчи без брата и без бабла.

Я качаю головой, изображая понимание и праведный гнев.

– Мерзавцы. А она… сбежала, говорят. Думаешь, отомстит?

Он внезапно понижает голос до сиплого, конспиративного шёпота, наклоняется так близко, что я вижу каждую расширенную пору на его носу.

– Отомстит, ещё как. Она умница. Брат мой, Сэм… он не просто охранником был. Он её, понимаешь, года три уже пялил. Тайком. Даже при живом-то муже, при этом самом Рейнхарте. А она… она ему позволяла. Говорила, он у неё самый сильный, самый верный.

Я замираю. Внутри всё холоднеет и закипает одновременно. Вот оно.Вот та самая, гаденькая, личная ниточка.

– Ни хрена себе, – выдыхаю я с неподдельным, но совсем не тем, удивлением. – И она… что, после всего этого, поможет тебе?

На его лице появляется жалкая, пьяная надежда.

– Думаешь, даст? Брат говорил… она добрая, когда её хорошенько трахнуть. Благодарная. Может, и мне что перепадёт, если я… если я помогу. Скажу, где тут одни… ненадёжные твари обретаются. Которые против неё шепчутся.

Он бормочет что-то невнятное про «точки сбора», «сигналы», но это уже детали. Детали, которые выбьют из него мои ребята позже, когда он проспится в уютной, звукоизолированной комнатке.

Я делаю последний глоток своего «пива», встаю и похлопываю его по плечу.

– Крепись, Арчи. Всё наладится. Уж она-то разберётся.

Выхожу из «Ржавого гвоздя» в прохладный ночной воздух. Внутри – ясное торжество.

Вот и компромат. Жаль, я не знал этого раньше. А Джорджина-то… та ещё шлюха оказывается.

Личная связь. Фанатик-любовник, убитый при попытке спасти её. Брат фанатика, жаждущий мести и подачек. И она где-то здесь, прячется, лечит ушибленное эго и, наверняка, ищет новых «сильных и верных».

Арчи – не ниточка. Он растяжка, ведущая прямо к её логову. Осталось лишь осторожно потянуть.

Достаю коммуникатор, отправляю своим ребятам внутри бара короткое сообщение: «Забирайте. Мягко. Мне нужен весь его словарь, включая матерный».

Охота продолжается. И паук даже не подозревает, что его паутину уже облюбовала куда более опасная тварь. Я. И я не собираюсь просто наблюдать.

Глава 38

Мири

Тихий, солнечный день в Мортвене. Я сижу в небольшой гостиной на втором этаже – она выходит окнами на восточный сад. Воздух пахнет свежей выпечкой и воском для мебели. Спокойствие. Настоящее, глубокое – оно проникает в самые потаённые уголки души.

Люси оказалась милой девушкой, на вид ей лет двадцать пять, не больше. Светлые, аккуратно собранные в пучок волосы, умные серые глаза и лёгкие веснушки на носу. Она не суетлива, не навязчива, в её движениях чувствуется уверенность и желание помочь. Мы выделили для неё комнату в западном крыле, рядом с покоями доктора Арвина. Она уже успела осмотреться и тихо вписаться в наш распорядок.

– Госпожа Марго сказала, что вам стоит чаще отдыхать в положении полулёжа, – её голос мягкий, но убедительный. – Я могу принести ещё подушек?

– Спасибо, Люси, всё прекрасно, – улыбаюсь я. Искренне. Маме она понравилась с первой же встречи. А раз маме нравится, значит, и я могу ей доверять. В маминой интуиции я не сомневаюсь.

Нортан занят. С утра он в кабинете с Элриком, их голоса доносятся сквозь толстую дверь ровным, деловым гулом. Я не стану его отвлекать. У него сейчас важная встреча с правительством. Он сказал, что нужно «расставить точки над i». Я не спрашивала подробностей. Доверяю.

Вместо этого беру коммуникатор. Набираю Лину. После того интервью, после наших слёз и того хрупкого понимания, что возникло между нами, я чувствую, будто с плеч свалилась огромная тяжесть. Будто жизнь и правда теперь может быть нормальной. Простой. С подругами, разговорами, планами.

