Текст книги "Цветы барбариса (СИ)"
Автор книги: Стелла Майорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)
Эпизод 11. Я не буду тебя любить
Варя
Руки дрожали, когда я стягивала футболку. Плечи ныли от натяжения. Кожа желтоватая, лиловая, местами зеленая.
Я медленно повернулась боком. На талии была огромная ссадина, еще не затянувшаяся. На бедре – кровоподтек, будто кто-то вылил чернила под кожу.
Я слушала с самого детства: «какой красивый ребенок», «какая очаровательная девочка у вас», «красавицей вырастет».
Выросла. Эта красота содержала меня десять лет. У меня ничего кроме нее не было. Это было мое оружие, моя броня, мой способ быть значимой.
Сейчас я не представляла никакой ценности. Они не любили тебя красивой. Такой будут любить?
Я нервно засмеялась, заставляя себя смотреть.
Я чувствовала себя исписанной страницей.
Разделась до гола. Тело гудело.
Встала под воду.
Она была почти обжигающей. Я так и не повернула кран.
Горячие струи лупили по плечам, и я стояла не шевелясь.
Жгло. Напор был сильный. Было больно. Я терпела. Как всегда терпела.
Так отмывают овощи от грязи.
Когда выключила воду, заметила, что кожа сильно покраснела. В ванной было тепло и влажно.
Пар цеплялся за волосы, оседал на ресницах. Я не вытерлась. Просто закуталась в полотенце и прошла на кухню босиком: в его квартире было очень тепло. Он умел все вокруг заполнять теплом.
Открыла холодильник и нашла бутылку. Прислонилась к краю стола. Дерево было холодным.
Задержала дыхание и сделала пару глотков.
Горло сжалось. Вдох резкий, глаза в потолок. Водка резанула язык, обожгла пищевод, а потом растеклась в груди.
Хлопнула дверь.
Рома.
Я встрепенулась и тут же увидела его в дверном проеме. Он, не сводя с меня взгляда, скинул куртку и обувь.
А я так и стояла мокрая в полотенце посреди его кухни и сжимала в руке холодное горлышко бутылки.
Он перешагнул через порог и держал меня глазами. Мы не здоровались. Мы не прощались. Наше общение было странным и каким-то… зудяще интимным.
Я опустила бутылку и перекинула влажные волосы вперед, прикрываясь ими. Когда он смотрел, я чувствовала каждый синяк, каждую ссадину, каждую чертову царапину. В эти секунды я как никогда хотела быть прежней собой.
– Пойду оденусь, – я бросилась в дверь, но он вдруг выставил руку, вцепившись в дверной косяк. Я уперлась грудью в его предплечье.
Отступила назад. Он смотрел на меня. Тугой узел на полотенце впивался в грудь.
Он откинул мои волосы за плечи и вдруг оказался очень близко.
– Все залечу, каждую, – понизил голос.
Я почувствовала его холодные после мороза ладони на своих разгоряченных щеках. И теплые слезы, стекающие на его пальцы. Они все падали и падали против моей воли. Я увела глаза в сторону: было стыдно за них.
– Не плачь, – он шептал и гладил мою кожу большими пальцами.
– От водки глаза слезятся.
– Дурочка, – он приблизил лицо – и я почувствовала его теплые губы там, где никогда не чувствовала. Этот мужчина целовал мои глаза. Медленно, мучительно нежно, забавно прихватывая ресницы и выдавливая все больше обжигающих слез. Мне хотелось завыть. Я затряслась.
Он немного отстранился и посмотрел на меня мутными глазами. Запустил пальцы в волосы, отодвигая по вискам.
– Не надо, – я попыталась вернуть их обратно.
– Ты чего?
– У меня уши торчат.
Он замер и смотрел мне в лицо.
– Кто тебе сказал такую чушь? – его брови поднялись.
– Сама вижу, – я не смотрела на него.
Марк любил покупать украшения. Но ни разу не дарил серьги. Надо же. Я только сейчас поняла, почему.
