Текст книги "Цветы барбариса (СИ)"

Автор книги: Стелла Майорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Эпизод 21. Обратный отсчет моей гребаной жизни

Рома

Меня штробило от нее весь день. К херам рвало на части.

Я признался этой психичке в любви.

И мне было мало.

Меня подбасывало в воздух, когда она смеялась. Когда пела «жди меня, обреченно и, может быть, радостно». Когда запрыгивала мне на спину, чтобы повалить в снег.

Мы дурачились как дети. Я целовал ее холодные от мороза щеки. И горячую шею под шарфом. Она капризно сопротивлялась моей нежности. И тогда хотелось прижать ее еще сильнее.

Гребанный болт, как я отпущу ее?

Мы сидели за маленьким столом в углу. Теплый свет, пустое кафе, пара подростков с цветными волосами у стойки и какой-то стремный старик с шахматами.

Она смеялась, стуча ногой по ножке стула. То трогала мои пальцы, то вытирала салфеткой капли кофе, который проливала на стол в очередном порыве хохота, ненормальная.

Я просто смотрел на нее. Улыбался, как дебил. Ловил ее взгляд. Искрящийся, как сварка.

Хотел трогать ее до чертей, но не решался больше тянуть к ней свои лапы.

– Чего уставился, Ромашка? – сквозь смех пролепетала она.

Че она сказала? Так никто не называл. Слишком мило для нее. И для меня тоже. Вообще не про нас.

Я хотел возразить и швырнуть в нее скомканную салфетку. Но молчал.

Мне, сука, понравилось. Еще что-то только наше. Пусть и такое дебильное.

Да я буду для нее кем угодно, только бы не свалила.

Я подумал, что скорее она как ромашка. Забавная. Тонкая. Дикая.

И как же я, мать ее, влип в эту девчонку? По уши.

Она хохотала, глядя на меня, а я уже и не помнил, с чего.

Я запомнил бы обязательно, если бы знал, что это была последняя наша беззаботная минута. Что сейчас все рухнет и начнется обратный отсчет моей гребанной жизни.

Телевизор в углу мигнул и привлек мое внимание. Переключился на новости.

И я услышал то, что сбило нас обоих с ног:

– Сегодня в Москве в жуткой аварии погиб крупный столичный бизнесмен Марк Ермолаев. По предварительным данным…

Мир не просто остановился – он сжал мне глотку.

Варя резко выпрямилась и уставилась в экран огромными немигающими глазами.

Я вцепился в край стола. Пальцы выдали дрожь, которая пробежала от шеи до пяток.

Пиздец.

Уши заполнил гул, будто мотор глох прямо у меня в черепе.

Сердце билось, как пригоняемый молотком поршень. Виски в жару. Затылок стыл.

А в груди – короткое замыкание. Пустота разлилась внутри, как антифриз по полу гаража. Мутная, зеленая, ядовитая.

Гребанный болт.

Я убил его. Я, блядь, убил его.

Вся моя жизнь – в утиль.

И не только моя. Для кого-то его смерть стала трагедией.

У ублюдка была семья. Родители. А какие родители признают в сыне чудовище? Может, он даже был хорошим отцом. А если и не был… А дети, как ни крути, любят.

Иногда вопреки. Иногда по привычке.

Иногда за то, что сами себе придумали.

Я знаю.

Я, блядь, знаю, каково это, помнить только хорошее, когда всё остальное невыносимо.

Я заставил его заплатить… Но подходящая ли эта цена для его родных?

– Принесите водку, – сказала Варя официантке, не глядя. Я уставился на нее. – Двести.

Я должен был спросить у нее, что случилось. Чтобы не спалиться.

Но я выпал из обоймы. Смотрел, как дурак, как она заламывает тонкие пальцы.

Через минуту перед ней стояли рюмки. Она выпила одну.

Дернулась. Взяла вторую.

А потом залпом опрокинула третью и следом четвертую.

Я все еще не пошевелился.

Она смотрела в одну точку влажными глазами, пальцы сжимали салфетку до белых костяшек. Я ждал ее слез, крика, да чего угодно. Но Варя всегда была изломанной не как другие, и она… расхохоталась. Громко. Истерично. Смех как рвота. Так она извергала из себя боль…

Все уставились на нас. Варя уронила лоб на руки на столе и тряслась от смеха.

