Текст книги "Цветы барбариса (СИ)"

Автор книги: Стелла Майорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Эпизод 16. Не мерзни там без меня

Варя

Я осталась.

Осталась стоять на сквозняке с горячими бедрами и сердцем.

Никогда так не чувствовала свое сердце. Тяжелое какое. Опухшее, оно выламывало грудную клетку.

Мне всегда было плевать, что я могу оказаться в таком положении. Это не моя проблема. Но его боль уязвила меня. А вина придушила. Вина за то, что не уберегла его от этой тупой ситуации.

Я снова прошлась ногами по чьей-то жизни.

Если кому-то станет легче, в этот раз я получила обратку.

Больно. Омерзительно больно. Вот так драматургия!

Они всегда уходили, а я всегда оставалась. Но сейчас ощущалось иначе: он оставил меня.

С ним пришло нехорошее чувство. Разрушительное. Алчная жажда собственничества. Захотелось, чтобы что-то было только моим. Принадлежало мне. Я принадлежала многим, но никто никогда не принадлежал мне. Я не хотела, чтобы выбирали меня, я хотела, чтобы не было никакого выбора. Только я и он. А так бывает вообще?

Я не могла сдвинуться с места. Даже вдохнуть не могла как следует. Воздух был без кислорода, отработанный выдох чужой жизни.

Из старого подъезда несло смесью кошачьей мочи, сырости, ржавого металла и чьей-то затхлой зимней обуви. Пахло мокрым цементом, заплесневелым половиком и старым табаком, въевшимся в штукатурку. Как будто воздух здесь не двигался десятилетиями.

Под босыми ступнями песок и соль с его ботинок. И кусок окурка. Я смотрела на него и думала, что знаю, как стать мусором, который никто не поднимает.

С лестничной площадки тянуло холодом по разгоряченным коленям. Где-то внизу хлопнула дверь – и сквозняк облизал мне ноги. Мерзко, липко. Как чужие пальцы, которых не хочешь.

Я стояла. И просто слушала, не вернутся ли его шаги. Быстрые и ритмичные. Он умел звучать по-разному в каждом из своих состояний. До него я не обращала внимания на других людей. С ним же отслеживала реакции, тон голоса, жесты.

От скуки, пожалуй.

Наклонилась и принялась собирать разбросанные по полу вещи. Как будто вырывала ногтями собственную кожу. Медленно. До крови.

Шум на лестнице. Шаги. Медленные и рассеянные, будто сам не знал: идти ли.

Показался в дверях.

Я смотрела на собственные пальцы, вцепившиеся в джинсы. Кожа под ногтями побелела. Его появление придавило меня теплыми пульсациями, добираясь до костей.

Мы молчали. Но в этой тишине было столько всего, что воздух сделался плотным, вязким, как мед. Мне хотелось зажать уши, чтобы не слышать того, что было внутри этого молчания.

– Я возьму твои вещи? – я опустила глаза чуть ниже, чтобы уж точно не зацепить его взглядом. Не хватало еще утонуть в том, что уже нельзя трогать. – Я верну, не думай, – сильнее сжимала джинсу, чтобы не тряслись руки. Будто ткань могла удержать меня от крика. Каждый сустав гудел от напряжения.

– Варя, – его голос подбирался ко мне, как пламя к сухой траве. Я чувствовала его все ближе.

Остановился у моего плеча. Его дыхание на моей щеке. Живот нырнул вниз. Кто отключил гравитацию?

Я опустила руки, словно сдалась, и уставилась в стену. Будто она могла дать опору.

Он наклонил голову и уперся лбом мне в висок. Горько и нежно.

Не надо. Уйди. Пожалуйста.

Хотелось вцепиться в его грудь и оттолкнуть. Но я застыла. Я злилась, что он влиял на меня.

– Прости меня, – зашептал почти в ухо. Так тихо, будто сам себе.

– Да брось, – из глотки выпрыгнул нервный смешок, – я привыкла.

