Текст книги "Возлюбленная Владыки Тьмы (СИ)"

Автор книги: Стейси Кроу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава 24

Мири

Прошло три дня. Три дня странного, зыбкого спокойствия, которое я пока не решаюсь назвать миром, но которое уже похоже на перемирие. Мортвен потихоньку перестаёт быть мрачной крепостью и начинает становиться домом. Нашим домом.

Мама быстро освоилась. Кажется, каменные стены не пугают её, а, наоборот, дарят ощущение защищённости после тюремной камеры. Мы вместе осваиваем огромные кухни замка, обнаружили, что здесь есть не только древние очаги, но и современное оборудование, которое Элрик, видимо, установил по первой просьбе Нортана. Мы печём печенье. Смешно: в логове Владыки Тьмы пахнет корицей и ванилью.

Нортан почти всё это время занят. Они с Элриком в кабинете, который больше похож на командный центр: голографические экраны, летающие схемы, тихий гул переговоров. Он восстанавливает полный контроль над «Солнечным Сплавом», прощупывает почву после встречи с Грейсоном, выстраивает новые связи. Он заходит к нам на кухню, чтобы выпить кофе, касается моей руки или плеча на ходу – молчаливое, твёрдое «я здесь» – и снова погружается в дела. Я не ревную – вижу, как он строит не империю, а фундамент. Фундамент для нашего будущего. И я благодарна ему за эту передышку, за эти дни тишины.

По его настоянию в замке поселился ещё один гость, доктор Арвин, один из лучших акушеров Вельдиса. Пожилой, спокойный мужчина с умными глазами, который не моргнул, узнав, где находится и кто его пациентка. Он осмотрел меня, провёл все тесты, взял анализы (используя портативное оборудование, которое выглядело дороже, чем моя прежняя квартира) и объявил, что с малышкой всё в порядке. «Сильная, здоровая девочка, – сказал он. – И с мамой всё прекрасно. Просто нужно отдыхать и не нервничать». Последнее в этом месте звучало как шутка, но он был совершенно серьёзен. Его присутствие, как ни странно, успокаивает. Это ещё один кирпичик в стене безопасности, которую возводит вокруг нас Нортан.

Сегодня утром мы с мамой обсуждали мою беременность. Сидели в маленькой солнечной гостиной, куда уже успели притащить самые мягкие кресла и пледы.

– Ты хорошо выглядишь, доченька, – сказала мама, разглядывая меня поверх чашки чая. – Сияешь. Несмотря ни на что.

– Иногда всё кажется нереальным, – призналась я, положив руку на живот. – Что вот здесь, внутри, уже есть человек. Наша с ним девочка.

– Твой отец был бы счастлив за тебя, – тихо сказала мама. В её голосе не слышалось горечи, только лёгкая, светлая грусть. – Он всегда говорил, что ты станешь великой. Он видел в тебе силу. И, думаю, одобрил бы твой выбор. Не человека, может быть, а… путь. Равновесие.

Эти слова согрели меня изнутри сильнее чая. Мы говорили о детстве, о смешных случаях, о том, как папа учил меня читать не по букварям, а по старым картам звёздного неба. Впервые за долгое время воспоминания о нём не вызывали острой боли, а приносили утешение.

После обеда я отправилась в комнату рядом с нашей спальней. С высоким стрельчатым окном, выходящим на восток, навстречу утреннему солнцу. Комнату для неё. Для нашей дочери.

Я начала её обустраивать. Пока здесь только голые стены из тёплого песчаного камня и пустота. Но я уже вижу её в воображении. Не тёмную и готическую, а светлую и воздушную. Светло-синие, почти серебристые обои с едва заметным узором из звёзд и лун. Мягкий, пушистый ковёр, по которому можно будет ползать. Кроватка из благородного ясеня. Полки для книг, которые я ей буду читать. Окно, в которое будет заглядывать солнце.

Я стою посреди этой пустоты, и меня переполняет странная, щемящая нежность, смешанная с леденящим страхом. Я ни за что на свете не хочу, чтобы она столкнулась с тем, через что прошла я. Со страхом, с предательством, с необходимостью убивать, с выбором между выживанием и моралью. Я хочу, чтобы её мир был простым и ясным. Чтобы малышка знала, что её любят не за силу или происхождение, а просто потому, что она есть. Чтобы она росла в заботе, в тепле, в безопасности этой каменной крепости, которая станет для неё не тюрьмой, а самым надёжным убежищем.

