Текст книги "Цветы барбариса (СИ)"
Автор книги: Стелла Майорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)
АКТ III
…И конечно же я не ищу твой взгляд в толпе незнакомых
И мои глаза не горят, – знай, давно вышел из комы.
Меня так тянуло к тебе, но я стал невесомым,
Словно мы незнакомы.
Саня, напомни, о ком я.
Но там глубоко, где не видно тебе,
Мне совсем нелегко, я буквально на дне.
И падает снег, сверху падает снег,
Не в силах согреть твой пламенный след.
Так пронзительно и колко,
Так унизительно долго
Стараюсь вытащить иголку,
Хватаюсь пальцами и только.
В душе моей так больно, словно сломаны все кости,
И я и имя твое не помню, и дышать не могу от злости,
Обездвижен, подавлен, сломлен,
Даже смерть не зову в гости,
И в душе моей так больно, словно сломаны все кости...
____________________________________________________
𝄞 Нигатив – Мне все равно
Эпизод 30. Я холодная, независимая, отбитая дура
Варя
День первый
Когда я закрыла дверь за Марком и осталась одна на пороге своего нового жилища, сердце больно дернулось. Как будто ждало: сейчас он войдет следом. Сковырнет свои поношенные ботинки и привычно двинет их к стене.
Я даже обернулась на его несуществующие шаги. На черный пуховик, которого не было на крючке.
Дура, остановись.
Пошла на кухню налить попить. Вода из крана была ледяной. Все было ледяное вокруг. Хотелось туда, где он грел мои ступни…
Оказывается, его очень трудно не вспоминать. Он отдал мне слишком много себя. Больше остальных.
Я бы хотела изгнать его из-под кожи.
Но не хотела.
Его теплый дурацкий хрип, когда он шепчет мое имя…
Стоп.
Я легла в постель. Новая наволочка не пахла ничем. Не им.
Глаза не закрывались. Боролись.
Сердце… Дергалось, тупое. Просилось назад. К предателю.
Я стиснула зубы.
Ну уж нет.
Я холодная, независимая, отбитая дура, у которой теперь новое жилье, новый номер телефона, новая жизнь.
Сердце только старое и потасканное…
Внутри меня умерла девочка, которая поверила, что ее можно полюбить и не предать.
День пятый
Квартира была все такой же чужой. Чистой. Новой. Неприветливой. Высокие потолки. Огромная площадь. Много воздуха. Все, как я люблю.
Но я здесь замерзала. Белые стены будто не держали тепло.
Я терялась в этом звонком пространстве. Мне хотелось, чтобы стены придерживали меня, подпирая уютной теснотой. Я жаждала сухого жара батарей. И приятной тяжести перьевого одеяла.
Я, черт возьми, хотела, чтобы уже стало тепло. Как от его рук…
Паркет в коридоре звенел под шагами, разнося их одиноким эхом под высокими потолками, швыряя о стены.
Никто здесь не жил.
И я не жила.
Я просто осталась, чтобы продолжать без него. Зависла в воздухе, в щели между стеной и потолком.
День девятый
Становилось непросто. Будто вода поднялась по горло и каждое движение давалось с усилием. Приходилось преодолевать сопротивление.
Я не плакала.
Слезы были где-то за грудиной, как разъедающая изнутри гниль. Как скапливающийся гной в нарыве. Он рос, набухал, ныл, но никак не лопался…
Я пыталась.
Правда.
Красила ногти и завивала волосы. Готовила ужины, которые не ела. Смотрела фильмы, которых не запоминала.
Я спала урывками.
Как же это выматывало. Хотелось уснуть крепко-крепко, чтобы забыться.
Но во сне тоже поджидал Рома. И его горячие пронизывающие глаза. То целовал, то орал. То трахал, то топил в нежности.
Я просыпалась измученная им, дрожащая, в поту. Шла в душ. И стояла там. Под струей. Пытаясь смыть с себя его. И тщетно согреться.
У Макса не было для меня тепла. Ни у кого не было того, что было нужно мне. Только у одного чужака. Предателя.
Я просто была.
Как жалкая тень женщины, которую он когда-то любил.