– Ну-ка, дай и я посмотрю, – он наклонил лицо к виску. Теплые губы обхватили мочку уха. Дрожь пошла по шее вниз. Черт, как же это приятно. Глаза сами закрылись. Он ласкал меня губами, легко касаясь кончиком языка. Это возбуждало адски. Откуда он берет эти чертовы прикосновения, которые выворачивают меня наизнанку?
– Рома, пожалуйста, остановись, – голос бесцветный.
– Боишься снова кончить? – его теплое дыхание щекотало кожу.
– Заткнись.
– Никто никогда не кончал от одних моих прикосновений, – он захватил губами кожу на моей шее.
– Так еще не было, – лепетала жалко и слабо, – это странно.
– Странно быть снаружи в этот момент, – он обхватил губами мой подбородок. Я сглотнула стон. Его руки были на моей талии. Крепкие. – Боишься? Тебя всю трясет.
– Боюсь, – я вцепилась в край стола, – что прогонишь завтра.
И дело не только в том, что мне некуда было идти. Я не очень-то хотела с ним расставаться.
Он отстранился и заглянул мне в глаза. Нахмурил брови как-то забавно.
– Не смотри так, ты с этим не справишься, я видела.
Как бы я хотела не помнить эти терзания совести на его лице.
– С другими тебя это не останавливало, – он бросил ядовито.
Я стерплю, ладно.
– Других не мучила совесть. Другие не разбивали себе сердце.
– Какие слова ты знаешь.
Я сжала зубы. Отбивался от меня своими колкостями.
– Ты будешь меня ненавидеть завтра.
– Я разберусь с этим сам, – его лицо проскользило по моей шее.
– Как вы познакомились?
Он резко вскинул голову.
– Как ты сделал ей предложение?
Он смотрел на меня сверкающими глазами. Меня колотило. Его пальцы сжали мое бедро.
– Сколько ты хочешь детей, Ром?
– Замолчи, пожалуйста.
– Ты сразу влюбился? – я наращивала слезы, пока он смотрел на меня с каким-то исступленным ужасом.
– Прекращай давай, – он уперся лбом в мой висок.
– Как ласково она тебя называет?
– Зачем ты это делаешь? – он шумно выдохнул. Я уже роняла слезы по щекам и шее.
– Как она обнимает тебя?
– Заткнись, заткнись, – он водил лицом по моему лицу.
– Как ты целуешь ее?
Он дернулся и схватил мои губы своими. Хищно, чтобы заставить замолчать. Я перестала дышать.
Он резко отстранился и смотрел на меня большими взволнованными глазами. Черт. Что происходит вообще?
Его черные глаза умели пронизывающе пылать. Как сейчас. Будто покрытые лаком. Я не понимала, что значит этот взгляд, но он дезориентировал, заставлял замирать, как замирает жертва перед броском хищника. Было в этом нежном мальчике что-то безумное.
Он будто дожидался, пока горячая дрожь пройдет по всему моему телу. Иногда он посылал импульсы мне под кожу, а я считывала жадно и умело, словно так было всегда.
Стоял близко, мы соприкасались.
Рывок – мои губы снова оказались в его. Он разрывал их ртом, захватывая с жадной силой. Он дышал тяжело и шумно, не давая мне воздуха. Мы уронили друг друга в какое-то помешательство.
У меня нагрелась кожа и барабанило сердце. Он придавил мои бедра к краю стола своим телом, хищно захватывая мой рот. Это было ненормально. И до одури приятно.
Пальцы на моих щеках.
Его язык внутри меня, горячий, упрямый. Так откровенно никто не целовал меня. Это было как секс. И да, хотелось стонать, но я сдерживала себя. Он целовал губы, лицо, с голодом, с хриплым возбуждающим дыханием. Я с остервенением хватала его широко раскрытым ртом, хотелось больше, сильнее, глубже.