«Ты будешь счастлива, – шепчу я в тишину комнаты, обращаясь к маленькому существу у меня внутри. – Я обещаю».

Ночью я снова вижу отца.

Но этот сон иной. В нём нет ужасающего тумана и беззвучного крика. Он стоит передо мной в нашей старой гостиной, в лучах заходящего солнца, каким я помню его с детства. В любимом потрёпанном свитере, с улыбкой в уголках глаз.

Я хочу броситься к нему, закричать, спросить о чём-то, но не могу пошевелиться.

Он смотрит на меня, и его взгляд полон безмерной печали и… предостережения. Он открывает рот, и на этот раз я слышу звук, словно прорывающийся сквозь толщу воды.

Голос его тихий, настойчивый, и каждое слово отдаётся эхом у меня в костях.

«Береги… ребёнка…»

Не «нашу девочку». Не «дочку». «Ребёнка». Слово звучит как молитва и как приговор одновременно.

«Береги его… от Тени… что идёт из глубин… Она жаждет крови…»

Он делает шаг ко мне, его образ начинает мерцать, расплываться.

«Ключ не ты… Ключ – ребёнок… Береги…»

И он исчезает. Комната погружается во тьму, но не в ту, привычную, бархатную тьму Нортана. Это иная тьма. Холодная, бездонная, лишённая даже намёка на жизнь. Из неё на меня смотрят чьи-то глаза. Не глаза. Провалы. Пустоты, жаждущие поглотить.

Я проснулась с глухим, захлёбывающимся вскриком, который так и не смогла издать. Сердце колотилось где-то в горле, ледяной пот стекал по вискам и спине. Мгновенно, ведомая инстинктом схватилась за живот, за этот маленький, тёплый выступ под одеялом.

Всё в порядке. Она спит. Я чувствую её спокойное, размеренное присутствие, её сон.

Но в ушах всё ещё гудели слова отца, наложенные на образ той бездонной пустоты.

«Береги ребёнка. От Тени… что идёт из глубин. Она жаждет крови».

Я сижу, обхватив живот руками, дрожа всем телом, и смотрю в темноту нашей спальни. Рядом тяжело и ровно дышит Нортан. Его присутствие обычно успокаивает, но сейчас даже оно не может прогнать ледяной ужас, сковавший мою душу.

Ключ – ребёнок.

Пророчество. О нём говорила мать Нортана. Он сам считал, что я – ключ. К разрушению Печати, к победе. А потом… потом мы решили, что наш ребёнок – это воплощение равновесия, результат.

Но что, если мы ошиблись?

Боже. Что значит это предостережение? От какой Тени? Откуда? Мы только что победили Инквизицию, только что начали отстраивать всё заново. Мы думали, что главная битва позади.

Я медленно, стараясь не разбудить Нортана, сползаю с кровати и подхожу к окну. Ночь за стеклом тихая и звёздная. Мортвен спит. Но где-то там, в этих самых глубинах, о которых говорил отец, шевелится зло. Нечто, что смотрело на меня пустыми глазами внутри моего кошмара. Нечто, что хочет моего ещё не рождённого ребёнка.

Я прижимаю лоб к холодному стеклу.

Нет. Никто. Никто не посмеет даже посмотреть в её сторону с дурным намерением. Ни тень из глубин, ни остатки Инквизиции, ни само правительство. Я мать. И я уже не та наивная девушка, которая боялась насадить червя на крючок.

– Я сберегу тебя, – беззвучно шепчу, глядя на своё отражение в тёмном стекле и на смутный контур живота. – Я буду беречь тебя. А если эта Тень посмеет поднять голову… мы с твоим отцом снова возьмёмся за оружие. И на этот раз мы будем сражаться не за месть и не за власть. Мы будем сражаться за тебя. До последней капли крови, до последней искры магии. До конца.

Глава 25.

Коул Эрскен

Три дня. Три дня странной, тягучей тишины.