Я не лгала. Мне ни в чьей жизни никогда не было места. Лишняя. У друзей были другие друзья, у мужчин другие женщины, у родителей другие дети. Я будто существовала вне системы. Болталась без якорей. Свободная до тошноты.

– Не ты первый, не ты последний. – Я наклонилась и натянула джинсы. – Я ведь знала, что ты тоже вышвырнешь меня из своей жизни рано или поздно.

– Варя.

– Мне не больно, не извиняйся. Позаботься о девочке-ветеринаре. – Я выдавила что-то наподобие кривой улыбки.

– Варька, блядь! – он схватил меня резко, обнял слишком сильно.

– Что, Рома, что, ну что? – я рассмеялась. А глотку будто оцарапали гвоздем. Он провел рукой по моему лицу, убирая сбившиеся волосы. – Я не твоя проблема.

Он припал щекой к моей щеке. Надо же, прикосновения бывают мучительными.

– Ты очень помог мне. Я никогда этого не забуду. – Поджала губы.

– А меня забудешь? – Водил лицом по моей щеке. Как же хотелось кричать.

– Конечно. И ты меня.

Он мягко обхватил мою шею пальцами.

– Не ври мне, Барбариска. Херово выходит. – Его губы на моей коже.

– На этом все. Ты сейчас меня отпустишь, – я стиснула зубы, чтобы отогнать слезы. Содрала с себя его руки. – Я вчера с тобой рассчиталась. Больше я не буду с тобой спать за еду и крышу над головой. – Я вырвалась и отошла. Хотя, скорее, он позволил мне освободиться из его объятий. Натянула обувь.

– Все сказала? – голос хриплый, чужой.

– Возомнил себя рыцарем? – Я вытерла мокрый нос. – Правда, решил, что я здесь останусь? – Пренебрежительно обвела глазами выцветшие обои. – Я тебя не виню, ты еще очень юный. – Смахнула чертовы слезы.

– Посмотри-ка на меня, – просипел где-то сбоку. Я не видела его, я вообще ничего не видела из-за слез.

– Думаешь, я могу влюбиться в такого, как ты? – Я рассмеялась нервно, злобно, жалко. – Навоображал себе уже!

Мои же слова рвали горло в кровь.

– Посмотри на меня! – он заорал. Я повернулась к нему спиной и потянулась за свитером. – Да стой ты! – он хватил меня за руку, развернув к себе.

– Ну не трогай! – я взмолилась и попыталась его оттолкнуть.

– Все, хорош, тормози! – он дернул меня за руку. – Какого хера ты творишь?! – Схватил меня за плечи и тряхнул. – Нет. – Он пытался поймать мой взгляд. – Нет, сказал! Так не будет!

Я замерла в его дрожащих руках и закрыла глаза.

– Пожалуйста, не делай этого мне. – Коснулся моего носа своим. – Не уходи от меня вот так.

Мы молчали.

– Допустим, тебе плевать. Ты завтра и не вспомнишь о гребанном механике с окраины. Но не будь такой сукой, хоть раз спроси, что я чувствую.

– Спросила, Рома. И ты сказал, что любишь ее. Я оставляю тебя с тем, что ты любишь, и ухожу, чтобы ты это не потерял.

– Пришла ради себя, а уходишь ради меня? – Он наматывал на палец прядь моих волос.

– Рома, не надо.

– А если ты уйдешь, и я потеряю, что люблю?

– Заткнись уже! – я заорала.

– Боишься, что уговорю не уходить? – Он погладил пальцем мою щеку. – У меня нет права просить тебя остаться. И я бы никогда не предложил тебе быть любовницей, чтоб ты знала. Ты заслуживаешь лучшего.

– Да что ты? – ухмыльнулась. – Вот оно что!

– Обещай, что поборешься за себя, что больше не согласишься быть запаской.

– Рома.

– Обещай, что без меня станешь счастливой.

Я застыла в его глазах. Защекотало в груди. Мне показалось, его зрачки вдруг расширились.

– Варь. – Он облизал губы. Его черные ресницы подрагивали. – А если бы не Янка, осталась бы?