Связь устанавливается почти мгновенно.

– Лина. Привет, ты как?

– Мири! – Её голос звучит светло, почти без прежней металлической нотки. – Я... я хорошо. Неожиданно хорошо. Коул... он всё ещё в поисках, но... я не знаю, всё как-то по-другому.

Она рассказывает о нём без прежней драмы, с каким-то новым, усталым принятием. И о том, что поиски Джорджины идут полным ходом.

– Слушай, а не хочешь приехать в гости? – спрашиваю я, неожиданно даже для себя. – На выходные. Чтобы побыть вместе. Без камер, без интервью. Просто... поговорить. Как раньше.

Молчание на том конце провода. Задумчивое.

– Да, – наконец говорит Лина, и в её голосе слышится лёгкое, почти детское облегчение. – Да, я хочу. Очень.

– Отлично! Приезжай завтра вечером. У нас тут мама печенье печёт, фильмы старые смотрим... Будешь как дома.

– Спасибо, Мири. За... за всё.

Мы заканчиваем разговор, и внутри расцветает тёплый, нежный бутон надежды. Напряжение между нами потихоньку испаряется. Мы больше не те девочки, что болтали о платьях. Но, может быть, теперь мы сможем начать всё заново. Как две взрослые женщины, знающие цену ошибкам и потерям.

Я нахожу маму на кухне. Она стоит у стола, замешивает тесто для очередного кулинарного эксперимента. Руки в муке, на лице – сосредоточенное и в то же время безмятежное выражение.

– Мама, Лина завтра приедет. На выходные.

Она поднимает на меня взгляд, и в её глазах нет ни удивления, ни осуждения. Только мягкое понимание.

– Хорошо, доченька. Комнату ей приготовим в голубой гостиной? Там светлее.

– Ты не против? – Произношу я, хотя уже знаю ответ.

– Против? – Она отряхивает ладони от муки и подходит, чтобы обнять меня за плечи. – Лина – такой же ребёнок, как и ты. Заблуждалась. Ошибалась. Платила за чужие грехи. Кто мы такие, чтобы её судить?

Её слова – бальзам. Простой, мудрый, материнский. Да, мы обе ошибались. И обе за это заплатили. Теперь, может быть, пора строить что-то новое. Из обломков.

Люси, тем временем, носится со мной как с маленькой. Приносит травяной чай, поправляет плед на моих коленях, тихо напоминает о времени следующего приёма витаминов.

– Раз уж вы в положении, госпожа Мири, вы должны быть полностью удовлетворены, – говорит она с такой серьёзностью, что я не могу сдержать улыбку.

– Что ж, не имею права возразить такому профессионалу, – подыгрываю я.

Наступает вечер. Мы с мамой устроились в малой гостиной с огромным экраном. Запах свежеиспечённого печенья с корицей витает в воздухе. Мы уже выбрали старый, дурацкий романтический комедийный фильм, который любили смотреть, когда я была подростком. Готовы погрузиться в сладкую, бессмысленную ностальгию.

И тут сквозь стёкла окон доносится низкий, нарастающий гул.

Мы с мамой переглядываемся и одновременно подходим к окну.

На главный внутренний двор Мортвена, на гравийную площадку, которую обычно использует Нортан, мягко, почти бесшумно приземляется магокар. Но не частный. Государственный. Длинный, чёрный, полированный до зеркального блеска, с матовыми стёклами и знаком правительственной службы на борту.

У меня перехватывает дыхание.

Дверь отъезжает в сторону. Из машины выходит мужчина в строгом тёмно-синем костюме. Высокий, седовласый, с осанкой, которая даже на расстоянии кричит о власти. Я видела это лицо на экранах, на официальных портретах в государственных учреждениях.

Президент. Лорен Сноу.

За ним, поспешно, почти спотыкаясь, выходит вице-президент Грейсон. Его обычно надменное лицо сейчас кажется серым, сжатым, как бумажный шарик.