Если любил.
День пятнадцатый
Макс заказывал еду. А я думала о том, как Рома кормил меня с рук. Отвратными жирными сосисками. Которые я готовила себе здесь каждый вечер. Не потому, что вкусно…
Макс присел рядом на диван, осторожно коснулся моей руки.
– Ты стала молчаливой, – сказал он тихо. – Все в порядке? Болит еще?
Болит еще.
Рана на боку хоть и ныла, но понемногу затягивалась. В отличие от дыры в груди, что осталась после одного жестокого мальчишки.
Я повернулась к нему, улыбнулась своей новой стеклянной улыбкой.
– Все отлично. Просто устала.
– Ну тогда пойдем ужинать, – он поцеловал меня в макушку, будто облегченно: не нужно возиться дальше с расспросами.
Я сидела с ним за одним столом, смотрела, как он режет хлеб, и думала, что Рома бы не стал. Рома бы просто отломил. Глупо, резко, как себе, так и мне. И в этом был какой-то вкус. В этом была живость и честность, которых мне недоставало.
Я помнила, как он плевался сквозь свои странные ругательства, если обжигал язык кофе.
И это было забавно. Это было… настоящее.
А тут будто макет жизни. Удобный. Бесцветный.
День девятнадцатый
Макс принес утренний кофе, аккуратно поставил чашку на прикроватную тумбу. На подставку. Его пальцы никогда не дрожали. Его поцелуи были мягкими и безжизненными.
Секс с ним был тихой игрой в любовь. Без запаха, без крика. Пластмассовый.
Я закрывала глаза и представляла другого. Хриплое дыхание, зубы на ключицах, дерганый выдох после грубого рывка. Я цеплялась за простыню, чтобы не вырваться из-под него, из этого липкого, вежливого соприкосновения.
День двадцать третий
Я смеялась за ужином в ресторане. Громко, так, что тряслись плечи, руки, идеально уложенные локоны. Макс решил, я оживаю.
На самом деле, умирала. Каждая вспышка смеха сдирала кожу с груди, вскрывала нутро, будто консервную банку. Я отдавалась этому истошному смеху всем телом и разумом, позволяла подергивать меня, оглушать, только бы не чувствовать ничего кроме.
День двадцать шестой
Не выдержала. Выскользнула посреди ночи из квартиры в пальто поверх пижамы. Снег кусал щеки, лип к ресницам.
Я брела по заснеженным дворам без цели. Только бы не останавливаться, только бы чувствовать что-то под подошвами.
Купила дешевое вино в круглосуточном киоске. Открыла зубами, глотнула жадно. Пойло резануло горло, обожгло желудок. И только тогда я поняла: еще живая.
Села на бордюр. Под ногами трещал лед.
Я смотрела на окна чужих квартир и думала, что он где-то там, дышит. Спит.
Может быть, тоже ищет мой силуэт в темноте…
День двадцать девятый
Я научилась ходить по квартире не цепляясь взглядом за пустые углы.
Научилась целоваться с Максом, не ощущая привкуса омерзения.
Но иногда, клянусь, слышала шаги за дверью. Будто он, наконец, пришел за мной. Открывала: никого.
И вот я стояла перед зеркалом в ванной. Такая привычная, такая чужая.
Новая прическа. Свежий маникюр. Стеклянная улыбка.
Я задушила в себе ту девочку, что поверила в его любовь.
Но выцарапать его из себя так и не смогла…
Эпизод 31.А я все искал ее запах в промерзшем воздухе января
Рома
День первый.
Плелся домой. Там еще осталось немного ее. На простынях, на подушках, что пахли ее теплыми висками и нежной шеей. Я хотел этот запах. Знал его наизусть, знал, что разорвет нутро к чертовой матери.
Я не успел сунуть ключ в замок, как дверь нырнула внутрь. Яна смотрела на меня из коридора. Улыбнулась даже.
– Я ужин приготовила.
Я ввалился и быстро разделся. Квартира выглядела иначе. Пахла иначе. Хлорка?
Я на секунду застыл и бросился в комнату.
Кровать застелена. Форточки нараспашку.