Я подорвался, швырнул деньги на стол. Схватил наши куртки, Варю за руку, и потащил к выходу.

Я и сам не мог оставаться в этом помещении ни одной гребаной секунды.

На крыльце я схватил ее и крепко обнял, втиснув в себя. Она все еще смеялась, как ненормальная, глотая слезы.

Мы сидели в машине. Долго. Молчали.

Стекла запотели.

Снаружи валил снег. За окном все белесое, мокрое, мутное. Как на старой отцовской видеокассете. Сраная балабановская хтонь.

Печка дула на полную, но жар до нас не доходил.

Не тот холод, чтобы согреться так просто.

Нутро промерзло.

Она сидела, обняв себя за плечи. Смотрела перед собой в лобовое пустыми глазами. Даже не шевельнулась. Только губы чуть подергивались. Как у ребенка, который пытается не зареветь.

Щеки раскраснелись, то ли от мороза, то ли от водки, а скорее, от всего вместе. Ее потряхивало. Потянулся к ее рукам. Ледяные.

Придвинулся и засунул их себе под свитер. Прижал дрожащие ладошки к голому животу. Она удивленно подняла свои огромные мокрые глаза. Шмыгнула красным носом и прижалась плотнее. Смешная, хотела бы ершиться, но там слишком тепло.

А у меня мотор пинался от ее рук.

Вытаращила на меня свои огромные мутные глазенки, а я подыхал. Гребанный болт, я ж сдохну без нее. Я хотел ее. Трогать. Целовать. Трахать. Да все вместе и сразу. Но вместо этого, потянулся к бардачку и достал пару мандарин.

Сидел и чистил. Ее пальцы все еще обжигали меня под свитером, но я терпел. Не трону ее.

Кормил ее дольками. Клал одну за другой в рот, как ребенку.

Она смеялась. Тихо. Пьяно.

– Если ты почистишь мне еще один, я точно влюблюсь, – прошептала она и откинулась виском на сиденье. Сидела полубоком и теперь гладила мою грудь под свитером. Блядь, так нечестно. Не могу уже терпеть.

– Барбариска, да ты уже по уши втрескалась, – пробормотал я и тут же прикусил язык. Не хочу я знать, что в ее башке.

Она вдруг дернулась и вцепилась в мои губы.

Твою мать. Я уже хватал ее руками, затягивая в себя, заглатывая, задыхаясь. Как будто мог с ней удержаться. Это чувство больное, ненасытное. Я бы трахал ее прямо там, и срать я хотел на прохожих.

Она бросалась в мои руки как дикая кошка. Издерганная. Хищная. А я знал: так она глушит боль. А болит сильно.

Черт, как же херово, но я сделал усилие и отстранился. Ничего хорошего не будет так. Облизал губы. Она смотрела удивленно и даже будто оскорбленно.

– Что, прям любишь? – она ехидно усмехнулась, а в глазах показались слезы. Я мягко погладил ее по волосам. – Рома, что ты пытаешься сделать? – капли поползли по ее щекам. – Что, кого любят, того не трахают? Этому тебя твоя святая невеста научила? – она обиженно поджала губы.

– Заткнись уже, – я поцеловал ее пульсирующий горячий висок. Упиралась. Сопротивлялась. Но и я не лыком шитый. Упрямо прижал ее к себе. Ее шипы уже привычно впивались в меня.

И она сдалась. Уронила лицо и прижалась щекой к моей груди. Там, где сердце, будто шибануло током.

– Откуда столько сраных мандарин? – пробормотала мне в свитер. – У меня будет диатез, – выплюнула смешок. Я поцеловал ее в макушку.

– У Сани жена на рынке торгует, подогнал нам с ребятами, – гладил ее по волосам.

Она молчала. Впивалась лицом мне в грудь. Таяла. Засыпала.

Я смотрел в окно.

Мир там черно-белый.

А внутри оранжевые пятна от корок мандаринов на коврике, сладкий запах цитруса и ее волос. Ну еще и тарахтение моего тупого сердца.

Когда она окончательно провалилась, я застегнул на ней куртку, подсунул под голову свою и усадил удобно на пассажирском.