Он пустил меня в свой дом без вопросов. Грел мои ступни в своих ладонях. Отчаянный нежный чужак. Заваривал чай с малиной. Лечил мои раны. Целовал мои глаза и ссадины. Укутывал одеялом и кормил с ложки.

Может, он самое ценное, что у меня было? Или чего не было…

Да я и не заслужила его. Я заслужила его потерять.

Больно. Больно. Больно.

– Нет.

Он кивнул горько и отрешенно.

– Возьми этот, – он стянул с себя толстый вязаный свитер с молнией на высокой горловине. – Он теплее. – Ловко продел мою голову и всунул руки.

Я не сопротивлялась. Я просто хотела, чтобы все поскорее закончилось. Тихо. Без сцен. Без меня.

Его теплый запах ударил в нос. Запах его кожи. Его шеи. Лосьона после бритья.

Он убрал сбившиеся волосы с моего лица. Я дернулась: все это было слишком мучительно. Но он не опустил, сжал мои щеки в ладонях. Я закрыла глаза, как только приблизилось его лицо.

– Посмотри на меня, – голос тихий, – последний раз посмотри.

Я собрала все равнодушие внутри, остатки достоинства, всю свою злость и боль. Разомкнула веки.

Черные нежные глаза оказались так близко, что непроизвольно сглотнула. Слезы потекли по щекам.

Да черт возьми, как он делает это со мной?!

Сорвала его руки и отошла.

– Куда ты пойдешь?

– Не твое дело! – я рявкнула и накинула куртку.

– Куда?! – заорал.

– К подруге в Тверь! – я закричала в ответ. Сердце колотилось.

– Пуховик надень, – он дал мне свою куртку.

– В этой нормально, – я потянулась к молнии.

– Надень, сказал! – он заорал и сорвал с меня куртку. – Тонкая, не видишь? Совсем дура что ли?! – он всунул меня в свой пуховик. Его трясло, руки плохо слушались. Он тяжело дышал.

Что мы наделали друг с другом?

– Обувь тоже не пойдет, – он рванул к шкафу и принялся перерывать коробки. – Да гребаный болт, где..?

Он вернулся с парой ботинок и надел их на меня. Зашнуровал. Я стояла как пятилетка.

– Я отвезу тебя, – он выпрямился.

– Не отвезешь. Не хочу. Я больше тебя не хочу!

Он стоял молча и неподвижно.

– Все, Рома, все, – я потерла лоб. Он потянул ко мне руки и надел свою шапку.

– Возьми, – он достал из заднего кармана деньги.

– Нет!

– На первое время, – всунул купюры в карман моей куртки. Я попыталась его остановить. – У них брала, у меня брезгуешь?

Я будто в камень превратилась. Мы так сильно обижали друг друга сегодня. Он опустил в карман визитку.

– Там телефон сервиса, если что, найди меня. Я такси тебе вызову, – он взял телефон.

Я старалась не думать и не чувствовать. Сейчас все закончится.

Потерпи, Варя, потерпи.

Мы молча стояли рядом друг с другом. Воздух был густой, плотный, тяжелый.

– Приехала машина, – его сдавленный голос встрепенул меня. Я кивнула. – Я провожу.

На автомате вышла за порог. Все. Я сюда больше не вернусь.

Спускалась вниз. Его шаги звучали позади. Близко.

На улице было свежо.

Рома подошел к водителю, что-то ему сказал и протянул деньги. Потом повернулся ко мне.

– Ты знаешь, как меня найти. – Он шагнул ближе и поправил воротник моей куртки. – Я не прогоню, – он прошептал и горько кивнул. – Поняла?

Я неуверенно подняла руки и тепло обняла его. Пар клочками скользил изо рта. Я зажмурилась. Он крепко прижал меня к себе.

– Не мерзни там без меня, Барбариска. И не влезай в дерьмо.

Надо ехать, иначе разревусь, как сентиментальная малолетка. Я быстро поцеловала его в щеку и бросилась к дверце, как вдруг он схватил мою руку.