После возвращения от Мири Лина замкнулась. Она молчит. Сидит в комнате, которая стала её импровизированной клеткой, и смотрит в стену. Не читает. Не смотрит новости, где уже вовсю крутят её образ «дочери-героини», разоблачившей мать. Ничего. Просто сидит. Она не выходит даже ко мне на кухню. Спряталась.

Я стучу. Обед. Молчание. Оставляю поднос у двери. Через час он стоит пустой у порога. Вот и весь контакт.

Беспокоит ли это меня? Безусловно. Но чёрт возьми, это начинает бесить. Я расцениваю это как манипуляцию. Выжидание. Испытание на прочность. Она проверяет границы. Мои. И свои.

На четвёртый день, под вечер, я перестаю играть в терпеливого принца. Вхожу в её комнату без стука. Она сидит на краю кровати, в моей футболке, которая на ней болтается, и смотрит не на стену, а куда-то внутрь себя.

– Хватит, – говорю, останавливаясь в дверном проёме. Мой голос в тишине комнаты звучит резче, чем я планировал. – Хватит прятаться. Что такого тебе сказала твоя подруга? Что сломало тебя окончательно?

Она медленно поворачивает голову. Моя маленькая усталая принцесса с заплаканными глазками.

– Не Мири сломала меня, Коул. Меня сломала ты. Всё это. – Она делает широкий жест, охватывающий и комнату, и весь дом, и нашу общую историю. – То, что происходит между нами. Это не отношения. Это... патология. Зависимость. Я запуталась. Я утопаю.

Я приближаюсь к кровати, и она не отодвигается. Просто смотрит.

– Отношения бывают разными, Лина. И я не обычный принц с букетом и стихами. Я такой, какой есть. Прямой. Жёсткий. И я вижу с собой только тебя. Больше никого. Никогда не было и не будет. – Я сажусь рядом с ней, и её тело тут же напрягается, словно пружина. – И да, ты права. Тебе лучше не сопротивляться тому, что чувствуешь. Ты тянешься ко мне. Иначе почему до сих пор здесь? Почему не сбежала в свой розовый замок?

– Потому что я сломана! – Её голос срывается, в нём прорывается боль, которую она так усердно пыталась спрятать. – Я не могу справиться со всем, что на меня свалилось! Отец – палач. Мать – мучительница. Я – предательница. А ты... ты убийца. И вместо того, чтобы дать мне опереться, ты толкаешь меня в эту яму! Ты упрекаешь меня за слабость!

– Я не упрекаю. Я пытаюсь донести до твоей прекрасной головушки. Ты сильнее, чем думаешь. Просто привыкла играть роль хрупкой принцессы.

Я кладу ладонь ей на шею, не сжимая, просто касаясь. Она вздрагивает, но не убирает мою руку. Её кожа горячая.

– Я скучаю по своей принцессе, – говорю тише, проводя большим пальцем по линии её челюсти. – По той, что не боится показывать свои коготки.

– Сейчас... не время, Коул, – её голос звучит слабо, это не отказ, а мольба.

– Не играй, Лина, – мой тон становится тише, но твёрже. Я обхватываю её шею чуть сильнее, не перекрывая дыхание, просто давая почувствовать мою силу, моё право. – Со мной ты должна быть настоящей. Всегда. Перестань притворяться, что тебя волнует что-то, кроме тебя самой. Меня. Нас. Ты потрясающая. И ты это забыла.

Я наклоняюсь к её уху.

– Ты моя маленькая, испуганная мышка. И я устал сдерживаться. Я хочу тебя съесть. Целиком.

Она замирает. Глаза широко раскрыты. В них на секунду вспыхивает первобытный, чистый страх, который я так люблю. Тот, что обнажает самую суть.

– Мне нравится, когда ты боишься меня, – шепчу я. – Потому что это единственный момент, когда ты настоящая. И знаешь что? Ты хочешь меня. Сейчас. Я чувствую, как бьётся твоё сердце. Как нагревается твоя кожа.

– Нет... – её отрицание звучит как выдох, без сил, без веры.

– Нет? – Я ослабляю хватку и отодвигаюсь, встаю. Смотрю сверху вниз. – Хорошо. Тогда вот он, твой шанс. Ты говоришь, всё неправильно. Что хочешь уйти. Что запуталась.

Я делаю шаг назад, к двери, открываю её настежь. Холодный воздух из коридора врывается в тёплую комнату.

