Текст книги "Цветы барбариса (СИ)"

Автор книги: Стелла Майорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Эпизод 23. То утро было тихим, уютным

Варя

Я заснула. Открыла глаза, когда солнце было уже высоко.

В голове пусто, но как-то светло. Как после грозы, когда все еще мокро, но дышится так хорошо.

Рома сопел за моей спиной. Я повернулась и не сдержала улыбку.

Мы вымотали друг друга. Хотела встать, но вместо этого зарылась в него, уткнувшись носом в липкую грудь. Я пряталась в него уже по привычке.

Тепло и пахло им.

Он шевельнулся. Потянулся, как котяра. Открыл один глаз. Потом второй. Улыбнулся этим своим ленивым, разъедающим нутро ухмылом.

– Не сбежала, ты глянь, – он дерзко хмыкнул, паразит, завел руку мне за спину и притянул ближе. Я уткнулась носом в его шею. Я, черт возьми, привыкала к нему. Подушка отпечаталась на его щеке. Смешной. – Когда свалишь? – тихо спросил. Я почувствовала, как у него учащается пульс. Он делал вид, что расслаблен, но я-то знала. Все его тело ждало мой ответ.

– Прогоняешь? Не галантно, – я игриво лизнула его. Соленая кожа. Он выдохнул и стиснул меня руками.

– Пошла ты, – чмокнул в макушку, как ребенка.

– Не хочу об этом думать. Но точно свалю, если не покормишь меня завтраком, – прошептала я прямо в его кожу.

Он резко вдохнул и заглянул мне в лицо. И тогда я увидела: он не играл. Он боялся. По-настоящему. Как мальчишка, которого могли бросить. Может, это безумие, но, кажется, я не собиралась уходить...

Мы смотрели друг на друга несколько секунд, как дураки.

– В холодильнике шаром покати, – он улыбнулся обезоруживающе. – Я сгоняю и все куплю, – коснулся моего лица. Провел пальцем по скуле, губам. Поцеловал. Медленно. Бережно. У меня аж сердце задрожало.

И снова – кожа к коже. В то утро я впервые занималась любовью. Мы неторопливо ласкали друг друга в лучах утреннего солнца, с замиранием дыхания и сладким трепетом.

Он упрямо приучал меня к своим рукам. Брал лаской, дрессировал заботой, как дикого зверька, что привык жить с оголенными клыками. Он, мальчишка с горячими глазами, терпеливо учил меня любить его.

Я вчера отчаянно отбивалась от нежности, а сегодня безрассудно подставлялась под его прикосновения, жадно ловила их натянутой кожей, молча вымаливая еще.

Он целовал мои плечи, не спеша, почти с благоговением. Пальцы его были теплыми, уверенными, безмолвно влюбленными. Он водил ими по моим ребрам, лопаткам, бедрам. Он изучал меня. Он клеймил меня.

Потом проскользил ладонью по внутренней стороне моего бедра.

Я зажмурилась, кожа вся покрылась мурашками. Он не спешил, наоборот, медлил, дразнил, будто специально растягивал мою пытку. Его пальцы едва касались кожи, поднимались все выше, но каждый раз отступали, пока я сипло не сорвалась:

– Рома… пожалуйста…

Он усмехнулся, впился губами в мое бедро и наконец скользнул пальцами выше. Осторожно, медленно, по кругу, и я выгнулась так резко, что локти соскользнули по простыне. Стон сорвался с губ, громкий, отчаянный.

Он держал меня одной рукой за бедро, не давая сомкнуть ноги, другой все глубже проникал внутрь, каждый раз чуть задерживаясь, чтобы свести меня с ума. Я хватала его за плечи, за спину, но он только шептал:

– Я хочу, чтобы ты меня чувствовала.

И я чувствовала. Каждое движение. Каждое касание. Влажность, жар, острую пульсацию, как будто меня разрывает изнутри.

Он истязал меня долго и сладко, как будто знал, как прикасаться именно ко мне. Выжигал нежностью, насиловал мягкостью, ломал меня лаской, пока я не потеряла голос.

– Я не могу… – прошептала я.

Он поднял лицо к моему, в глазах пламя.

– Можешь.

Его язык между моих бедер был пыткой. Сладкой, нестерпимой. Я хныкала, сгибаясь дугой от каждого движения, не в силах вынести удовольствия, которое он вкручивал в меня безжалостно, страстно, дьявольски нежно. Его пальцы присоединились к ласкам, и это стало невыносимо.