Я обернулась: он тепло сжимал мою ладонь. Переплела свои пальцы с его, наблюдая за движением наших рук. Отчаянный жест на прощание. Последнее тепло от него.

Сжала и высвободила кисть, заскочив в душный салон такси. Я смотрела на пассажирское сиденье перед собой, но видела боковым зрением, как он стоит в одной футболке, сунув руки в карманы джинс.

Машина тронулась.

Рома остался.

В вагоне пахло пластиком, едой из контейнера и чем-то сладким – мармеладом? Воздух был тяжелым. Я устроилась у окна и уставилась в серый декабрь: промерзшие деревья, редкие фонари, заснеженные дачные крыши, одинокие, будто забытые миром.

Я была особенным ребенком. У меня был дар: я не пачкалась, в отличие от других детей. Беззаботно носилась по улицам в белоснежном платье на зависть маминым подругам. Оно на мне не мялось будто даже. А на туфельках не оседала пыль. Грязь на меня не налипала, если налипала – сама отваливалась. «Всегда чистенькая». Мама не могла нарадоваться на чудо-ребенка.

Она бы пришла в ужас, узнай о моей душевной нечистоплотности.

Я была особенным ребенком. У меня был дар: все хорошее само отваливалось. А если налипало, я сбивала с себя отчаянно, словно пламя. Предавала самых искренних подруг, обманывала доверие близких, и врала, врала… Я не умела обращаться с чужой душой, со своей тоже плохо справлялась, если честно.

Но никто и не ждал от чистой красивой девочки душевной чистоты, не требовал искренности и нежности. Не нужно было об этом беспокоиться. Всем хватало того, что они видели. Никто не ходил в закулисье, так далеко никто не ходил…

Красивая чистенькая девочка – уже слишком много. Она уже прекрасна. Она уже совершенна.

А мне так хотелось показать им все уродство этой красоты.

Я училась плохо – мне ставили оценки «за глаза». Разве может «чистенькая красивая девочка» быть глупой?

Я дралась в школе. Учителя заступались за меня. Да разве может «чистенькая красивая девочка» нападать?

Я хамила родителям, а они просто говорили «малышка устала».

Да, малышка устала.

Я кричала так громко. Я измазывалась в самой зловонной грязи. Я творила гадости.

А мне прощали все. Я всегда оставалась «чистенькой красивой девочкой».

Они не замечали ничего.

Меня не замечали.

На стекле отпечатки лбов и щек прежних пассажиров. Подумалось: сколько таких, как я, уезжали в никуда с потрепанным сердцем и ненужными воспоминаниями?

Нельзя было думать о нем. Нельзя.

Но его голос прорывался в голове, с хрипотцой, усталый. Мы наговорили столько дерьма. Да какая разница, мы больше не увидимся.

Я вжалась в кресло, спряталась в пуховик, как в панцирь. Все. Хватит.

Он вообще кто такой?

Я ничего о нем не знала. Мы случайные. Коллизия. Сбой.

Он пригрел меня в ладонях, как птенца воробья, и я повелась.

Жалкая.

Я заставила себя моргнуть, резко и зло. За окном мелькнула табличка со станцией, а я даже не успела прочитать название.

Стиснула зубы. Внутри все саднило. Я дышала через нос, глубоко, будто спасаясь от паники.

«Ты забудешь его. Обязательно забудешь. Через неделю – равнодушно. Через месяц – пусто. Через год – вообще не вспомнишь, как его звали.

Я повторяла это мысленно, как мантру.

Но все равно без него стало холодно.

Я подтянула горловину почти до самых глаз, спряталась в нее, как в нору. Его свитер был теплым, шероховатым, немного жестким и колючим, но все же мягким, как внутренности старой игрушки. Как и сам Рома… И я помнила так хорошо, что он был еще теплым от его тела, когда оказался на мне.

Внутри вязанной ткани я чувствовала его объятия. Жаркие и покалывающие. А может, просто в ткань въелась его нежная забота, та, которой он укрывал меня по ночам. Эта ткань касалась меня на нем, теперь касается без него.