– Беги, Лина. Убегай из моего дома. Прямо сейчас. Спускайся по лестнице, открой входную дверь и уходи. Вернись к людям, которые будут смотреть на тебя с жалостью или со страхом. Или попробуй начать всё с чистого листа где-нибудь в другом городе, с другим именем.

Я стою у двери, мой взгляд – холодный вызов.

– Вот он, твой выбор. Свобода. Уходи. Если ты действительно этого хочешь, то почему до сих пор здесь?

Она не двигается. Сидит на краю кровати, сжавшись в комок, и смотрит то на меня, то на открытую дверь в коридор. В её глазах бушует буря: страх, обида, ярость, растерянность. И под всем этим… зависимость, цепь, которую она так отрицает. Но не снимает.

Я жду. Секунду. Две. Десять.

Она не встаёт. Не делает ни шага к выходу.

Уголок моего рта непроизвольно дёргается. Не улыбка. Скорее, удовлетворение хищника, чья добыча сама признала своё поражение.

Я медленно, не спеша, закрываю дверь.

– Вот видишь, – говорю я, возвращаясь к постели. Мой голос снова мягкий, почти ласковый. – Ты не хочешь уходить. Ты хочешь, чтобы я был твоим кошмаром и твоим спасением. Твоей тюрьмой и твоим домом.

Я опускаюсь перед ней на колени, беру её холодные руки в свои.

– Я принадлежу тебе. Полностью. И ты моя. А всё остальное... мы разберёмся. Но вместе. Без этих дурацких игр в молчание. Поняла?

Она не отвечает. Но её пальцы слабо сжимают мои. И этого сейчас достаточно. Это её ответ. И моя победа.

Глава 26

Лина

Я застыла, словно оленёнок, ослеплённый фарами. Весь этот спектакль с выбором – показная игра. Его забота – липкая паутина. А он стоит передо мной на коленях, ждёт реакции. Он хочет, чтобы я сдалась. Чтобы признала, что принадлежу ему.

А я… я разрываюсь. Часть меня хочет уйти, вырваться из этой тюрьмы, созданной его руками и его безумием. Другая часть парализована страхом и ужасным, унизительным вопросом: а хочу ли я остаться?

Нет. Оставаться нельзя. Я не могу сдаться.

Резко сбрасываю его руки со своих бёдер. Прикосновение обжигает, даже через ткань.

– Не трогай меня, Коул!

Вскакиваю с кровати, адреналин пульсирует по венам. Эрскен не ожидал такого порыва. Его лицо застывает на секунду, в глазах читается недоумение и любопытство. Этого мгновения мне хватает, чтобы выскочить прочь.

Я бегу. В коридор. Мои босые ноги шлёпают по холодному каменному полу. Лестница вниз. Прихожая. Я с силой дёргаю тяжёлую входную дверь. Он был так уверен в себе, что даже не запер её. Тут же вываливаюсь в ночь.

Холодный воздух бьёт в лицо. На мне только его огромная футболка и тонкие шорты. Босиком. Неважно. Бегу.

Трава под ногами мокрая от росы, колючая. Я не чувствую боли. Адреналин заглушает всё. Я бегу от дома, от его фонарей, в сторону тёмной чащи леса. Туда, где он меня не найдёт. Где никто не найдёт. Где я смогу спрятаться и больше никогда не видеть этих хищных глаз.

Как на зло, с неба начинают падать первые капли. Через мгновение дождь обрушивается стеной. Он слепит, хлещет по коже, леденит. Мои волосы промокают, спутываются и прилипают к лицу. Хлопковая футболка становится прозрачной, тяжёлой и неудобной. Вода стекают по лицу, смешиваясь со слезами, которых я даже не чувствую. Я всё бегу. Глубже в лес. Корни и ветки хлещут по голеням, земля превращается в скользкую грязь.

Я глупая. Глупая и отчаявшаяся. Куда я бегу? Что я здесь делаю?

И тут я слышу. Не сзади. Сбоку. Быстрое, лёгкое движение в кустах. Шорох. Приглушённый рык? Сердце замирает. Зверь. Хищник. Вот так я и умру. Не от его рук, а от лап волка. Одна, в грязи. Ирония судьбы была бы слишком горькой, чтобы её оценить.