И тут он резко отнял руку, заставив меня вскрикнуть от пустоты. Мгновение – и он уже навалился сверху, стягивая брюки. Его тело было горячим, тяжелым, и я тянулась к нему всеми клетками. Когда он вошел, грубо, одним толчком, я закричала. Он хищно поймал мой стон поцелуем.

Такого со мной не было. Никогда. Ни страха, ни брони. Только горячие слезы от безысходного блаженства.

Я просто отдалась ему, без остатка, без мыслей, без слов, позволила сделать с собой все, что он захочет.

А он хотел заставить меня чувствовать, по-настоящему.

И у него получилось.

Я хватала губами воздух, слезы катились из глаз, не от боли, от невыразимого счастья, такой сильной любви к одному человеку.

Движения его бедер сводили с ума. Медленные, мучительные, будто издевательски сдержанные. Я извивалась под ним, срывая ногтями простыню, дрожа на кончиках пальцев ног от того, как он входил в меня все глубже, все сильнее, все настырнее.

Я покрывалась его запахом, его дыханием, его голосом, что хрипел мне в ухо низко:

– Ты моя, слышишь?.. Моя...

Возбуждение было такое острое, что я теряла воздух. Я чувствовала, как кровь бьется в висках, как тело пульсирует в его ритме. Он был во мне, весь. Не только телом. Он проникал в нервы, в мозг, в сердце.

Искры взрывались за веками, ноги судорожно сводило.

И в этом диком, безумном моменте не осталось вдруг ничего от меня прежней. Была только женщина. Его женщина.

И пусть весь этот мир рухнет к чертовой матери. Пусть вчера было больно. Пусть впереди снова бедлам. Но тогда было хорошо. Как никогда.

И если это была моя новая жизнь, то она начиналась с его ладоней на моей спине, с его шепота на моей груди, с наших тел, слипшихся, как неправильно сложенные страницы книги.

Поздравьте меня: я все еще жива. И, кажется, больше не одна.

Я лежала в его объятиях, словно в эпицентре шторма, который утих только что.

Тело все еще дрожало, от перенапряжения, от нежности, от всего, что он только что сделал со мной.

Он прижал меня к себе, укрыл ладонью мой затылок, будто боялся, что я снова попытаюсь сбежать.

Шептал что-то неслышное в волосы.

А я плавилась. Барахталась в его хриплом липом тембре.

Его грудь была влажной, пахла кожей, потом, мной. А я прятала лицо в эту грудь, и не могла унять трепет.

Что он со мной делает?

Я перестала себя узнавать. Я с ним мягкая, пластичная, уязвимая.

Я сдалась ему, кажется, стала женщиной, которая податливо позволяет себя любить.

Которая трепещет от одного поцелуя в плечо.

Он разлеплял мои слои один за другим, хоть я и упиралась. Он один не побоялся и не побрезговал зайти за кулисы…

– Все хорошо, – прошептал он, словно почувствовал мои мысли. И чуть крепче прижал меня к себе.

Я кивнула не в силах говорить.

Он гладил меня по спине, медленно, ритмично, как будто укачивал.

А я слышала, как стучит его сердце, небыстро, но уверенно.

И вдруг мне стало страшно.

Не от него – от себя.

От того, как сильно я уже в него провалилась. И как глубоко он во мне. Какой сильной стала эта тяга к нему.

А если он уйдет?

Если он увидит, кто я на самом деле, и не захочет больше?

Я вцепилась в него покрепче.

Слезы подкатывали к глазам, но я не позволила им выйти наружу.

То утро было тихим, уютным. Таким, от которого ноет сердце, потому что хочется, чтобы оно не заканчивалось.

Мы выбрались из постели к обеду. Я наслаждалась горячим душем, Ромка готовил нам кофе.

Я вошла на кухню босиком и в его футболке, она была слишком велика, скомканная на животе, пахла им и еще домашним, уютным.

Свет лился из окна так щедро, как будто кто-то включил режим «бесконечное счастье».

А Ромка…

Стоял у плиты, спиной ко мне, в трениках, раскачиваясь в такт песне, что напевал себе под нос, забавно, с надрывом и дерзостью рок-звезды.

Кофе булькал в турке, а он, не оглядываясь, сделал «волну» плечами, как будто репетировал победный танец после того, как победил вселенную. Или меня.

Я не выдержала и захохотала. Прямо в кулак.

Он обернулся, ехидно щурясь.