Я вдохнула глубже. Снова. И еще раз. И с каждым вдохом внутри что-то начинало пульсировать, как разбуженный нерв.

Ну не надо, Варя.

Он пах... как пахнет только Рома. Настоящим, телесным, с терпкой примесью технического. Пах его руками, его смехом, его затылком, который я трогала пальцами. Он пах тем, как он смотрел на меня в темноте. С нежным волнением. Тем, как стучала его грудь, когда я прижималась. Тем, как он молчал, когда обоим хотелось кричать.

Я беспомощно уткнулась носом в ткань и закрыла глаза.

Я скучала уже.

Спрятала холодные руки в карманы. Внутри что-то было.

Достала чек из аптеки. Антибиотики, жаропонижающие, заживляющие мази. На крошечной бумажке его теплая забота обо мне. Глаза заслезились. Бережно сложила и вернула обратно.

Здесь еще что-то: мятная жвачка. Я помню этот запах в его дыхании. И пощипывающий холодок на его языке. И движение его челюсти. Он был неразлучен с этими дурацкими пластинками.

За окном замерзшая река, ивы, согнутые ветром, как женщины, которых никто не обнимал. Я перевела взгляд на свое отражение в стекле. Бледное, уставшее лицо, перекошенное болью. Я сегодня героиня дешевой дамы, кто бы мог подумать.

Электричка неслась вперед, а я оставляла все позади. Только сердце, чертов предатель, все еще дергалось в ритме его медленных рассеянных шагов.

АКТ II

…Я выбросил ее из сердца как камень,

Застряла между висками, сука.

Терзает мне душу своими рывками,

Как выжившая после цунами суша.

Рою тоннели в своей пещере,

Похож на кощея, глаза опущены.

Жду, как в больнице, часов посещения.

Каждый день – копия предыдущего.

Ты кому-то достанешься,

Без меня ты останешься.

Время, конечно, рассудит, но

Кто еще так любить тебя будет?

Ты, как кошка бездомная!

Лезешь в пропасть бездонную.

Ну, лови мои маяки!

Какая ж ты все-таки…

Я улыбаюсь, стараюсь не париться.

Двигаюсь дальше, как карта ляжет.

Сердце мое навсегда останется

Звездочкой на твоем фюзеляже.

Что же ты делаешь, мое сокровище?

Здравствуйте, люди на скорой помощи.

Как мне остаться на этой станции,

Лентой финальной в твоей дистанции?..

____________________________________

𝄞 Мачете – Между висками

Эпизод 17. Не думать. Не чувствовать

Рома

Гребаный болт, как же глушит.

Я захлопнул дверь так, что стекло в раме пискнуло. Свет не включал: не хотелось видеть, как все без нее выглядит. Да и с ней толком не видел – весь в ней, до последней искры в зрачках. Теперь ее нет. Пусто.

Прошел на автопилоте. Ботинки не снял. Да и нахрена? Руки ватные, грудь будто гаечным ключом проломили. Все не так.

Соберись уже, сопляк!

Пошел в комнату. Постель кривая, одеяло сбито на бок: спала же тут. Совсем недавно спала.

Упал. Лицом в подушку.

Запах. Этот гребаный запах.

Не духи. Не крем. Она. Настоящая. Соленая, теплая, скомканная. Запах шеи, когда прижимаешься и зарываешься. Когда она дрожит, но не отталкивает. Когда хочешь остаться в этом моменте навсегда, даже если весь остальной мир ржавеет, сука, и глохнет.

Я сжал подушку. Вцепился в нее, как в спасательный круг. Водил по ней лицом, слабак. Я отчаянно хотел ее обратно. Уже тогда, когда усадил в сраное такси.

– Гаечный ключ мне в глотку… – прохрипел.

Это была не просто девчонка, которую приютил. Не просто беда на мою задницу. Это был дом. Вот так, сука. Вот так, не зная, как, не зная, зачем, а внутри все уже решило: она – мое.

Ее хотело все мое нутро.

А теперь ее нет.