Я замираю, прислушиваясь. Ливень заглушает все звуки. И тогда сильные руки хватают меня сзади за талию. Грубо, неумолимо. Я вскрикиваю, и меня прижимают к чему-то большому, твёрдому, невероятно тёплому. К телу. Чья-то грудная клетка вздымается и опускается под моей спиной. Я знаю этот запах. Это он.

– Попалась, принцесса!

Голос звучит прямо у моего уха, низкий, с оттенком торжества и… одобрения? Как будто моя побегушка его только раззадорила.

– Отпусти! – Кричу я, пытаясь вырваться, но его хватка железная.

– Куда же ты так отчаянно убегала? – Он насмешливо цедит слова, его губы касаются моего мокрого виска. – Совсем забыла, кто в этом лесу главный хищник?

Дождь только усиливается, превращаясь в сплошной шумящий поток. Он прижимает меня к себе ещё ближе, и я чувствую всё. Твёрдый пресс у меня за спиной. Мощные мышцы рук. Его тепло, которое начинает проникать сквозь ледяную дрожь моего тела.

– Я не отпущу тебя, – говорит он, и в этих словах неопровержимая констатация факта. – Никогда.

И я верю ему. В этот миг я верю каждому слову.

Его рука, которая до этого лежала на моём животе, скользит вверх, под мокрую ткань футболки. Его пальцы, тёплые и шершавые, находят мою грудь. Я вздрагиваю, но не от страха. От шока. От неожиданности этого прикосновения здесь, посреди леса, под колючим дождём.

– Коул… – мой протест тонет в грохоте ливня.

– Молчи, – приказ, который моё тело готово выполнить безоговорочно.

Его пальцы щиплют сосок, ласкают, заставляя его набухнуть и затвердеть даже на холодном воздухе. Волна стыдливого, запретного возбуждения прокатывается по мне, и я ненавижу себя за это. Он задирает футболку выше, оголяя мою грудь. Ледяные капли тут же ударяют по обнажённой коже, но его ладони, его губы, приникшие к моему плечу, согревают.

В следующее мгновение я ощущаю как его вторая рука скользит вниз, за резинку шорт. Он одним резким движением стягивает их с меня. Холодный воздух ударяет по самой сокровенной части моего тела. А после я чувствую его. Огромный, твёрдый, невероятно горячий член упирается между моих ягодиц. Он делает пару шагов вперёд, заставляя меня двигаться, и прижимает лицом к шершавой коре старого дерева. Она впивается в мой живот, но мне плевать.

Коул не спрашивает. Не готовит. Одним мощным, властным толчком входит в меня. Больно. Но эта боль тут же растворяется в шоке, в абсолютной полноте, в диком, животном ощущении того, что я завоёвана. Захвачена.

И после этого он начинает двигаться.

Это наказание и утверждение права собственности в одном флаконе. Его руки держат меня за бёдра, пальцы впиваются в плоть, и он вгоняет себя в моё тело с жестокой, безжалостной силой. Каждый толчок отбрасывает вперёд, кора дерева трёт кожу на животе, дождь хлещет по спине и бёдрам. Я не могу удержать стоны. Они вырываются хриплыми, разбитыми звуками, которые тут же глотает грохот ливня.

– Ты моя, – его голос рычит у меня над ухом, прерывистый от собственного ритма. – Вся. Такая мокрая… такая испуганная… такая возбуждённая…

Он прав. Где-то под страхом и стыдом, под болью и унижением, во мне клокочет тёмное и безобразное возбуждение. Чистое, животное, примитивное. Его сила, его власть, его безоговорочное «взятие» меня здесь, в грязи, под открытым небом, – всё это зажигает во мне адский огонь. Я ненавижу это в себе. Но не могу отрицать.

Его рука отпускает моё бедро и скользит вперёд, между ног. Пальцы находят нужное место, и я вскрикиваю, когда он начинает тереть его в такт своим толчкам. Боль и удовольствие сливаются в невыносимую, ослепительную волну. Мир плывёт. Дождь, лес, холод – всё исчезает. Остаётся только он. Его тело, не щадящее меня. Его пальцы, доводящие до безумия. Его голос, шепчущий похабности.