Он отстранился и, стянув с себя свитер, отшвырнул его на пол. Вернулся к моим губам. Я теперь чувствовала его разгоряченное тело под футболкой. Он ласкал меня губами, языком, а у меня ноги дрожали, как у малолетки. Как в первый раз. И как малолетка я готова была вот-вот снова кончить от одного его поцелуя.
Его ладонь заскользила вверх между бедер. Я дернулась и схватила его за руку.
Да, как будто мне снова шестнадцать. И сердце дернулось так же.
– Убери руку, – я сглотнула.
– Лучше ты свою, – он смотрел прямо в мои глаза. С вызовом. С адским влечением.
Я оттолкнула его и бросилась в комнату. Он спокойно пошел следом.
– Что это было? – он прислонился плечом к косяку и скрестил руки на груди.
– Еще раз ты так сделаешь, я уйду, – я уперла руки в бока и смотрела на него с безопасного расстояния.
– Ты же знаешь, что сделаю, – он облизал губы, – зачем попусту угрожаешь?
– Я не угрожаю, – я мотала головой. – Тогда я не смогу остаться.
– Исчезнешь из моей жизни? – он нервно ухмыльнулся, а лицо потемнело. У меня во рту стало сухо.
– Однажды вернешься, а меня не будет, – я пыталась игнорировать слезы.
– Почему? – его голос упал.
– Потому что мне не нравится, что я чувствую рядом с тобой, – я повысила голос.
– По-моему, ты врешь, – он поднял ладонь, которой касался меня, и игриво ухмыльнулся, демонстрируя влажные пальцы.
– Знаешь, что я усвоила за свою жизнь? Беги оттуда, где слишком хочется остаться. Целее будешь.
– Ты хочешь остаться со мной? – он шагнул ближе. У меня глотка сжалась.
– Мне больно, Рома, – я проговорила тихо и медленно. – Не понимаешь? От тебя больнее, чем было от него, – мое лицо дернулось.
– Думай, что говоришь, – он остановился, брови сползли на глаза.
– Смотреть на тебя больно.
Он почему-то изменился в лице и изучал мои глаза.
– Ну чего ты так смотришь?
– Так звучит любовь, Барбариска.
– Да нет никакой любви! – я взяла футболку и натянула на себя прямо поверх полотенца. – Ее придумали для романтизации похоти, – нырнула в шатны и, наконец, сдернула мокрое полотенце. – Как оправдание инстинкта размножения. Как благочестивое прикрытие разврата. Ты чего ржешь? – я замерла, видя, как он разразился хохотом. – Придурок! – я схватила подушку и швырнула в него. Он заливисто смеялся. Как ребенок. Морщины у глаз, ямочки на щеках.
И я вдруг потерялась возле него такого.
Слезы полились по лицу.
Он перестал смеяться и смотрел на меня.
– Я не буду тебя любить, Рома.
Эпизод 12. Я хочу, чтобы он сдох
Рома
Во рту было горько, будто хлебнул отгоревшего масла.
Зато, сука, честно.
Что с тебя взять-то? Ни трахнуть не можешь, ни тачку подогнать за двадцать лямов.
Куда ты лезешь? Чего тебе надо от нее?
Я, блядь, не могу сдержаться. Просто не могу.
Когда она смотрит вот так, будто тянет на себя, у меня чеку срывает.
Да брось, у тебя бабы сто лет не было, у нее нормального мужика тоже, вот и понеслась.
Да пофиг.
Я точно перегрелся, как движок без тосола, потому что никогда так не целовал. Ни хрена не аккуратно. Ртом. Зубами. Я готов был порвать ее на части. Думал, челюсть вылетит к херам из пазов. Гребаный болт.
Словно пытался доказать, что она живая. И что я один знаю, как заставить ее чувствовать себя такой.
Чтобы перестала уже ковырять свои болячки.
Словно пытался забрать себе все, что с ней сделали.
Тупо?
Похер.
Я до сих пор помню, какие они на вкус. Губы. Сухие сначала. Теплые. Потом мягче, податливее.