– Боже правый, – тихо выдыхает мама, – вот это дела…

Слуги, которых Нортан держит для представительских функций (и которые, как я подозреваю, являются его бывшими бойцами в дорогих ливреях), уже выходят навстречу. Их движения чёткие, почтительные, но без и тени подобострастия. Они просто выполняют свою работу – встречают ожидаемых гостей.

Прибывших провожают к главному входу. Их шаги теряются в глубине замка. Они направляются в кабинет Нортана.

Сердце начинает колотиться где-то в горле. Тревога? Нет, скорее острое, жгучее любопытство. И какое-то тёмное, непонятное предчувствие.

– О чём они там разговаривают с самим президентом? – шепчу я, больше себе, чем маме.

Мама хватает меня за руку.

– Мири, не ходи туда. Это не наше дело. Пусть мужчины разбираются.

Но её слова звучат где-то далеко. Во мне просыпается не та Мири, что боялась каждой тени, а та, что сражалась, та, что дала интервью на всю страну. Та, что имеет право знать.

– Мама, я не могу просто сидеть и ждать, – говорю я твёрдо, высвобождая свою руку. – Это мой дом. Моя жизнь. И всё, что происходит здесь, касается и меня, и нашего ребёнка.

– Доченька, подумай…

Но я уже поворачиваюсь и иду к двери. Решение принято. Разве можно остановить меня, если я уже что-то решила? Я чувствую, как ребёнок внутри меня словно затихает, прислушиваясь к моей решимости.

Иду по знакомым коридорам. Каменные стены, казавшиеся такими гостеприимными утром, теперь дышат холодной, древней силой. Воздух становится тяжелее с каждым шагом. Я подхожу к массивной двери кабинета Нортана.

Из-за неё не доносится ни звука. Абсолютная, неестественная тишина.

Я глубоко вдыхаю, собираю всю свою смелость – ту, что выстрадала, ту, что выковала в боли и потере – и толкаю тяжёлую дверь.

И замираю.

Кабинет поглощён тьмой – живой, плотной, пульсирующей. Она струится по стенам, клубится у потолка, заполняет каждый угол, оставляя лишь небольшой островок света в центре – прямо перед массивным столом Нортана.

И в этом свете – кошмар.

Президент Лорен Сноу не стоит. Он висит в воздухе, в метре от пола. Его ноги беспомощно дёргаются, из горла вырываются хриплые, захлёбывающиеся звуки. Вокруг его шеи, груди, конечностей обвились толстые, жилистые щупальца чистейшей тени. Они не душат его, нет. Они демонстрируют. Удерживают. Как насекомое, наколотое на булавку коллекционера.

А перед столом, на коленях, в унизительной, жалкой позе, стоит вице-президент Грейсон. Его дорогой костюм помят, лицо залито слезами и соплями. Он что-то бормочет, молит, его руки сложены как для молитвы.

И Нортан.

Он сидит в своём кресле, откинувшись на спинку. Одна рука лежит на столе, пальцы расслаблены. Вторая поднята, и именно её пальцы, согнутые в странной, властной конфигурации, держат президента в воздухе. Его лицо абсолютно спокойно. Серебряные глаза смотрят на Сноу без гнева, без злорадства.

Я врываюсь в эту картину, и время останавливается.

Нортан поворачивает голову. Его взгляд встречается с моим. И в нём ни удивления, ни гнева за вторжение. В нём… понимание. Он не отпускает тени. Не меняет позы. Он просто смотрит на меня, и в этом взгляде я читаю целую историю. Историю о том, ради чего всё это. Ради кого.

Потом его голос разрезает гнетущую тишину. Громкий. Чёткий. Каждое слово падает как ледяная глыба.

– Президент Сноу! Я надеюсь, вы наконец поняли меня и мои намерения.

Он делает едва заметное движение пальцами. Тени вокруг шеи Сноу сжимаются на долю секунды, заставляя того затрепетать в немом ужасе.