– Подсматриваешь?

Я мотала головой, задыхаясь от смеха.

– А ну-ка сюда, – он вытер руки о полотенце, шагнул ко мне, вмиг обойдя крошечную кухню, взял меня за запястье, легко, но без шансов, и потянул на себя. – Ну все, Барбариска, попалась.

– Ромка... – я рассмеялась снова, спотыкаясь босыми ногами о пол.

Он крутнул меня, неуклюже, как в школьной постановке, но я подыграла. Мы рассмеялись, а потом я тихо припала щекой к его теплой груди.

Он пах кофе, солнцем, собой. Я не знала, бывает ли сильнее желание остаться. Просто не шевелиться.

Он начал раскачиваться вместе со мной, тихо напевая мне на ухо.

Мы танцевали между мойкой и холодильником, кружились, нелепо, по-дурацки. Смеялись. Он наступил мне на ногу. Я пихнула его в плечо. Он подхватил меня и покрутил, как будто танец мог вылечить все, что было до него.

А, может, действительно мог.

_____________________________

Если тебе нравится история Ромы и Вари, дай знать лайком или комментом))

Эпизод 24. Душевная вышла сцена

Варя

Я шла босиком по его кухне, сладко потягиваясь. Волосы собраны в пучок, рукава его футболки закатаны. Ромка ушел в магазин минут пятнадцать назад.

Я убрала со стола, протерла поверхность, отмыла плиту, поставила чайник на огонь.

Он дрожал на старой конфорке, будто нервничал. Я стояла у окна, изучая двор: вдруг увижу, как он идет домой?

Прислонилась лбом к стеклу. Солнце падало на кухню широкими полосами, в воздухе висел запах нашего безмятежного ленивого утра.

И впервые за много лет я задумалась:

«А вдруг можно просто жить? Тихо. Мирно. Как это делает он. Не играть в жизнь. Танцевать на кухне каждым утром, обнимать друг друга в теплой постели, смеяться искренне до коликов в животе и просто… быть с ним».

Я провела пальцами по подоконнику, собрала пыль в комочек и выбросила в мусор.

И почувствовала, как будто вместе с ним выбрасываю свое пыльное прошлое.

А потом пошла к раковине и начала отмывать чашки. Те, из которых мы пили кофе. Одна с облупившейся краской сверху – моя, другая – с его сбившейся пенкой по краю.

Пока мыла, меня не отпускало странное чувство: будто за спиной кто-то стоит. Я даже обернулась пару раз, но кухня была пуста. Щекой чувствовала холод сквозняка, хотя окна были закрыты. Чайник вдруг засвистел, словно предупреждая…

Вода была горячей. Капли стекали по запястьям в локтевой сгиб. Я была здесь. Я принадлежала этой кухне. Его жизни. Его быту. На пару минут точно.

Звонок в дверь выдернул меня в реальность. Как я пропустила его во дворе?

Улыбнулась, машинально вытерла руки о подол футболки и побежала открывать.

Но на пороге стоял не Рома.

– Привет, – сказала Яна буднично, как будто мы с ней виделись вчера. Голос мягкий, лицо теплое, взгляд пытливый.

– Ромы нет, – произнесла я с заминкой.

Она по-хозяйски вошла, вынуждая меня отступить. Прошла внутрь, словно меня здесь не было. Осмотрелась. Будто к себе домой вернулась. Повесила пальто на крючок, сняла сапоги и прошла в кухню.

– Здесь всегда такой бардак, – она закасала рукава.

Я напряглась от ее вторжения и растерялась.

– Я уже убралась, – произнесла я чуть тише, чем хотела.

Зачем она здесь?

– Правда? – она подошла к раковине, заглянула в чашки. – Ну... ты старалась.

Я стояла посреди кухни сбитая с толку.

Яна уже включила воду, перемывая за мной посуду. Движения аккуратные, плавные. Она улыбалась слишком спокойно, почти по-матерински. В ее глазах не было ни ревности, ни злости, только тихая уверенность. У меня похолодело внутри. Эта женщина пришла не ругаться или выяснять отношения. Зачем тогда?

– Рома никогда не был чистюлей, – сказала она, словно себе. – Зато гаечные ключи в гараже должны висеть в строгом порядке.

Она тепло рассмеялась. А я поежилась.

– Он человек привычки, – она кивнула, намывая пенной губкой тарелки. – Любит, когда все на своих местах. Там, куда тянется рука. Не любит новое. Тебя не любит, – она обернулась и посмотрела на меня. – Ты же не думаешь иначе?