Я перевернулся на спину. В потолок. Пустой, серый.

Барбариска, мать твою… ты же врезалась в меня, как фура.

Все встало на свои рельсы.

Тот же поезд. Тот же маршрут.

И все, сука, другое.

Перед сном я, как обычно, говорил с Янкой. О ветеринарке, о свадебном торте, о мастерской, о новой стрижке ее подружки. О чем, блядь, угодно, но не о том, о чем надо было говорить. Она смеялась неестественно громко в трубку, будто пыталась перекричать нашу реальность. А я слушал и думал: ни одна ее улыбка не достанет меня так, как один взгляд Вари. И от этого тошнило.

Спокойная и тихая, Янка тараторила без вдохов. Будто боялась паузы и тишины. Я не понимал, как играть в эту игру, и не хотел. Я вообще не въезжал уже, что происходит. Но, блядь, подыгрывал. Повесив трубку, я долго сидел в темноте, уставившись в экран, который давно погас. Ночь прошла не то во сне, не то в забытье. Ни сил, ни мыслей. Когда рассвело, я уже не помнил, говорил ли с ней или просто бредил.

Утром не было утра. Был просто свет за окном, серый, мерзкий, как недосоленный суп. Не спал. Просто просуществовал ночь горизонтально. Подушка еще пахла ей, и это сводило с ума.

Встал как в отключке. Тело будто ввинчено в себя. Все ломило. Руки немели, дергались, дрожали.

Умылся ледяной водой. Ни хрена не сработало.

На кухне – ее кружка. Та самая, с облупленным ободком. Брала только ее, потому что «остальные как-то не так держатся в руке». Вот и она стояла пустая. Один в один как я.

Вышел. Захлопнул дверь. Шаги стучали в голове. Глухие, тяжелые. Словно каждый по ее следу.

Мастерская встретила запахом масла и металла. Родной запах. Резкий. Настоящий.

Парни что-то как обычно орали, кто-то хохотал у ворот. Я прошел мимо, как призрак. Руки сами достали ключи. Открыли капот.

Не думать. Не чувствовать.

Привычное, любимое – все казалось неправильным. Недостаточным стало.

Я держал рукоятку гаечного ключа и вспоминал, как последний раз взял ее ладонь. Писк пневмопистолета вернул меня в коридор, где она кричала, что никогда не останется со мной.

Я тряс пальцами, будто хотел вытрясти из них все воспоминания о ней.

Гребаный болт.

– Ромыч, ты в порядке? – окликнул сзади Толик. – Влюбился, поди?

Он ржал. А я ежился, будто варился в кипятке.

Да пошел он, клоун.

Я промолчал, только вдавил голову под капот, как в петлю.

Глохну, мать его…

Может, если я разберу этот мотор до винта, найду внутри хоть что-то, что не напоминает о ней?

Я все время мониторил новости с того дня, как «Ламба» выехала из-под моих рук. Ни слова про ублюдка. Иногда это даже приносило облегчение. А потом я вспоминал, почему пошел на это. И возвращались уже привычная злость и желание его наказать.

В какой-то момент я задумался: вдруг что-то сделал не так? Но я не мог ошибиться. В чем угодно мог, но не в этом.

Ничего, я терпеливый. Я умею ждать.

_____________________________

Если тебе нравится история Ромы и Вари, дай знать лайком или комментом))

Эпизод 18. Мне паршиво без него

Варя

Я жила у Кати. Ну как жила, болталась, как обрывок скотча на подошве. Ни там, ни здесь. Она все время спрашивала, как я, и я все время врала. «Шик и блеск», – отвечала. А на самом деле – полная задница. Поздравьте меня: я гений катастроф.

Катя была не из моего круга. Катя была другой. Она из «живых», как Рома. Смеялась от души, не стеснялась мелкой дырки на носке и пыли в углу на полу спальни. Наверное, такой же настоящей была и его Яна. С этими милыми детскими щечками. О, я могла понять, почему в таких влюблялись. Они легкие, мягкие, нежные. Противоположности меня.