– Я прекращаю финансирование от «Солнечного Сплава» для государственных нужд. Вы делаете всё так, как сказал я. Вы уяснили?

Пауза. Сноу, синеющий от недостатка воздуха, судорожно кивает.

– Нет такой силы, которая могла бы противостоять мне, – продолжает Нортан, и в его голосе впервые звучит что-то кроме спокойствия. Тихий, глубинный гул нечеловеческой мощи. – И пока я не получу свою справедливость, ваша участь – быть пешкой. Или пылью. Выбирайте.

Он разжимает пальцы. Тени растворяются, как дым. Президент Сноу с глухим стуком падает на ковёр. Он лежит, задыхаясь, беспомощно хватая ртом воздух, благодарный просто за возможность дышать.

И тогда я вижу другую картину целиком. Вице-президент Грейсон на коленях. Его лицо, искажённое животным страхом. Он ползёт на коленях к столу, его пальцы цепляются за край полированного дерева.

– Владыка… прошу… мы сделаем всё… всё, что вы прикажете… только…

Нортан даже не смотрит на него. Его взгляд всё ещё прикован ко мне. И в этом взгляде – послание. Ясное, как кристалл.

Смотри, любимая. Видишь? Весь их мир, вся их власть, всё их тщеславие. Оно ничего не стоит. Оно может рассыпаться в прах от одной моей мысли.

Он медленно поднимается из-за стола. Тень от него удлиняется, накрывая и скулящего Грейсона, и откашливающегося на полу президента.

Я сделал это для нас. Для нашего спокойствия. Для будущего нашего ребёнка. Пусть они боятся. Пусть трепещут. Пусть выполняют каждое моё слово. Лишь бы ты была в безопасности. Лишь бы над тобой было мирное небо.

Весь мир будет стоять на коленях, если понадобится. Но ты, Мири… ты будешь счастлива. Я обещаю.

Он делает шаг в сторону от стола, к Грейсону. Его голос звучит уже тише, но от этого не менее страшно.

– Встань. И выведи своего президента. У вас есть сорок восемь часов, чтобы выполнить мои предыдущие указания. И чтобы Джорджина Рейнхарт была найдена. Не вашими бездарными сыщиками. А информацией, которая ляжет к ногам Коула Эрскена. Поняли?

Грейсон, рыдая, кивает, пытаясь подняться на дрожащих ногах.

Нортан поворачивается ко мне. Его лицо смягчается. Мимолётно. Но для меня это – целая вселенная.

– Мири, – говорит он просто. – Всё в порядке. Возвращайся к маме.

Он не извиняется за увиденное. Не оправдывается. Просто констатирует факт: то, что здесь происходит – необходимая работа. Грязная, жестокая, но необходимая. Чтобы оградить наш маленький, хрупкий мир.

Я стою на пороге, и во мне борются два чувства. Ужас от холодной, беспощадной силы, которую я только что увидела. И… странное, тёплое, уродливое облегчение. Потому что эта сила на моей стороне. Она – стена между мной и хаосом. И она любит меня.

Я медленно киваю. Не говорю ни слова. Просто поворачиваюсь и выхожу, закрывая за собой тяжёлую дверь.

Возвращаюсь в гостиную. Мама сидит на диване, бледная, сжав в руках забытое печенье. Она смотрит на меня вопросительно.

Я подхожу, сажусь рядом, беру её холодную руку в свои.

– Всё в порядке, мама, – говорю я, и мой голос звучит удивительно ровно. – Просто… мужчины разбираются. Как ты и сказала.

И мы смотрим друг на друга, две женщины в тёплой, пахнущей корицей комнате, за стенами которой правит Владыка Тьмы. И мы понимаем, что наше спокойствие, наша идиллия, наше будущее – куплены этой самой тьмой. Ценой, которую он готов платить снова и снова.

Я кладу руку на живот. На нашу девочку. На наше будущее.

И тихо, про себя, даю обет: я приму эту цену. Я приму его таким. Потому что в этом чудовищном, прекрасном, жестоком мире он мой свет. И моя самая надёжная тень.