Я вцепилась пальцами в край стола.

– Если хочешь, дождись его, я буду в комнате, – я хотела уйти, но она не дала. Схватила меня за руку.

– Останься, – она притянула меня к себе и внимательно рассматривала мое лицо. – Красивая, очень красивая, – она провела ладонью по моей щеке. А потом она вдруг приблизила свое милое фарфоровое личико.

Я оцепенела. Руки повисли. Я не знала, что нужно делать. Отстраниться? Оттолкнуть? В какой-то момент мне даже показалось, что она обнюхивает меня: ощутила ее дыхание у шеи.

– Ты пахнешь им, – вкрадчивый голос зашуршал у моего уха. – Не подходит совсем, – прошептала она. – Странно видеть чужую женщину в его футболке, – голос был ласковый, но ледяной. – Знаешь, он очень не любит, когда кто-то трогает его вещи, тем более, когда портит…

И в следующий миг я почувствовала давление под ребрами. И странный звук, будто кто-то медленно рвал мокрую ткань.

Тело встряхнуло, как от тока.

Боль пришла не сразу.

Она разворачивалась изнутри. Расползалась от точки удара, как чернила по промокашке.

Странные ощущения. Сначала распирающее тепло, как будто тебе в живот влили кипяток.

Потом давление, которое нарастает с бешеной скоростью. Кажется, под кожей что-то рвется, набухает, давит. Тело будто надувается изнутри, как воздушный шар, готовый лопнуть.

Начинает трясти.

Холодеют пальцы.

Ты не понимаешь, дышишь ли вообще. Воздух будто скомкали. Грудь заклинило.

Я захрипела. Не закричала: не смогла.

И первая мысль была не о смерти. О нем. О том, как он утром целовал мои плечи и называл своей. Я захлебнулась воздухом, понимая, что сейчас все оборвется, даже не успев начаться.

Яна отстранилась и заглянула мне в глаза.

Мягко улыбалась. Почти благоговейно. Ее лицо светилось.

Моя глотка сжалась, как кулак.

Становилось трудно стоять, колени сгибались, спина не держала.

Я вцепилась в ее предплечья. Из глаз пырснули слезы.

Яна не сопротивлялась. Лишь чуть тряхнула плечами – и я сползла вниз, как пустой мешок.

Перед этим она вытащила из меня нож. Ловко. Методично.

Я рухнула на пол.

Больно. Больно. Больно.

Не было центра. Была одна пульсирующая рана, которая будто втягивала меня в себя, как воронка.

Ноги не слушались. В глазах расплывалась кухня. В животе наливалось что-то теплое и липкое. Я поняла, что это кровь.

Я не могла вдохнуть. Била дрожь.

Руки сами потянулись к ране, пальцы были влажные и скользкие.

Потом я не почувствовала рук вовсе. Только пол. Холодный, беспощадный кафель.

Сознание цеплялось за обрывки реальности: звук собственных хрипов, трещина в штукатурке на потолке. Моя кружка с отбитой краской…

Мир сужался. Становился узким, как горлышко бутылки.

– Скорую… вызови, – я захлебывалась воздухом, голоса почти не было. – Звони…

Яна спокойно подошла к раковине, равнодушно переступив через мою ногу.

Я слышала, как она тихо напевала себе под нос веселую незамысловатую детскую песенку. Или даже считалку.

Потом включила воду.

Помыла нож.

Неспеша.

Аккуратно. С моющим средством.

И убрала его в стол к остальным.

Присела на корточки возле меня. Сдвинула прядь с моего лба. А я все думала, какое же хорошенькое у нее лицо с этими веснушками. Почти детское. Невинное.

В груди заклокотало: я поняла, что смеюсь. Сдавленно, хрипло. Слезы покатились по вискам. Я смеялась, она улыбалась надо мной.

Душевная вышла сцена. Если бы не кровь, булькающая в моей глотке.

А потом она села у окна.

И надкусила яблоко.

Откуда здесь яблоки? Все бы отдала за один сочный кусочек. Во рту так горько и сухо.

Я слышала хруст, как будто он был внутри моей головы.

Она жевала медленно.

Поглаживала подол платья.

А я истекала кровью у ее ног.

Эпизод 25. «Черешней скороспелою любовь ее была»

Рома

Я скакал по магазину как придурок. Хотел притащить ей весь мир в пакете из «Перекрестка».