Наверное, посреди того безумия, в которое я нас макнула, как в отборные нечистоты, ему показалось, что он может меня любить. Глупый милый мальчик. У тебя не получится. У меня самой себя любить не получается.

Спальня у Кати была теплая, с пледом в клетку и ароматом ванили. Пахло не тем. Не им. Я закрывала глаза и тянулась к его свитеру. Тому самому, с молнией и высокой горловиной, в который он меня всунул, будто хотел спрятать от всего мира. И прятал. Я вдыхала запах: бензин, лосьон с его шеи, мята и что-то теплое, теплое до боли. Господи, я скучала даже по его дурацким ругательствам.

Катя пыталась говорить со мной. Кофе, обнимашки, сериалы. А я смотрела в экран и все время представляла: вот сейчас появится Рома. Мой. С разбитыми руками и взглядом, от которого у меня закручивались кишки в тугой узел.

Не появлялся.

Ночью мне снился его смех. Заливистый, с хрипотцой, когда он смеялся всем телом. Я просыпалась с мокрыми глазами и тянулась к свитеру. Сначала аккуратно, потом судорожно. Обнимала его, как могла, зарывалась лицом. Пахло им. Невыносимо знакомо.

Я сидела на подоконнике и смотрела на снег. Все белое, стерильное, холодное. Как дни без него. Я вспоминала, как он забавно ворчал: «Гаечный ключ мне в глотку» – и мне хотелось обратно. В его глотку. В его руки. В его «тебе не холодно, Барбариска?»

Он был везде, повсюду, в каждой вещи. Даже в кипятке. Потому что я вспоминала, как он грел мои ступни, когда я дрожала от озноба. А теперь я дрожала от его отсутствия. Каждый день без него – как царапать стекло ногтем. Вроде мелочь, но разрывает все внутри.

Я говорила себе: ты его не знаешь. Несколько дней – это крошечный незначительный эпизод. А сердце спорило: он был домом. Тем, которого у тебя никогда не было.

Я вела себя как припадочная порой. Все роняла, плакала в ванной. А когда Катя уходила на работу, лежала на полу, разглядывая трещину на потолке и думала: может, если разревусь достаточно сильно, он появится? Скажет: «Не реви, Барбариска».

Но теперь некому было вытирать мои слезы. Никто больше не станет целовать мои глаза, знаю. Всем снова плевать.

И я уговаривала себя, что все забуду. Сотру. Однажды непременно.

Катя варила глинтвейн. На кухне пахло корицей, апельсином и какой-то дурацкой надеждой, которую она старательно мешала ложкой в кастрюле.

– Может, сходим куда-нибудь? – бросила она из-за двери. – Бар, музей, каток, блин, хоть в «Перекресток». Ну?

Я сидела в кресле в его свитере. Горловина натянута до носа. Внутри тепло, как в пещере. Я была улиткой. Без раковины.

– Ну Варешка!

– Сходим, – отозвалась я и глубже зарылась в вязаную ткань.

Катя молча поставила чашку на стол. Ромашковый чай. У нее это всегда как ритуал: «все фигня – попей травы». Я посмотрела на чашку как на инородное тело.

– А где мой глинтвейн? – ухмыльнулась.

– Душнилам не положено, – она показала мне язык. Я вспомнила наши студенческие годы в общежитии. Она была хорошим другом, которого я тоже всегда отталкивала. – Знаешь, я читала, что если делать что-то новое каждый день, нейронные связи формируются быстрее и боль забывается.

– А кто сказал, что болит? Просто черная полоса, – я повела плечом.

Она села рядом, взяла меня за руку. Я позволила. Мне было все равно. Хуже уже не будет.

– Варешка. Сомневаюсь, что кто-то настолько идиот, чтобы отказаться от нашей Барби, конечно, – она засмеялась. – Но по чесноку: вид у тебя такой, будто тебя мужик бросил.

– Ничего подобного, – я откинула волосы назад.

– Ты затаскала этот свитер как котенок первую в жизни игрушку.

– Он теплый, – я нахмурилась. Было неприятно, что она меня раскусила, хотелось защищаться.