Запустил мотор.

Она спала всю дорогу, свалившись на мое плечо. Лоб горячий. Щека терлась о мой воротник. Пахла мандаринами, спиртом и бедой.

Молча вывез ее из Твери.

Когда мы пересекли указатель «Москва», я сжал руль так, что кожа на обветренных костяшках едва не потрескалась в кровь.

Украл ее.

И назад дороги не было.

А она даже не проснулась.

Эпизод 22. Я люблю тебя, придурок

Рома

Она не проснулась, и когда я подхватил ее на руки и понес в подъезд. Не стал будить, просто хотел поскорее затащить ее к себе.

Гребаный болт, какая же она хрупкая. Один запах мандарин, завернутый в пуховик.

Сердце пиналось от нее, как сумасшедшее.

Открыл дверь плечом. Занес. Темно. Тихо.

Уложил на диван. Аккуратно. Почти как ребенка, только с бешеной дрожью в груди.

Сел рядом. Долго смотрел. Потом потянулся к молнии ее пуховика. Расстегнул. Снял с нее куртку. Осторожно.

Расстегнул сапог. Второй.

Медленно стянул. Будто разминировал.

Она что-то бормотала сквозь сон.

Я замирал. Задыхался.

Пальцы прошлись по ее щиколотке. Черт.

Я хотел ее. До бешенства. До удушья. До крика.

Хотел взять. Хотел залезть под кожу. Вгрызаться зубами в каждый сантиметр.

Но не прикасался. Только трясло всего.

Дальше раздевал осторожно, но быстро. Как мужик, у которого ладони горят, но он прикидывается ледогенератором.

Расслабленное лицо. Ресницы на щеках. Губы раскрыты. Как перестать пялиться на нее? Как выдрать ее из себя?

Я провел ладонью по ее щеке. Остановил пальцы у губ.

Она выдохнула. Сонно. Тихо. Что-то шептала во сне. Мое имя. Я задохнулся.

Закрыл глаза. Считал. До десяти. До тридцати. До хрена.

Накинул плед. Укрыл. Отступил.

Сидел на кухне пару часов и читал все, что смог найти про аварию Ермолаева.

«Все случилось вечером, около девяти».

Руки затряслись.

«Он ехал по Садовому кольцу. Рулевое начало «вести» внезапно, прямо на мосту у Смоленской. Машину потянуло влево».

Я смотрел видео с регистраторов очевидцев. Снова и снова пересматривал.

Я будто нутром ощутил тот самый момент, как руль «провалился». И оборвалась связь между руками и колесами.

О, зуб даю, тебе было очень страшно.

Ты паниковал? Когда нажал на тормоз, а педаль ушла под ногу мягко, без усилия. Без сопротивления. Без эффекта.

«Он выехал на перекресток у Зубовской площади. Пытался повернуть. Не смог. Машина налетела на бордюр, подскочила на разделительном островке и, потеряв сцепление, на полном ходу врезалась в бетонный блок технического ограждения».

Гребаный болт, переднюю часть вмяло до кресла.

Последнее, что прочел: «Смерть наступила сразу».

Закрыл глаза и устало потер пальцами.

Вернулся в комнату. Сел рядом с ней. Потом лег. Смотрел. И все внутри рвалось в клочья. Тишина орала. Я от нее не спал.

Первый свет пробивался сквозь окно, упрямый, как она. Ложился ей на щеку. Я приподнялся и заслонил собой. Пусть поспит. Солнце исполосовало ее волосы.

Она дышала прямо в мою шею, прерывисто, тепло.

Я тогда проснулся от ее локтя в живот. И от того, как сердце пиналось, как бешеное.

Она спала, свернувшись в бублик, притянув мою руку к груди.

Худющая.

Я дышал в ее макушку. Считал веснушки на ключице.

И не верил, что она здесь. Со мной.

Черт, как я в нее влип.

Она хмыкнула, глаза открылись.

– Рома, какого черта? – она откинулась на спину и обвела глазами комнату. В голосе не было злости, на самом деле. Он был немного севшим от Земфиры и мороженного. Повернулась и зарылась обратно в меня.

– Здесь закончился твой запах, пришлось срочно пополнять.