Она отвечала жадно, дико. Слишком честно, чтобы делать вид, что ни хрена нет.
Мы будто трахались.
Я помню свои мокрые пальцы.
Сука.
Я первый раз сейчас задумался, что она уйдет. Уйдет же однажды.
Хреново звучит. Когда сказала, ссыкотно аж стало. Стоял как столб. Сжал кулаки, ногти в ладонь впились. А внутри будто выдрали что-то и не зашили.
Я молчал.
Потому что если бы сказал, было бы хуже.
Не просил, чтоб осталась.
А ведь, сука, просил. Молча.
Теперь лежал и таращился в потолок.
Руки помнят ее кожу.
Рот – губы.
А сердце…
Да пошло оно на хер, это сердце.
Свалил в мастерскую посреди ночи. Все равно не засну. А работа чистит мозг.
Открыл ящик. Сорвал направляющие, мать их. Плевать. Все равно давно скрипели.
Нашел шрус. Старый, с заменой. Не нужен. Но хоть что-то в руках держать, кроме этих сраных мыслей.
Разобрал на автомате: пыльник, стопорное кольцо, хомуты. Пальцы в смазке. Черные. Такие точно не захочется засунуть в рот, как тогда после нее.
Сука.
Секунда между ее ног – я успел представить, как она кончает на мои пальцы.
Хорош, думать больше не буду.
Потому что думать про нее, как лететь на пробитом колесе по шоссе. Знаешь, что нельзя. Что хана. Но не сворачиваешь. Гремит. Трясет. А ты все равно несешься.
Пью холодный кофе. Горький и омерзительный, как это ее «я не буду тебя любить». Да мне это на хер не надо. Предупреждает меня она. Я так-то тоже не собирался расчувствоваться с ней.
Разбирал редуктор, как будто разбирал себя. Надеялся, что где-то там во внутрянке есть деталь, которую можно просто заменить. Без крови. Без последствий. Просто выкрутил – и тишина.
Но хера с два.
Она уже под кожей.
Словно стружка металлическая, и хрен достанешь.
Я занял себя «Ламбой». Нужно было подготовиться хорошенько. Самое сложное – визуально идентичная заглушка для подмены резервного предохранителя усилителя тормозов. С «пустышкой» придется повозиться. И сканер не забыть, надо прикинуть, куда припрятать.
Я провозился целый день, когда был дома, она уже спала. Может, легла раньше, чтобы не говорить со мной.
Но я был не против тишины. Надо было все обдумать.
Я мотался к офису этого ублюдка каждый день почти неделю. Сидел на парапете перед въездом на паркинг и ждал, когда черный «Урус» сменит «Майбах». И вот в один из дней, когда я почти отморозил задницу, въехала та сама «Ламба».
Дело было нехитрое. Попасть на паркинг и сзади, под рамкой номера, повредить кабель задней камеры. Электроника засигналит о сбое, бортовой компьютер попросит диагностику, и урод помчит на сервис.
Я накинул капюшон и попер внутрь. Главное, не привлечь внимание и не попасть на камеры.
Это я умел. Это руки знали хорошо. Дело было сделано. Оставалось ждать.
И недолго. Уже под вечер позвонил Паша. Сказал, завтра будет мне «Ламба». Так и думал: большой дядя испугался за свою ляльку. Что такое, разве ты не любишь ломать свои игрушки?
Ночь не спал. Снова. Сон, если и приходил эти дни, то с перегазовкой в голове.
В груди все стопорилось, как старый мотор, который вот-вот заклинит. Масло темное, в кольцах нагар, все держится на честном слове и остатке трения. Стоит чуть перегреть – и пиздец. Все климанет. Разом.
Вот и у меня так. Дышал будто через забитый фильтр. Каждое движение как с перекошенной тягой. Все гремело внутри, но молчал.
Я умею молчать.
Отпросился у Сани еще вчера. На «халтурку».
Был у Пашки еще до начала смены.
Все было сжато. Как будто хомут стянул грудную клетку.