Дернулся и сорвал плед с дивана.
– Я сменила белье на чистенькое. Хорошо будет спаться.
Сука. Сука. Сука.
Сдавил плед пальцами.
Она выгнала из моего дома даже ее запах.
Варя будто ускользала от меня снова и снова. Я бежал со всех ног, но оставался на месте.
Я едва сдержался, чтобы не завопить. Не хотел пугать Яну. Повернулся и обессиленно опустился на край дивана. Потер лицо в какой-то беспомощности.
Это все? Вот так закончится?
– Ее больше нет, – Яна села на колени на пол у моих ног. Я вскинул глаза. – Она и не нужна тебе, – погладила мои щеки. – Теперь, когда мы ближе, ей не нужно заменять меня. Никому не нужно. Только ты и я.
Желание завыть усилилось.
– Пора отпустить ее. Отпусти, мой хороший, – она гладила и гладила мои щеки. Я уже перестал чувствовать их. Не хотел чувствовать. – Я очень тебя люблю.
Она смотрела в мои глаза с надеждой. Ждала, пока привычно отвечу тем же. Ждала, пока я молчал. Ждала, пока я пытался не заорать. Ждала, пока наращивала слезы.
Заснул в одежде, обняв подушку, как обнимал ее: намертво. Проснулся от того, что сердце пиналось в грудной клетке, будто кто-то изнутри кулаком херачил: «вставай, ищи ее, тупой ублюдок!»
А где искать? Где, мать его, искать?
Она испарилась. Растворилась, как иней на горячем капоте.
День четвертый
Яна осталась у меня. Хер знает, зачем. Я не гнал. Мне было насрать, если честно.
Она ходила по квартире как привидение, а я – как труп, который еще дышал, но уже вонял изнутри.
Я гнил от безнадежности, я разлагался.
Она слабо улыбалась. А я слышал, как в голове скрежещет металл, будто тормоза рвутся на повороте.
Не туда свернул, Рома. Сбил сраную жизнь насмерть.
Иногда она прижималась ко мне ночью.
Тихо, как кошка.
Тело к телу.
А я – пустой.
И все, чего хотел, найти ее. Или тихо сдохнуть.
День седьмой
Я смотался в Тверь, к ее подружке. Это была моя последняя надежда.
Стоял в дверях, как попрошайка. Обувь была измазана солью и грязью, в висках стучало.
– Ты знаешь, где она? – голос сорвался, будто я по раме ключом скрежетнул.
Девчонка в смешных очках посмотрела с жалостью. Она поняла все сразу. Замялась, припала плечом к дверному косяку.
– Я думала, она с тобой укатила. Не звонила больше, – она помолчала немного. Расстроилась, видно было. – Зайди, я отдам твои вещи, раз пришел, – ее глаза немного потеплели. Наверное, выглядел я жалко и отчаянно.
Я как дикарь хищно осмотрелся в поисках следов ее присутствия. Не знаю, что хотел найти. Что-то про нее.
– Это ж твое вроде? – сложила на диван стопку моих шмоток. – Сейчас пакет принесу, – она вышла за дверь. Я не видел: уперся шальным взглядом в резинку для волос, что выпала из свитера. Дернулся в рывке, схватил ее из-под стула, прижал к лицу. Ей пахнет. Твою мать.
Я подыхал.
Всунул в карман перед тем, как девчонка вернулась.
Провела меня до двери.
– Слушай, – она заставила меня обернуться. Встала и ковыряла ногтем облупившуюся краску на двери ванной, пока я натягивал ботинки. – Варя, она… хорошая. С виду такая дерзкая, а так… ранимая, – она лепетала себе под нос. Я смотрел на ее вязанные цветные носки, в которых смущенно шевелились пальцы. – И ты что-то да значишь для нее. Она тут без тебя… загибалась, – подняла глаза и шмыгнула носом. Хорошая девчонка. – Ты ей… нужен. Пожалуйста, только не обижай ее. Пожалей ее, если вдруг решишь сделать больно…
У меня глотка слиплась. Так паршиво стало. В своей голове я видел белую Варю в багровой луже на своем кафеле. А потом вспомнил, как смотрел ей в глаза в больнице, когда она вычеркнула меня. Вот бы все рассказать как на духу, чтобы девчонка обматерила меня хорошенько, а лучше отлупила этими дурацкими носками. Но я только ссыкливо опустил лицо.