Она закатила глаза, но не отпустила руку.

– Пошли. В торговом центре скидки. Купим тебе новый свитер. Без запаха тоски и бензина. И шампанское.

– С чего это? – я прищурилась.

– О, я дожила до того дня, когда наша безупречная Макеева убивается по мужику, я такое точно отпраздную! – она заливисто расхохоталась, снова напомнив мне его.

– Шик и блеск, подруга, – я потерла лицо.

Катя села на пол рядом, уткнувшись в мои ноги. Я склонилась к ней. Мне нужен был кто-то. Отчаянно нужен человек.

Мы замолчали. На кухне тикали часы. Я смотрела в одну точку на обоях и думала про визитку, которую прятала под подушкой. Просто чтобы знать, что в мире есть номер, по которому можно вернуться домой.

Катя спала тихо, уткнувшись носом в подушку. Я лежала на диване, завернувшись в плед и его свитер, как в броню. В комнате было темно, только с улицы лился свет фонаря, дробясь на шторах в полоски.

В окне вдруг глухо хлопнула створка: ветер распахнул форточку. Сердце подпрыгнуло, будто это он вошел.

Я вскочила, захлопнула раму и прислонилась лбом к холодному стеклу.

За окном снежная темень, редкие фонари и ни единого силуэта.

Я снова зарылась в свитер. Даже сквозняки теперь напоминали о нем.

Я так и не уснула. Не спалось. Не дышалось. Сердце било в висок, как будто просилось наружу. Я повернулась лицом к стене, потом обратно.

Снова вытащила визитку. Потрепанный угол, как у школьной шпаргалки.

– Варешка? – голос Кати был хриплым, заспанным. – Ты чего?

– Ничего. – Я попыталась спрятать голос в свитер. – Все норм.

– Я сожгу его, богом клянусь. – Она села, поправила волосы, прищурилась.

Я поднялась, натягивая рукава на ладони. Не отдам. Он все еще пах им. Какой-то адской нежностью, к которой меня не приучали, которой я не выдерживала.

– Скучаешь?

– Скучаю, – я сдалась.

Я впервые это сказала.

Где фанфары? Где катарсис?

– Может, тебе позвонить ему?

– Нет. Обратно нельзя. Нужно справляться. Я справлюсь, вот увидишь.

Катя подошла и просто обняла. Без слов. Обвернула сзади, плотно, как одеяло. И я разревелась. Без истерик, без надрыва. Просто как будто изнутри полилась вода. Мокрая, соленая, настоящая.

Она гладила меня по плечам и шептала что-то. Я не слышала. Я просто сжималась от боли. Где-то внутри треснул лед, который я наращивала с детства.

– Мне паршиво без него, Катюх, – прошептала я. Вечер признаний какой-то. Ну, я расклеилась, конечно. – С ним было впервые по-настоящему.

– Видимо, очень хороший секс, – она пырснула от смеха. Я следом. Словно нам опять по девятнадцать.

– Дура ты, – я покачала головой. Мы не виделись пять лет с момента выпуска, а будто никогда не расставались. Посиделки на кухне допоздна. Бесконечные разговоры о парнях с курса. Общие шмотки и одни на двоих дорогущие капроновые колготки для свиданий.

Катя держала меня за руку. Она всегда так делала, еще в общаге: если я влезала в скандал, она молча хватала за запястье и тянула в коридор, спасая от разборок. Теперь вот спасает от меня самой. На пальцах синие пятна: она все еще ведет кучу ежедневников одновременно.

– Расскажешь о нем? Ну прошу-прошу-прошу! – она заканючила. – Давай по нашим пунктам: задница, глаза, – она загибала пальцы, – поцелуи, секс.

– Все у него шик и блеск, – я покачала головой и, кажется, покраснела.

– Ну, прямо-таки все, – она закатила глаза. – Тогда завтра шопинг. Найдем тебе нового красавчика-механика и заодно новое платье.

– Да ну тебя, дуреха! – я прыснула от смеха, утирая слезы.