Я чуть к херам не снес тележкой стенд с хлопьями. Поржал и покатился дальше. Круассаны взять? Девчонки ж такое любят? И клубнику. Хотя зимой, мать ее, вся из пластика. Все равно закидываю к остальному. И банку «Нутеллы». Пошло? Да похер.

Застрял в отделе со сладостями, скупая все подряд. Хер знает, что она любит. Господи, поддомкрать меня, пусть ей понравится.

Выскочил с пакетами и вдруг зацепился взглядом за витрину цветочного киоска. Залип.

Желтое пламя листьев билось сквозь стекло. Подошел, рассматривая странный куст в горшке. Такой весь колючий, но яркий. Как будто солнце с шипами.

– Это барбарис, – голос продавца встряхнул меня. Я охренел и уставился на него. – Декоративный сорт. Последний остался. Все на него засматриваются, но брать домой не хотят. Очень стойкий. Если с нежностью ухаживать, цвести будет весной так красиво, – она показала мне в телефоне цветущий куст. Яркие цветы, желтые как то ее платье в моем тазу. Вот же блин. – Любит солнце, но и мороза не боится.

– Барбарис, о, как, – повторил я, будто врезал сам себе по лбу. Словно изнутри выкрикнул ее имя. Продавец рассказывал, а я уже знал: это про нее. Стойкая. Яркая. Кусачая. – Забираю.

– Осторожнее, это он с виду такой безобидный, а так очень колючий.

– Знаю, – хмыкнул я. – Опыт есть.

Вышел с горшком подмышкой, как последний идиот.

И был самым счастливым идиотом на этой планете от одной мысли, что у меня дома теперь есть нежный куст, о котором можно заботиться и надеяться, что от этой заботы к весне среди колючек появятся и цветы.

Дверь я толкнул плечом: руки были заняты пакетами, да и черт с ней, с этой ручкой, все равно заедает. В коридоре пахло кофе… и не распознал сразу, чем еще.

– Варька? – крикнул я, на ходу стягивая ботинки.

Ответа не было. Я прислушался: она напевала что-то поблизости. Улыбнуло.

– «...Красивая и смелая дорогу перешла, – тихий голос. Не ее голос. Улыбка сползла с лица, – черешней скороспелою любовь ее была».

Оборвался – и тишина. Густая, липкая. Странный шорох где-то из кухни. Я встал, как вкопанный.

Секунда – и бросился туда, будто меня пнули.

Янка сидела на стуле у окна против света, и я не смог сходу рассмотреть выражение ее лица.

Сглотнул.

Уронил глаза...

Она лежала на полу.

Белая.

Моя.

На футболке багровое пятно. И на полу под ней кровь. Много. Столько, сколько не должно быть.

Нигде.

Никогда.

И уж точно не на ней.

Воздух в горле оборвался, как будто кто-то схватил меня за глотку. Я выпустил пакеты из рук. Все разлетелось к чертям собачьим. Апельсины покатились под стол, как шарики ртути, хлопнуло стекло, не знаю, банка или что-то внутри меня.

Я рухнул на колени рядом с ней. Суставы будто подставили меня и подломились. Трясущимися руками нащупал шею.

Пульс был. Подрагивал едва.

– Ты что сделала?.. – спрашивал Яну, но не отрывал глаз от Вари. Кровь скопилась между бесцветных губ. Мелкая багряная россыпь как веснушки у рта. Застывшее выражение лица.

Ее разгоряченные щеки и частое дыхание, тихий смех, теплые ладошки были в этой кухне всего пару часов назад. Сейчас вся ее кровь будто вытекла на пол. Вся жизнь вытекла на мой сраный кафель.

Пока я выбирал чертовы апельсины, она истекала кровью на моей кухне.

И терпела дикую боль.

Янка вдруг встала и швырнула огрызок в урну под мойкой, хлопнув дверцей.

Я медленно поднял на нее голову. Голубой подол мелькнул у моего лица. Мое любимое платье.

Я впервые в жизни захотел ее ударить.

Мне будто пробили фанеру. Я очухался и, вытянув телефон из заднего кармана, вызвал скорую.

Яна спокойно опустилась обратно. Разгладила ткань на коленях.

– Полотенце принеси! – я бросил ей. Она не реагировала. Сидела на стуле, слегка раскачиваясь взад-вперед, как непоседливый ребенок на утреннике. – Блядь, Яна! – я вскочил и достал полотенце из шкафа.