– Не пожалел, значит, – голос ее стал горьким и сиплым. – Тогда не ищи ее. Ты больше никогда ее не увидишь.
Я вскинул глаза, чувствуя мурашки, царапающие шею сзади, а девчонка только молча открыла мне дверь, чтобы проваливал.
День десятый
Работать не мог. Ни хера не мог. Стоял над движком и тупо таращился, будто впервые в жизни видел карбюратор. Пальцы забыли, как держать ключ.
Я был уже не человек с тех пор, как она сказала, что я ей не нужен. Обломок. Обгорелый. Прокопченный.
Подыхал. От бессилия. От тоски, мать ее.
И каждый день без нее мне медленно наждачкой отесывал сердце.
Кровь. Мясо. И пусто. Пусто, сука.
И я точно знал: мне пиздец.
День четырнадцатый.
Бар внизу. Я надрался в пятницу знатно. Дешевое бухло. Вонючее, горькое, как яд.
Кто-то криво глянул. Что-то рявкнул.
Я сорвался, врезал, получил в ответ. Все по классике.
Мы катались по грязному липкому полу, как бешеные псы, пока нас не вышвырнули на улицу.
Я сидел с разбитым носом на тротуаре, харкая кровью и не чувствуя боли. И ржал, как заведенный.
В ту ночь блевал страшно. Дешевой водярой и кровью. В тот самый таз, в котором стирал ее вещи.
День семнадцатый.
Город стал капканом.
Брел по улицам.
Толпа, шум, лица. Я привычно ловил силуэты.
Вдруг показалось, она. Светлые пряди. Знакомый изгиб спины. Высокие шпильки сапог…
Рывок к плечу: чужая.
Каждый раз сердце падало в желудок, как железное грузило.
Я искал ее голос во дворах. Я ловил ее отражение в витринах.
Мне казалось, она за спиной. Оборачивался – и снова никого.
Я сходил с ума.
Ее словно и не было никогда. Как будто Варя – галлюцинация.
Светлая, злая, теплая, настоящая.
День двадцать первый
Домой вернулся с бокса уже заполночь. Поплелся в кухню и тупо встал у окна. На подоконнике желтел барбарис. Я перебирал пальцами листья. Бессознательно. На автомате.
На крючке висела ее кружка. Я смотрел. Потом потянулся. И вдруг сорвал и швырнул в стену.
Белая керамика взорвалась о кафель, хрупкий кусок памяти. Осколки разлетелись, но легче не стало.
День тридцатый
А потом…
Потом началась какая-то херь. Мозг сдался, принял, что ее больше нет.
И только тело по-прежнему тянулось за ней, как раненый пес, который все равно идет по следу хозяина, волоча разбитые лапы.
Иногда я ловил себя на том, что обнюхивал воздух – искал ее запах.
Она вынула мое сердце, сунула в карман и ушла, прихватив с собой.
А я все искал ее запах в промерзшем воздухе января.
Эпизод 32.Мы озверели от голода друг без друга
Варя
Ресторан был сдержанно дорогим. Пожалуй, такие заведения называют элегантными. Не кричащий, а вылизанный. Безупречный и бездушный. Для наших свиданий он выбирал хорошие места. И непременно подальше от центра.
Мягкий свет рассеивался по стенам, как белое вино, золотистый, тусклый, согревающий только на вид.
Скатерти белоснежные, как перевязанные простыни. Сложенные салфетки, оригами из безразличия. На столе крошечная ваза с живой белой розой.
За окнами медленно падал снег. Густой, как будто кто-то наверху просеял сахарную пудру из дуршлага. Все вокруг было присыпано: улицы, машины, лица прохожих.
Я смотрела, как снежинки оседают на стекле, и думала: вот бы раствориться.
Раствориться, как они.
Тихо, без следа.