Я кончаю первой. Беззвучно, со спазмом, который сотрясает всё моё тело, прижимает меня к дереву и к нему одновременно. Из горла вырывается хриплый, надорванный звук. А он лишь смеётся, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг него, и ускоряется, добиваясь своего. Его оргазм – это тихий, сдавленный рык в мою шею, и я чувствую, как семя, горячее, чем что-либо сейчас в этом мире, заполняет меня.

Мы замираем. Он тяжело дышит, всё ещё держа меня прижатой к дереву, всё ещё внутри меня. Дождь постепенно стихает, превращаясь в мелкую морось. Тело ноет от холода, от усталости, от пережитого насилия и экстаза.

Он медленно выходит. Его руки, всё ещё держащие меня за бёдра, дрожат. Или это дрожу я? Он поворачивает меня к себе. Моя футболка спущена, я стою перед ним почти обнажённая, трясущаяся, в грязи и слезах.

Он смотрит в упор. Его лицо в полумраке кажется высеченным из камня. И в глазах напротив нет ни злорадства, ни сожаления. Есть лишь тёмное, бездонное удовлетворение и… этот взгляд заставляет моё разбитое сердце сделать неуверенный, глупый прыжок.

Не говоря ни слова, он снимает с себя промокшую насквозь рубашку и набрасывает её мне на плечи. Потом подхватывает на руки, как ребёнка. Я не сопротивляюсь. Во мне не осталось сил ни на что. Я просто прижимаюсь щекой к его горячей груди и закрываю глаза.

Он несёт меня обратно через лес. К дому.

И я понимаю самую ужасную правду: я больше не хочу убегать. Потому что этот монстр, этот чудовищный, жестокий человек, сейчас единственное тёплое и реальное место во всей моей бренной вселенной.

Глава 27

Лина

Утро застаёт меня в его постели. Не в гостевой комнате, а в его огромной кровати, где простыни до сих пор пахнут дождём, лесом и нами. Тело ноет приятной, глубокой усталостью, каждый мускул напоминает о вчерашнем. Но внутри странное, зыбкое спокойствие. Как после землетрясения, когда самое страшное уже позади и осталось только разгребать завалы.

Коул уже не спит. Он лежит на боку, уперевшись на локоть, и смотрит на меня. Не хищно. Не оценивающе. Просто смотрит, как будто изучает новую, сложную карту.

– Доброе утро, принцесса, – он говорит первым, улыбается и тянет руку к моему лицу, чтобы заправить выпавший локон волос за ухо. – У тебя есть привилегия, – продолжает он. – Если захочешь. Ты можешь навестить свою мать. В камере предварительного заключения. До суда.

Слова повисают в воздухе между нами. Мать. Камера. Сердце сжимается, но не от боли, а от сложного клубка чувств: горечи, обиды, страха перед тем ядом и… пустоты. После того, что она со мной сделала…

– Я пока не знаю, – честно отвечаю я, глядя в потолок.

– Никто не торопит. Решение за тобой.

– Но нам нужно поговорить, – продолжаю я, будто рассуждая вслух. – У неё… никого больше нет. Кроме меня. Даже после всего.

Коул молча кивает. Потом говорит то, что переворачивает всё моё представление о корнях этого кошмара.

– Есть кое-что, что ты должна знать. О её мотивах. О твоей крови. – Он делает паузу, давая мне приготовиться. – Креол. Учитель Нортана. Он был не только его наставником. Он был её отцом. Твоим дедом.

Воздух вырывается из моих лёгких, словно меня ударили в грудь. Я никогда не знала своих бабушку и дедушку по маминой линии. Она говорила, что бабушка умерла слишком рано, а отца у неё и не было никогда. Но вот что любопытно: если этот Креол и впрямь мой дед, то получается… Моя мать полукровка!

Обрывки памяти, оброненные матерью фразы, её патологическая, выходящая за рамки долга ненависть к Нортану… всё это вдруг складывается в ужасающую, кристально ясную картину.

Я думала, она ненавидит его за моего отца, за происхождение, за скверну. Нет. Всё примитивнее и страшнее. Обычная семейная драма, раздутая до размеров апокалипсиса. Отец бросил её ради ученика. А потом ученик убил отца. И она десятилетиями копила яд, чтобы отомстить.