Прижал к ране, надавливая.

– Сука, я тебя убью, – я хрипел себе под нос, трясясь от ярости. – Ты поняла меня?

– Так будет лучше, мой хороший.

Я заорал от ярости и беспомощности. Сердце пиналось как остервенелое.

Наклонился и прижался щекой к ее лицу. Она едва была теплее кафеля под нами.

Я вжимался в рану до онемения пальцев. В глазах темнело. Жалкой тряпкой я давил на ее бок, чувствуя, как кровь вытекает сквозь пальцы. Хотел просто закрыть эту сраную дыру, заткнуть ее телом, руками, чем угодно, лишь бы она перестала ускользать…

Если она умрет, я все к херам сожгу.

С собой. Со всем вокруг.

Эпизод 26. Нежный мальчик ласково выпотрошил меня

Варя

Все было мягкое, как облака, и тихое.

Я шла босиком по бескрайнему полю, трава щекотала щиколотки, ветер гладил плечи.

Птицы кружили над головой, и солнце светило так ярко, что хотелось смеяться.

Я обернулась – никого.

И от этого почему-то стало спокойно.

Вдруг тишина треснула, как стекло, и издалека донесся резкий писк.

Я застонала – и поле исчезло, оставив только яркий свет и жгучую боль в боку.

Я проснулась в чем-то мягком, вязком как теплый кисель. Голова будто была надута гелием и готовилась улететь под потолок. Я моргнула. Веки были тяжелые.

Белый потолок, шум капельницы.

Я попыталась вздохнуть – в грудной клетке что-то протестующе потянуло. Я поморщилась.

Боль в животе взвыла, как сирена. Где-то сбоку, внизу, будто туда засунули раскаленную отвертку и забыли вытащить.

Я пыталась пошевелиться. Зря. Все тело отозвалось тошнотворным покалыванием в пальцах, противной ломотой в ногах, липкой дрожью под ребрами. Будто кто-то взял и выкрутил меня, как тряпку.

Где-то поблизости пискнул монитор.

В горле першило. Во рту было сухо. Горько.

Я попыталась повернуть голову: шея затекла, волосы липли к щеке. Пахло бинтами. И антисептиком.

Рана ныла. Каждый вдох отдавался в боку резким уколом. Как будто мое тело ругалось на меня, наказывало.

Будь все проклято. Особенно та сука с милым личиком.

В дверь кто-то вошел.

– Как себя чувствуете? – молоденькая медсестра приблизилась к кровати. Я хотела ответить, что чувствую себя как драная подушка после драки с крысами. Но не смогла: рот слипся.

Она достала из кармана фонарик и мягко коснулась моей щеки.

– Я вас узнала, – она улыбнулась, я недоумевала. – Шикарный разворот в «Elle» с рекламой белья.

Я попыталась усмехнуться. Получилось, как если бы смеялась елочная игрушка: треск в грудной клетке и ощущение, что сейчас рассыплюсь на блестящие осколки.

– Мне полагается вип-палата теперь?

Она рассмеялась и проверила капельницу. Я посмотрела на свои запястья. Тонкие, прозрачные, как фарфор. Вены – бледные нити. Жалкое зрелище. Все бы отдала, чтобы выглядеть сейчас как в том глянце.

– В жизни вы еще красивее, – она заставила меня рассмеяться и схватиться за повязку от боли. По канону она просто обязана была выдать этот дешевый лживый комплимент. Я не купилась, конечно. – Позвать его?

Я вскинула лицо и уставилась на нее.

– Парень, что с вами приехал. Беспокойный очень.

Я сглотнула. Медленно. Механизм гортани включился не сразу.

– Он здесь?

– Дрыхнет на стуле у дверей. Сказал позвать, как очнетесь. Мило, правда?

Я проследила за ее кивком на коридор. За мутной дверцей – сгорбленная фигура, куртка скомканная под щекой.

Сердце задергалось.

Тихо. По-бабьи. Я зажмурилась на секунду.

– Ваш? – понимающе подмигнула. Я помолчала.

– Мой, – неуверенно прошептала.

Меня почти склонило в сон, как вдруг дверь тихо скрипнула. Почти с извинением. Я не открыла глаз. Но сердце вдруг отозвалось на звук.

Заколотилось. Как бешенный заяц в грудной клетке.

Он.

Я знала это по его громкому пульсирующему молчанию. По тому, как замер воздух. По тому, как сжался у меня живот.