Я слушала, как в соседнем зале кто-то смеется, громко, счастливым ртом.
И вспоминала его смех. Хоть и запрещала себе.
Каждый раз, как только он пробегал по воображению, следом по позвоночнику пробегала дрожь. И я прикусывала губу. Порой до крови. Чтобы отвлечься.
Чтобы не вспомнить вдруг что-то слишком болючее о нем.
Чтобы не завопить как зверь прямо здесь, при свечах, под сдержанный звон дорогих хрустальных бокалов.
Макс говорил, а я смотрела на его тонкие губы – чужие. На его скрещенные ухоженные пальцы – не те. В спокойные глаза, в которых меня не было.
Вино в бокале было теплым. Юбка жала в талии. Запястья щипали от браслетов. На щеках пекло от тонального крема, а сердце билось лениво, незаметно. Оно сидело тихо-тихо, как кот под кроватью, когда гроза. Не высовывалось неделями.
Макс что-то рассказывал. О переговорах. О каком-то слиянии. О корпоративных новостях, которые касаются его и никак меня.
Я сидела напротив, уперев локти в стол и опустив подбородок на переплетенные пальцы, и делала вид, что слушаю. Кивала. Иногда поддакивала. Я стала до странного равнодушной ко всему вокруг.
Водила скучающим взглядом по залу, как по чужому дому, в который попала случайно.
И вдруг...
Застыла.
На улице за стеклом – он.
Рома…
Сперва подумала, что снова разыгралась моя больная фантазия.
Стоял, как призрак. Как наваждение. Как родной человек, который умер, а ты все равно видишь его повсюду.
Я не дышала больше.
Не могла.
Будто кто-то вжал мне пальцы в трахею.
Он замер.
Мокрый от снега. Белые-белые хлопья на черных-черных ресницах.
Он шагнул ближе, вплотную к стеклу. Тело его дрожало. Он даже не пытался казаться сильным. Только смотрел. Неотрывно. Больно. Взгляд доставал до самого моего нутра.
Лицо мертвенно-бледное, глаза… пылающие.
Разъяренные.
Сломленные.
Мои.
Я подскочила. Стул отодвинулся с грохотом.
Макс не успел спросить – я уже выбежала из-за стола.
Неслась по залу, петляя между столами, он бежал вдоль окон по заснеженному тротуару, словно мое собственное отражение в темных стеклах.
Подлетела к двери – он уже рвался внутрь.
Замер. И я остановилась. Мы просто смотрели друг другу в глаза с расстояния нескольких метров. Его грудь вздымалась от бега, а меня едва держали ноги.
Он не дал опомниться, бросился ко мне рывком. Я схватила его за куртку, потащила к лестнице.
Он не говорил. Цеплялся глазами за затылок Макса, пока я увлекала его прочь.
Он пошел за мной, как тень, как голод, как боль. Смотрел так, будто сейчас сожрет. Я оглянулась по сторонам и втащила его в туалет. Захлопнула дверь и провернула замок.
– Какого хрена?! – зашипела, обхватывая себя руками, как щитом. – Ты как нашел меня?!
А он не слышал будто. Наступал. Его трясло. Черные глаза были в волнующем огне. Слезы подрагивали, делая черные радужки лакированными. Белки были пугающе красные.
– Я убью тебя, – он захрипел сквозь стиснутые зубы, приближаясь. – Варя, убью тебя…
Схватил за затылок и, дернув на себя, яростно обрушил на меня свои губы.
Я захлебнулась его подзабытой дикой чувственностью. Впилась в него пальцами.
Задрал юбку, схватил за бедра, вжав в стену.
– Не смей… – но я уже дрожала. Я горела от одного его приближения.
– Месяц, – он задыхался. – Я месяц ебался с пустотой. Чеку сорвало! Какого хера ты творишь? – он рычал мне в рот. – Ты прикончить меня хочешь?!
Он был не в себе. Раздирал пальцами тонкие колготки, тянул вверх длинную юбку. Целовал взахлеб, будто в последний раз.
– Разорву тебя в клочья, поняла меня?! – рычал. Я никогда не видела его таким. Но притягивала ближе, сжимала сильнее.