– Это объясняет… многое, – шепчу я. – Особенно её истерику по поводу Нортана. Это была не политика. Это личное. По-семейному грязно.

– Да, – коротко бросает Коул. В его глазах читается презрение. Не к моему открытию, а к ней. К той, что позволила личной обиде сломать столько жизней, включая жизнь собственной дочери.

Я закрываю глаза. Внутри борются два чувства. Жалость к той девочке, которую бросил отец, и ярость на ту женщину, которая пытала свою дочь ядом кошмаров. Но теперь, зная корень, я понимаю, что эта встреча неизбежна. Чтобы поставить точку. Чтобы вытащить занозу, которая отравляла мою жизнь с самого детства.

– Я встречусь с ней, – говорю твёрдо, открывая глаза. – Мне нужно это. Прояснить всё. Раз и навсегда.

Коул не отговаривает. Он лишь кивает.

– Как скажешь. Я поддержу любое твоё решение. Но знай, – его взгляд становится острым, – я искренне ненавижу её. За то, что она сделала с тобой. И если бы это зависело от меня, она бы никогда больше не увидела солнечного света.

В его словах нет угрозы. Есть простая, неумолимая правда. И странным образом это не пугает, а… успокаивает. Он моя тень, моё чудовище. И он на моей стороне.

После вчерашнего, после той дикой необузданной страсти в лесу. Я больше не хочу убегать. Не хочу уходить из этого дома с его каменными стенами, которые больше не давят, а защищают. Не хочу уходить от этого мужчины с его опасными руками и абсолютной, пугающей честностью.

Я влюблена в него. Осознание приходит не с озарением, а с тихим, горьким вздохом облегчения. Да, он монстр. Но он мой монстр. И в его тени я, наконец, перестаю бояться самой себя.

– Коул, – начинаю я, и голос мой дрогнул. – Насчёт моей старой квартиры…

Он уже всё понимает.

– Я перевезу твои вещи. Всё, что захочешь взять. Квартиру продам. Деньги будут твоими. Положишь на счёт, потратишь на что захочешь. – Он говорит это так, будто речь о выносе мусора, а не о символическом сожжении всех мостов с прошлой жизнью.

– Я… не возражаю, – выдыхаю я.

И это правда. В той квартире остались призраки. Призрак отца, который оказался лже-героем. Призрак Анта, который оказался ничтожеством. Призрак той наивной, жестокой девочки, которой я была. Пусть Коул разберётся с этим. У него это хорошо получается.

Он наклоняется и целует меня. Нежно. Без вчерашней ярости.

Потом я встаю под душ, смывая с себя последние следы внутренней борьбы. Готовлюсь к встрече не как жертва, а как взрослая женщина к опасной, но необходимой беседе. Выбираю простую, строгую одежду. Ничего яркого, ничего, что могло бы выдать смятение. Только нейтралитет и сила.

Глядя на своё отражение в зеркале, я не вижу прежнюю Лину. Я вижу другую. Сломанную, собранную заново, с шрамами на душе и странным, твёрдым огнём в глазах. Ту, что прошла через ад и вышла из него не с пустыми руками. С пониманием. И с ним.

Сегодня я посмотрю в глаза женщине, которая дала мне жизнь и чуть не отняла её. Чтобы наконец сказать «прощай».

Я уже почти готова. Простые черные брюки, белая блуза, волосы собраны в тугой хвост. Маска собранности и твёрдости готова. Я стою перед зеркалом в гостиной, проверяю, не дрожат ли руки. Нет. Руки спокойны. Внутри холодная, чёткая решимость. Я сделаю это. Посмотрю ей в глаза. Разберём этот страшный пазл до конца.

И тут раздаётся резкий, настойчивый звонок коммуникатора Коула. Он бросает на меня быстрый взгляд, поднимает бровь – «подожди» – и выходит в кабинет. Дверь закрывается не до конца.

Я слышу обрывки. Не слова, а тон. Сначала его обычный, ровный, деловой голос. Потом пауза. После… совершенно иной оттенок беседы. Более низкий, отрывистый. Ещё одна пауза, затянувшаяся. Я невольно замираю, прислушиваясь. Слышу только одно отчеканенное слово: «Понял».

Затем тишина. Долгая. Слишком долгая.