– Дурак, – глухо бормотала в футболку. Теплое дыхание прожигало солнечное сплетение. Плечи затряслись: она рассмеялась.

Я прижал ее, как пес на морозе прижимается к теплой руке. Жадно.

Она отстранилась, снова повернулась на спину. Смотрела в потолок долго, не мигая.

– Он умер. Тот, кто напал на меня.

Я затаился. Не дергался. Просто слушал.

– Я хотела, чтобы он сдох. Просила бога заступиться за меня, – она вытерла мокрые глаза. – Просила его найти способ наказать эту тварь.

– И он нашел, – у меня во рту будто мазут разлился.

– Первый раз кто-то получил по заслугам за то, что сделал со мной, веришь? Бог постоял за меня в этот раз, – она повернула голову и посмотрела мне прямо в глаза. Глотка стиснулась. Я кивнул. – Я свободна, – она прошептала и снова посмотрела в потолок. А потом улыбнулась. По вискам покатились слезы. Я едва не задохнулся.

– Вернешься обратно?

У меня сердце пнулось.

– Больше не надо прятаться. Можно продолжать свою жизнь.

– Чего тогда ревешь?

– Это от радости, – вытерла лицо и села ко мне спиной.

– А я? – выплюнул поскорее, чтобы не подавиться.

Она встала и прошлась по комнате.

– А что ты? – обернулась. – У тебя своя жизнь. У меня своя.

– И ты просто выкинешь меня на помойку?

– Нет, буду ждать твоего штампа в паспорте, чтобы самой отправиться на помойку твоей жизни, – она зашипела.

– Охренеть как круто.

– Ой, Рома, вот не надо! Все это ни черта не стоит, ты тоже знаешь!

– Тебе было хорошо со мной, это я знаю.

– Да, – она остановилась и уперла руки в бока, – с тобой был лучший секс в моей жизни. Доволен? И целуешь ты так, что колени подгибаются.

– Я про вчера.

– Да, мне было очень хорошо. Я тебе больше скажу, я была почти счастлива! Вот только одно но… В чужом городе! В чужих шмотках! С чужим мужиком! Я была счастлива в чужой жизни! – она закричала.

– Я для тебя просто чужой мужик? – я встал и шагнул к ней. Меня размотало, кровь кипела.

– Разве не чужой? – ее глаза заблестели. Нет, не гневом, слезами. – Чужой. Чужой!

– Твой.

– Да пошел ты! – она рванулась в коридор. Я поймал. Притянул. Втянул в себя. Она привычно брыкалась. – Рома, не смей!

– А ты моя, – я пытался схватить ее лицо, чтобы заглянуть в эти шальные глаза.

– Все вранье! – шипела, как кошка, пока я притягивал ее лицо к своему. – Я не знаю тебя!

– Что ты хочешь знать? Спрашивай, давай! Будем знакомиться, блядь! – я дернул ее на себя. – Фамилия? Адрес прописки? Пароль на госуслугах? Что?!

– Убери руки! – отвернулась.

– Что тебе надо знать, чтобы любить меня? – я сжал пальцами ее щеки. – Что у меня трояк по физике был? Что есть разряд по айкидо и слесарный? Что играю на гитаре? Что умею громко свистеть? Да что тебе надо?! – придавил ее к шкафу, чтобы не вырывалась.

– А что надо тебе, Рома? – она замерла в моих глазах.

– Ты. Не поняла? Не знаю, как, – выдохнул. – Но… не могу потерять тебя и все тут… – сказал и уставился в стену, как дебил.

– А я не могу доверять тебе. Думаешь, швырнешь в меня свое «люблю» и все? Рома, мне не пятнадцать. Нельзя доверять тому, кто предает каждый день.

Бам. Грудак пробит. Без крови, но сдохнуть хочется. Вот как, значит, заговорила.

Я молчал. Сука, она ведь права.

– Что дальше? – я проглотил и снова смотрел на нее.

– Завтра тебе не надо будет никого предавать, Ромашка, – она улыбнулась горько. Как яд в сладкой конфете. И у меня кадык набух и перекрыл воздух. – Все снова станет просто и понятно.

Она прощалась со мной. Я покачал головой.

– Дай мне время, – я жалко хватался за нее руками. Пальцы перебирали ее ключицы, волосы, плечи.