Я с трудом дышала, хватала его за шею, впивалась ногтями в затылок.
Он скинул куртку прямо на пол, сдернул джинсы и, схватив за бедро, вошел яростно, заставив меня выдохнуть то ли крик, то ли стон.
Ворвался. Толкался сильно, жадно. Рвано шептал мне в кожу:
– Больше не отпущу. Слышишь? Не отпущу!
Меня трясло от чувств. Мы ударялись друг о друга и о стену под оглушительные несдержанные стоны.
Он держал меня крепко, жадно, трахал так, будто пытался реанимировать. Меня. Нас.
И, черт, у него получалось.
Мир рушился.
Я разрушалась.
Воссоединялась с ним.
Возвращалась к нему.
Я истосковалась по его близости. По запаху тела. Мне адски не хватало его жаркого секса. Я бы хотела быть гордой и оттолкнуть, но я нуждалась в нем.
Мы дышали в унисон. Точнее, задыхались.
Он рычал от ярости и боли, а я плакала от чувств и сладкого экстаза. Он рывком подсадил меня на тумбу с умывальником, развел мои колени шире.
– Рома…
– Ш-ш-ш. Я скучал слишком сильно, хочу видеть тебя такую, хочу смотреть, как ты кончаешь от меня…
Я чувствовала, что меня вот-вот разорвет от подступающего оргазма.
Я вонзала ногти в его предплечья. Он упирался в меня взглядом, наблюдая хищно, как входит в меня сильным толчками, сдвигая мокрое белье. Это заводило. Я дергалась навстречу его бедрам. Чувствовать его было так приятно, черт возьми.
Что ж эта уборная – самое худшее место для самого лучшего секса в моей жизни. Но с ним у нас все было наперекосяк с самого начала.
Я уже и забыла, как собиралась презирать его до конца своих дней. Просто хотела, чтобы он не останавливался.
Рывок. Еще. Еще. Еще…
Я закричала, а он вдавил в мое лицо ладонь, зажимая рот, позволяя впиться зубами в грубую солоноватую кожу. Он застонал, дергая мои бедра на себя. Я билась в его объятьях, пока он горячо кончал в меня.
Он цветасто хрипло выругался.
Мы озверели от голода друг без друга. Он все еще держал мое бедро, когда стянул ладонь в моих губ. Коснулся языком красного ребристого следа от моих зубов. Довольно ухмыльнулся. Ненормальный.
– Мать твою, – он прижался лбом к моему лбу, – сука, я сдох без тебя, – он все еще был внутри и жадно вжимал в себя.
Я все еще не могла отдышаться. Мне было так чертовски хорошо. Вот бы остаться под ним до конца жизни. Он схватил меня в охапку и стиснул. Мне казалось, мы сейчас оба разревемся от чувств и тоски друг по другу.
– Зачем ты это сделала? – выдохнул. – Ну зачем ты так со мной?
– Мне надо вернуться… – мой голос был сиплым. Я не вынесу этого разговора.
– Чего?! – он заглянул мне в глаза. Его лицо осунулось будто, темные круги появились. – Ты никуда не пойдешь, – он зарычал. – К нему не пойдешь больше!
– Да что ты?! Лицемер чертов, – я поморщилась.
– Хорошо, вместе пойдем, – гневно сверкнул глазами. – Поздороваемся с дядей.
– Ты чего добиваешься? – я злилась, но все еще прижималась к нему раскрытыми разгоряченными бедрами. Безумие.
– Непонятно выразился? – он прищурился, вжимаясь плотнее и стискивая мою талию пальцами.
– Я что ли непонятно выразилась тогда в больнице?
– Я тебя не отпущу больше, сказал же! Что хочешь делай! – повысил голос.
– Преследовать теперь будешь? – раздраженно фыркнула.
– Буду!
– Иди обратно к своей ненаглядной психопатке! – я зашипела.
– Вот, пришел, – он убрал сбившиеся волосы с моего лица.
– Ты больной, – я покачала головой.