Он стоял у порога, будто боялся сделать шаг. Я не поднимала глаз, но чувствовала: смотрит. Пронзает. Исследует.

Шаги. Мягкие. Нерешительные. Как будто по минному полю.

Потом снова тишина. Тишина такая, в которой слышно, как трепещет дыхание. Мое. Его.

– Варя, – хрипло сказал он. Тихо. Так, будто выдрал это имя из своего горла.

Я посмотрела на него не сразу. Трусиха.

Взъерошенный. Губы покусаны в кровь. В мятой черной футболке, раздавленный, будто мир дал ему пощечину за нашу любовь. Справедливости ради, мне за нее досталось больше.

Куртка смята в кулаке, пальцы белые от напряжения. Он сдерживал что-то внутри, не давал себе сорваться. Только глаза… Черные. Без тормозов. И в них огонь и страх.

В руке бумажный стаканчик, пахнущий кофе и, кажется, карамелью. Может, заботой.

Он остановился. Глаза на мне. Я почувствовала их кожей. Даже там, где бинты.

– Барбариска, – выдохнул он. Глаза налились такой нежностью, что я едва не отключилась снова.

– Привет, – хрипло сказала я и моргнула, чтобы не расплакаться. Глупо же: выжила и реву. Поздравьте меня: я истеричная живучая идиотка.

Он поставил дрожащий стакан на тумбочку и подошел ближе. Встал так, будто боялся прикоснуться. Ресницы дернулись. В глазах паника, вина, любовь.

Неуверенно опустился на край кровати. Уткнулся лбом в мою кисть на простыне, неуклюже, неловко. Звучно выдохнул. И замер.

– Прости меня, Варька. Я… я…

Он не знал, за что извиняться первым.

А я не знала, что ответить.

Извиниться тоже? За то, что пришла не вовремя в его жизнь? Не в то время, не к тому мужчине пришла. За то, что полюбила, вот так неосторожно.

Зажмурилась. Потому что все, что рвалось внутри, хотелось выплеснуть на него. И обнять. И ударить. И кричать.

– Я чуть не сдох там, Варь. Просто сдох, если бы…

Он не договорил. Встал. Начал ходить по палате, как зверь в клетке. Его рвало на части. Он выл внутри, и этот вой отдавался во мне.

– Я все думаю: если бы остался… – он запнулся. – Да блядь!

Я смотрела, как он ломается. Как пытается дышать. Как держится из последних сил, чтобы не упасть передо мной.

Я протянула к нему руку.

– Иди сюда, Ромашка.

Он подошел. Медленно. Осторожно. Сел рядом. Уткнулся лицом мне в грудь. Я слышала, как он дышит. Глубоко. Хрипло.

– Прости меня, – сказал он. – Ради бога, прости.

Я гладила его по голове. По этим родным коротким волосам. Теплым, жестким. Вжалась пальцами. Он цеплялся за край моего одеяла, как утопающий.

Потом поднял лицо.

– Хочешь кофе?

– Хочу тебя.

Он замер. Как будто сбросила на него бомбу.

Встал. Я уже хотела спросить: «Ты куда, гребаный болт?..»

Но он просто снял ботинки, молча закинул куртку на стул, и осторожно, боком, сел рядом на кровать. Потом прилег.

На больничную койку. Где катетер, швы, и я сама, полуживая, растрепанная, с белым бинтом поперек живота и синяками под глазами.

– Ты совсем с ума сошел, – прошептала я. – Это не отель, чувак.

Он не ответил. В горькой усмешке только подернулся уголок губ.

Осторожно лежал рядом, почти не касаясь. Я повернулась к нему, хотела чувствовать его рядом. Сложила ладони между нашими телами, привычно согреваясь о него.

Он подтянулся ближе и уткнулся лбом в мой. Нежно.

Как будто это был его способ сказать: «Я здесь. Я с тобой. Все пройдет».

Я закрыла глаза. Мы лежали так, нос к носу.

А потом он обхватил пальцами мой затылок и с чувством притянул к себе мою голову.

– Блядь, Варька, блядь, – он шептал мне в висок, его грудь дрожала. – Твою мать, – он выругался. Его трясло как в ознобе.