Наконец, шаги. Он возвращается в гостиную. Абсолютно невозмутимый. Ни злости, ни раздражения. Полная, безусловная пустота. И от этого становится по-настоящему страшно.

Он останавливается напротив, смотрит сквозь меня, будто я часть мебели.

– Можешь больше никуда не собираться, – говорит он ровным, лишённым интонации голосом. – Твоя мать сбежала.

Слова не сразу доходят до сознания. Они просто висят в воздухе, абсурдные и невозможные.

– Что? – Вырывается у меня хриплый шёпот. – Как? Это… это невозможно. Там охрана, магические барьеры…

– Возможно всё, – перебивает он, и в его ответе слышится не досада, а почти восторг охотника, которого выпустили на самую интересную дичь. – Это доказывает лишь то, что у неё остались связи. Или фанатики, готовые ради неё на всё. Это даже… интересно.

Он подходит к столу, берёт хрустальный пресс-папье, тяжёлый, идеальной огранки. Разглядывает его, поворачивая в пальцах.

– Значит, не придётся играть в тюремные свидания, – продолжает он, и его голос становится тише, интимнее. – Значит, я смогу найти её сам. Лично. Без свидетелей. Без правил.

Он произносит это с таким холодным, почти радостным оживлением, что меня пробирает дрожь. Не паника, что была после яда. А новый, чистый ужас. Я вижу в его глазах ясный, безжалостный расчёт. И понимаю – он даже обрадовался. Теперь у него есть личный проект. Охота.

– Коул, нет… – вырывается у меня, и я сама слышу, как в голосе звенит мольба. Я хватаю его за руку, ту самую, что держит пресс-папье. – Ты же не… ты не убьёшь её? Пожалуйста. Она… она всё же моя мать. Какая бы она ни была.

Он медленно поворачивает ко мне голову. Его взгляд тяжёлый, пронизывающий.

– Лина, – произносит он моё имя так, будто напоминает мне, кто я. – Инквизиции больше нет. Твоя работа закончена. Тебе не нужно никуда ходить, ни о чём беспокоиться.

Он ставит пресс-папье обратно на стол с тихим, точным щелчком.

– Я обеспечу тебя всем. Ты можешь сидеть дома. Читать, спать, смотреть на звёзды. Всё, что захочешь. А я… я разберусь с твоей матерью. Сам.

В этих словах нет угрозы. Есть простая, неоспоримая констатация факта. И от этого ещё страшнее. Он может сделать с ней что угодно. И сделает.

– Но у неё… у неё больше никого нет! – лепечу я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Это не любовь. Это что-то древнее, животное, инстинктивное. Последняя ниточка к тому, что когда-то было семьёй. – Отец мёртв. Я… Я осталась одна. И она тоже…

Коул смотрит на меня долго-долго. Потом его рука поднимается, и холодные пальцы касаются моей щеки, смахивая предательскую слезинку, которую я не успела сдержать.

– Ты не одна, – говорит он тихо, но так, что эти слова вбиваются в самое нутро, становятся истиной крепче каменных стен его дома. – У тебя есть я. Всегда. Это не пустые слова. Это факт.

Он проводит большим пальцем по моей нижней губе, и его прикосновение одновременно пугает и успокаивает.

– А что касается родственников… – он делает небольшую паузу, и в его глазах вспыхивает знакомый, опасный огонёк одержимости, – теперь твоя единственная семья – это я. И наш будущий ребёнок, если мы его заведём. Всё остальное – пыль.

Он наклоняется и целует меня в лоб. Сухо, по-деловому. Как ставят печать.

– Иди отдохни. Забудь о сегодняшней встрече. Обо всём. Я позабочусь обо всём. Как и обещал.

Он разворачивается и уходит в кабинет, оставив меня стоять одной среди роскошной, бесчувственной гостиной.

Я остаюсь одна. С леденящим ужасом от того, на что он способен. И со странным, тёплым комком в груди от его слов: «У тебя есть я. Всегда».

Он мой монстр. Мой защитник. Мой тюремщик и мой дом. И теперь он ушёл на охоту. А мне остаётся только ждать и надеяться, что в его странных, извращённых понятиях о справедливости найдётся хоть капля милосердия для женщины, которая дала мне жизнь.