– Это наш новый Марк? – он отстранился. Выдернул бумажное полотенце из лотка. – Снова в одной постели с убийцей? – он, играя желваками, натянул брюки и достал еще пару салфеток. Мягко опустил между моих бедер, поглаживая и вытирая кожу.
– А ты? – от его движений дрожь прокатилась по коже. – Ты все еще в постели с убийцей? – я дернула подбородком. Он швырнул салфетку в урну и молча смотрел, как я, скинув сапоги, стягивала по ногам порванные колготки. – Вот и останемся каждый при своем.
– Не останемся, – он рявкнул, схватил меня и притянул. – Я не могу без тебя, – его пылающие глаза в моих. – И ты без меня не можешь, признайся. Я чувствовал, как ты скучала, – понизил голос и прикрыл мутные потемневшие глаза.
– Да брось, я просто люблю секс, – увела взгляд в стену.
– Ты любишь секс со мной, Барбариска, – уголок его рта дернулся. Я только закатила глаза. Отпираться было бы слишком тупо после всего. Черт, это первый мужчина, который смог меня смутить. Святые шпильки, кто он такой?
– Все, я ухожу, – я попыталась выкрутится из его объятий.
– Белье сними тоже, мокрое ведь, простудишься, – издевательски ухмыльнулся, вальяжно опираясь на тумбу, что только что была подо мной. Я раздула ноздри, нырнула под юбку и сорвала кружево по ногам. Смяла в кулаке и вложила ему в ладонь. От моего дерзкого жеста он мило улыбнулся, как мальчишка.
– Пока, Рома, – потянулась к ручке.
– Боишься потерять инвестора? – гадко ухмыльнулся. Я смерила его суровым взглядом. – Смотри сюда, – он приблизил потемневшее лицо, – иди и избавься от него, скажи, мигрень, или что у вас там обычно бывает. Поезжай домой, я поеду следом.
– Ты…
– Давай! – он не дал мне и рта раскрыть, напирал. – Варька, терпения на все это дерьмо у меня уже нет. Ну чего так уставилась?
– Не узнаю тебя, – я покачала головой. Он был другим, издерганным, обозленным.
– Ага. Отъехал без тебя совсем, – он наклонился и прикусил кончик моего носа. – Иди, реши все. У тебя пять минут, потом я помогу.
– Болван, – фыркнула и выскочила в зал.
Шла на трясущихся ногах обратно к Максу. Тело было горячее и липкое от испарины. Во рту сухо. Чувствовала себя так, словно через меня прошел электрический заряд.
Макс поднял глаза от телефона, в них мелькнула тень подозрения. Я едва не поперхнулась воздухом: казалось, он вот-вот считает с моих дрожащих губ Рому. Увидит на мне его следы…
Я сжала салфетку, чтобы не дрожали руки. Запах его парфюма вдруг стал душным, будто пытался перекрыть чужой, звериный запах, который все еще горел на моей коже.
Господи, если он узнает… если только посмотрит внимательнее, все будет кончено. Но в глубине души я уже знала: моя новая жизнь дала трещину.
– Все хорошо? – Макс смотрел, как я залпом опустошила бокал вина. Тонкая ножка подрагивала в пальцах. Голые колени вибрировали под столом.
– Я, кажется, отравилась, – нервно потерла влажный лоб, шею.
– Выглядишь скверно, тошнит? – он обеспокоенно рассматривал меня. – Отвезти тебя домой?
– Да, пожалуйста, хочу прилечь, – я говорила притворно слабо. А у самой сердце барабанило все еще после безумного «столкновения» в туалете.
Машина мягко скользила по зимнему асфальту, а я смотрела на свое отражение в темном окне. Чужая женщина с красными губами и стеклянными глазами, которыми искала в темноте темно-серые «Жигули» всю дорогу домой. И когда въехали в тесный двор, дергала взглядом по сторонам, нервно покусывая губы.
Я поняла: все рухнуло.
Между мной и Максом зияла пропасть. Даже его забота теперь казалась ненастоящей, как дешевый рекламный ролик. Я уже не принадлежала этому миру с вежливыми ужинами и спокойными разговорами.
Я хотела сгореть в беспокойном огне одного безумного мальчишки.