Глупо, но, пока прижималась к нему, вдруг подумала: а что, если все сложилось как надо? Что если это моя вынужденная жертва ради нашего будущего? Милая девочка-ветеринар вышла из игры сегодня, она будет за решеткой за то, что сделала со мной. Да и Рома ее никогда не простит. Нельзя простить такое, если любишь. Теперь он отвернется от нее навсегда. И… мы с ним сможем как-то…

Стало страшно даже мечтать. Наверное, это все чертов дурманящий обезбол.

Его пальцы осторожно легли на мой живот чуть ниже шва, едва касаясь. Я вздрогнула. Не от боли. От того, что это он.

И мы лежали так. Не двигаясь.

Он дышал мне в щеку. Я ему в губы.

И вдруг захотелось плакать. Не от боли. От сраной колючей нежности.

Его губы коснулись моего лба. Потом виска.

Он смотрел в мои глаза. Я в его.

– Можно я тебя поцелую? – прошептал он.

– А если нельзя?

Он все равно поцеловал.

Сначала несмело. Потом голодно. Как будто искал в моих губах лекарство от паники, прощение, спасение и снова меня.

Мы лежали обнявшись какое-то время. Он гладил меня по волосам. Пальцы его чуть дрожали. Я ловила его дыхание у своего виска, неровное, встревоженное. Что-то было в нем не так…

Он отстранился и присел, ласково взяв мои руки. Его ладони обжигали. Молчал, будто собирался с мыслями. Когда он на секунду поднял глаза, во мне кольнуло: в его нежности было что-то надломленное, как будто он уже готовился меня потерять.

– Попросить хочу, – прошептал, вцепившись взглядом в белое одеяло на моих коленях. Пауза затянулась, тревожная, колючая. – Не выдавай Янку, – с чувством сжал мои руки и несмело поднял лицо.

Я застыла в его глазах. Как насекомое в капле янтаря.

Три слова.

Всего три.

Почему они ощущаются как предательство?

Рассматривала его кисти. Царапины на костяшках: мои ногти, моя к нему страсть.

Моя любовь.

Тупая. Ненужная ему.

Как и я сама.

Они всегда выбирают их. Всегда возвращаются к ним. Без исключений.

Даже если называют своей. Твоими никогда не будут.

Защекотало где-то в горле. Мир поплыл. Я хотела отнять руки и спрятаться от него навсегда. Но не могла пошевелиться.

– Из-за меня все, я виноват перед ней, – он поморщился.

– Я тоже виновата перед ней? – я смотрела в окно. Мелкие прозрачные снежинки налипали на стекло и таяли, катясь каплями к подоконнику. Я вдруг почувствовала себя одной из них.

– Нет, на мне все, – пауза. – Не вывезет она, понимаешь? – он потер лицо. Выглядел так, будто не спал год.

– Понимаю, – кивнула и потянула побольше воздуха в себя. Как будто в легкие налили свинца.

Слезы не текли.

Глаза были сухие.

Слишком сухие.

– Я должен защитить ее.

– Должен, – снова кивнула. Палата пошатнулась. Внутри разлилась пугающая пустота.

На губах его вкус, от которого хотелось вырвать.

– Варька, – он вздохнул. – Если заявишь на нее… я скажу, что я сделал.

Я подняла на него глаза.

Резко.

Резче, чем хотела.

Как будто меня ударили током.

Температура в палате понизилась вмиг, видимо, потому что у меня руки похолодели. Мурашки пробежали по затылку и вдоль позвоночника.

Может, я королева драмы, но это оказалось больнее, чем нож под ребрами. После него я выжила, а после этого… не уверена.

Я попала в ловушку, которой боялась всю жизнь. Я позволила себе доверять не тому. И он меня разрушил.

Подзывал меня поближе, подкрадывался медленно. Чтобы ударить в упор.

Я врала. Мне врали.

С ним же впервые решилась на искренность.

А он врал.

Как все.

Нежный мальчик ласково выпотрошил меня и оставил подыхать.

Я хотела рассмеяться, клянусь.

От того, как легко купилась на него. Дура. Наивная.

Я хотела плакать.

От того, что никогда не смогу его простить.

– Я ничего не скажу, – я похлопала его по ладоням и отняла руки. Он поднял на меня глаза и смотрел как-то странно и встревоженно. – Тоже хочу у тебя попросить кое-что взамен, – я выжала легкую кривенькую улыбку.

– Все, что скажешь, – он облизал губы.

– Обещай.

– Обещаю, – взволнованно кивнул.

– Ты сейчас выйдешь за эту дверь, – я смотрела прямо в его глаза, – и больше никогда не вернешься в мою жизнь.