– Зачем? Чтобы привыкла я или отвык ты?

Я только сильнее сжал ее руками и коснулся своим лицом. Сердце тарахтело, как мотор на пределе.

– Я не останусь.

Сглотнул. Зажмурился. Прижался к ее виску, как беспомощный щенок.

– Отпусти меня, Ром, – сиплый сдавленный голос. Щеки ее намокали от слез.

Я больше нахрен был ей не нужен. Все закончилось. У меня для нее ни черта не было. Зачем оставаться со мной? Она свалит и помнить забудет. Вот так.

И самое херовое, что без меня ей будет лучше.

И без меня она будет счастливая. Я для этого не нужен.

Гребаный опухший кадык ерзал под кожей. В глотке будто клубок колючей проволоки разматывался.

Я прижался покрепче к теплой щеке. Потом отнял лицо и руки.

Хорош. Все.

Солнце уже жарило комнату. Идеальная погодка, чтобы все послать к чертям собачьим.

Я отступил. Она стояла не шевелясь, все так же вжатая в шкаф. Коленки дрожали.

У меня, походу, тоже.

Еще шаг спиной вперед.

– Иди.

Вот и все.

Почему-то стояла и таращила на меня эти дикие глазищи.

Я отвернулся. Потому что тошно смотреть, как она уходит.

Снега навалило во дворе. Потный дворник гонял по тротуару широкий шуфель. Я пытался отвлечься, но чуял, что девчонка все еще стояла у шкафа. Лопатки от нее нагрелись.

– Проваливай уже, – я не обернулся. Скрипнул пол. И сердце тоже. Не хотел слушать ее удаляющиеся шаги по квартире. Выть хотел, да. И бежать за ней, как пес.

Пусть уходит. Пусть уходит. Пусть уходит.

Скажи это вслух, Рома. Скажи, мать твою, пусть валит.

Сунул руки в карманы треников и сжал в кулаки. Так сильно, что свело пальцы.

Пусть эта боль спалит меня к чертям.

Гребаный болт, пусть уходит уже…

Шагов не было.

Тишина звенела.

Сердце пиналось так, будто пыталось выбить ковер где-то у меня за грудиной. Я глотал воздух, как после нырка. Не смотрел. Не дышал почти. Просто… ждал.

Ни хлопка двери. Ни шагов. Ни даже вдоха.

Я повернул лицо к плечу.

Она все еще была здесь. Со мной.

Я обернулся.

Стояла там же у шкафа. Вся белая. Как под лампой хирургической.

– Иди, – пробормотал сипло. В глотке будто песок. Голубые огромные глаза больно входили в мои. Как шприц в вену. До упора поршня.

Мотнула головой. Я ткнул пальцем в дверь.

– Ты сказала, что хочешь свалить – так вали!

– Я не сказала, что хочу.

Мокрые ресницы ее слиплись.

– Ты совсем двинутая? – я поморщился, а у самого мотор до глотки подлетел и скакал, как мяч. – Что, блядь, в твоей голове? – я взорвался и рванул к ней.

– Ты, – просто выдохнула в меня. И я оцепенел. Она смотрела, медленно моргая. Психичка.

– Я? – вижу, как мои ладони ударяют шкаф у ее плеч. Она даже не дернулась. – Какого хера, Варя?! На кой я тебе сдался? – я завопил. Она совсем меня размотала. Я лупил по шкафу ладонями, как зверь. Меня трясло. – Что я умею, кроме как трахаться? А? На кой хер тебе все это?!

– Я люблю тебя, придурок, – прошептала.

Руки прилипли к лакированной дверце за ее спиной. Я остановил дыхание, чтобы не осталось никаких звуков, кроме ее голоса. Послышалось? Что за хрень?

Огромные глазищи буравили меня, просверливая дыры в черепе. Мокрые соленые глаза. Ее проклятые глаза. Я впервые видел их такими, без шипов, без маски. Чистые до ужаса. В этот момент я понял: она видела меня насквозь. Видела и не бежала. Хоть, черт бы ее драл, могла бы сейчас. И мне стало страшно: если она уйдет, я больше никогда так не посмотрю в чьи-то глаза.