Сердце знало, где его дом. И он был не здесь.
– Давай провожу, – Макс открыл мне дверцу и подал руку.
– Пожалуйста, поезжай, я немного подышу и пойду спать, – я погладила его по пиджаку на плече.
Он поцеловал меня в щеку на прощание и сел в машину. Я кивнула, дождалась, пока задние фары растворятся в темноте.
И только тогда выдохнула. Сердце трепыхнулось, будто вспомнило, как биться по-настоящему во всю мощь. Легкие словно полностью раскрылись, наполнившись морозным воздухом.
Я медленно оглянулась. Двор был тихим. Снег падал не спеша, крупными хлопьями. Мне хотелось просто стоять и дышать, втягивая их ртом.
Губы еще горели после него, а ветер приятно их холодил. Облизать кожу значило снова вспомнить. И я вспоминала снова и снова на темном тротуаре.
Еще раз обернулась по сторонам, заламывая пальцы.
Он стоял под фонарем. Черные волосы мокрые от снега, ресницы тяжелые.
Ромка.
Мой Ромка.
Стоял и смотрел.
Трогательный. Разбитый. Взволнованный.
Я шагнула с тротуара, медленно. Он пошел мне навстречу, и все сдвинулось: улица, фонари, мое дыхание, сама земля под ногами.
И вот я уже неслась вперед со всех ног. Разбилась о него и будто растворилась. Я почувствовала себя рекой, впадающей в океан. Вот он, долгожданный конец долгого пути…
Он укутал меня в распахнутое пальто, как ребенка. Притянул и горячо обнял. Я вжалась в его подрагивающую грудь.
Мы стояли в желтом свете фонаря, покрываясь снегом. Молчали. Не шевелились. Не знаю, о чем он думал, укладываясь подбородком мне на макушку, я же жадно пропитывалась его теплом.
– Покажешь уже, где прячешься от меня? – он отстранился. – За бардак не переживай, – подмигнул. Я покачала головой, ухмыляясь, и потащила его за руку к крыльцу.
Мы вошли в подъезд. Ноги тряслись.
Лифт скрипуче вздохнул и закрылся. Мотор заворчал, стены дрогнули – и мы поехали вверх.
Я не обернулась. Стояла спиной к нему, глядя в матовую сталь двери. Все, что я видела – себя.
Ту, что месяц задыхалась без него.
Я искала в отражении хоть что-то, кроме взволнованных глаз, пульса в горле и глухого, звериного «ты здесь» внутри. Он ведь, и правда, был здесь.
Стоял сзади. Близко. Слишком.
Дышал. Смотрел. Пульсировал.
Тепло от него било как от костра. А я вся дрожала. Вся как натянутая струна. Каждая клетка тела напряглась от его близости.
От вспыхнувшей тоски.
Неутолимого голода.
По нему.
Один этаж.
Два.
Я не выдержала. Закрыла на секунду глаза. Опустила голову.
Его дыхание стало ближе. Коснулось затылка.
Я чувствовала, как он подался ко мне. Его тепло поднималось вдоль спины.
Рука замерла в воздухе, еще чуть-чуть. Еще, пожалуйста!
Тень от нее легла мне на плечи – и все внутри меня оборвалось.
Я обернулась.
Он смотрел так... будто не дышал весь месяц. Глаза как рана, расковыренная до нерва. Не сказал ни слова. Я тоже. Не могла. Все во мне кричало, ревело, лезло наружу. Руки дернулись – и он поймал их. Сжал в своих.
Я шагнула к нему. Он прижал меня к себе, впившись губами в шею. Мы стремительно возвращались друг к другу. Без слов.
Лифт ехал мучительно медленно.
Рома дышал так, будто сейчас задохнется. Я дрожала в его руках, пока он гладил мои волосы и отчаянно шептал куда-то в затылок:
– Варька моя. Ну что ж ты делаешь, дуреха?
Он снова был моим. А я – его. Все остальное осталось за дверью подъезда. Все стерлось в его теплых руках. Осталась только эта клетка лифта и дикая тоска, которая наконец нашла, куда деться.