– Да пошел ты! – она вдруг толкнула меня в грудь и рванула к двери. Потные ладони слетели со шкафа и схватили ее. Она взвыла и дернулась в моих руках, сгибаясь пополам. Футболка задралась, под пальцами был ее голый живот. Горячие бедра ударялись от меня.

Я тряхнул ее и вжал в себя.

– Сука чокнутая, – я задыхался у ее потной шеи. – Ну ты и сука, – закрыл глаза и нырнул губами под волосы, приземляясь где-то за ухом. – Моя сука, – выдохнул, захватывая губами кожу. Горячая. Такая вся горячая.

– Пусти! – она вырывалась.

– Я о твои шипы все руки исцарапал, но можешь хоть насквозь проткнуть, не отпущу, – я водил лицом по ее шее. Испарина соленая во рту. Она отдышалась. Пахла сладко и горячо. Пульсировала в моих руках.

Схватилась за край своей футболки и потянула вверх. Я убрал руки и позволил ей стянуть ее через голову. Голая спина передо мной.

Она вдруг увела пальцы под резинку трусов и принялась спускать по ногам, наклоняясь все ниже. Блядь. Ниже. Я смотрел.

Когда выпрямилась и вышагнула из белья, я уже расправился со своей одеждой. Вжал ее в стену в следующую же секунду. Руки трогали ее, расползаясь по всему телу. Она прогнулась в пояснице, приближая бедра и позволяя мне войти в нее. Я тут же рванул вперед и вжался в нее, как одержимый, дернув на себя.

Она застонала, уронив голову. Я схватил ее за талию и притягивал снова и снова. Ее бедра ударялись о меня. Сильная дрожь скользила от них вверх по ее позвоночнику. Эта дрожь от меня. Я толкнулся сильнее. От пальцев на тонкой коже оставались следы.

Меня разрывало от нее, я не мог себя контролировать. Я несдержанно дергал ее, оглушенный пронзительными стонами. Я тосковал по ней. Пусть кричит, я хочу запомнить ее голос таким.

Уперся рукой в стену и почувствовал ее ладонь на моей. Ногти впились в пальцы, как шипы. Она царапалась. Срать. Она вся моя, пусть хоть в кровь раздерет мне кожу.

Я наклонился, обхватил ее за живот и сжал шею. Выпрямился вместе с ней и откинул спиной на грудь. Она часто дышала широко раскрытым ртом. Стонала чувственно. Глаза были закрыты. Щеки красные. Грудь дергалась от моих толчков. Я обхватил губами ее подбородок. Сладко-соленая на вкус.

Вжимал в себя. Не целовал, впивался. В лицо. В шею. В губы.

Я чувствовал, что она сейчас кончит. Я нырял пальцами между ее бедер. Вся мокрая, она тряслась в моих руках. Блядь, самое лучшее чувство.

А потом она заорала, изогнувшись.

Нет, вот это самое лучшее.

Она захлебывалась мной и срывала голос до хрипоты. Я зарылся лицом в ее волосы, давясь воздухом.

У меня колени дрожали и руки.

Сука, как она делает это со мной каждый раз?

Она тяжело дышала, уложив затылок мне на плечо. Волосы облепили лицо и шею.

– Вообще-то, как истинный джентльмен, я планировал в этот раз уложить тебя в постель, – мой голос оказался сиплым и сбивчивым. Она вздрогнула от смешка. Моя.

– Самое время, а то у меня ноги подкашиваются, – она повернулась. Мутные глаза. Красные щеки. До одури красивая.

Шагнула к дивану и, накинув футболку, нырнула под плед. Я натянул брюки и опустился рядом. Притянул ее к себе. Вся мокрая от испарины. От волны жара с ее кожи башку сносило. Пахла охрененно.

Я пытался унять бешеный пульс.

– Я по тебе скучаю, – она только все усугубила. – По тебе одному. Всегда, – тихо-тихо шептала, будто сомневалась, стоит ли мне слышать.

Натянула плед до самого носа и закрыла глаза. Оставила меня с этим одного. Лежать и трястись, сжимая ее в руках.

Я впервые в жизни понимал: все, кончено. Теперь я без нее никто. Просто пустая железка, если она уйдет. И впервые… кто-то любил меня так… честно.