Я думал, пройдет к утру. Но не. Тело жило своей жизнью: пальцы трусило, сердце колотилось. В голове гудело.
Несколько мастеров в чистенькой форме ждали ту самую машинку, выстроившись в ряд.
Форма на мне была чужая: рабочая куртка с логотипом сервиса, надетая на свою футболку.
Бейдж с именем, которое забудут через час.
Я не здешний. Но и не чужой. Тут никто не помнит лиц. Главное – руки.
А руки у меня знают, что делать.
Ровно в восемь въехала она. Черная, как вороново крыло. Матовая пленка. Блатные номера. Клоун.
Вышел и швырнул Пашке ключи. Высокий. Лицо как гранит. Волк. Пиджак сидел как броня. Часы, очки, перстень на мизинце – все как у человека, который уверен, что мир крутится по его команде. Сукин сын.
Трепался с менеджером, смеялся. Смех громкий, холеный.
Глянул в сторону боксов. Мельком – на меня. Сквозь меня.
Но я его запомнил. Так же хорошо, как и следы его ботинок на ее коже.
– Камера заднего вида не работает, – коротко кинул Пашка. – «Слетела картинка», экран черный, иногда моргает.
Я кивнул. Сделал вид, что только вникал в проблему.
– Ну, полезли, – буркнул я. Снял перчатки, взял тестер, отвернул декоративную панель багажника.
Работал медленно. Спокойно. Четко. Как будто ничего не знал.
– Шлейф к камере идет нормально, питание есть.
– Сигнал не доходит, – заметил другой мастер. – Может, модуль парковки глючит?
Я молчал. Полез глубже.
– Щас, – сказал им, – я переподключу.
Медленно вытащил разъем. Проверил.
Клацнул фиксацию.
Смотрел, как будто что-то ищу.
– Вот, смотри, – показал Пашке. – Латунная ножка отошла. Или сам дернул, или вибрация. Камера мертвая, надо заменить, но пока можно восстановить контакт.
– Думаешь, в разъеме дело? – он нахмурился.
Я пожал плечами.
– Дело житейское. У немцев все на контактах, шаг влево – уже паника. Дай паяльник, я попробую вернуть цепь, но лучше менять весь модуль. Ставить нормальный, с влагозащитой.
Пашка кивнул, пошел на склад.
Я остался у машины один.
Сердце долбило.
Как будто загнал обороты выше красной зоны.
Гудело в ушах.
Главное, что у меня есть время. Минут двадцать, пока остальные бегают по складам, носятся с заказ-нарядом и кофе.
Инструмент в руке холодный. Металл всегда честнее людей. Он или работает, или ломается. А вот сердце, оно, сука, может и то, и другое сразу.
Когда узнал про «Ламбу», первым делом подумал про «точку перегруза».
Стоит лишь спровоцировать одновременный отказ усилителя тормозов и электронного рулевого управления, чтобы машина на скорости стала неуправляемой. Идеально: никаких видимых повреждений. А если преднатяжение ремня не сработает, он получит инерционный удар в грудак или шею.
Я не хочу его калечить.
Я хочу, чтобы он сдох.
Первый шаг – предохранитель тормозного усилителя. Надо как-то объяснить, какого рожна я туда полезу.
– На блоке тормозного усилителя сопротивление прыгает, – подошел к главному смены. – Наверное, предохран севший или окислился. Ща временно подкину свой, проверю цепь, если держится, просто поменяем. Паш, глянь по базе, есть ли такой в наличии, а я пока перепроверю по питанию, – я кивнул ему.
Быстро отщелкнул крышку блока. Пальцы нашли шестой ряд, третий слева. Нужный номинал – двадцать. Я вытащил. Вставил свою «пустышку». Пластик, с виду – заводская.
Никто не заметит.
Да никто и не смотрел. Каждый был занят своим делом.
Тормоза не откажут сразу.
Он выедет. И только когда хорошо прогреется, а тормозная нагрузка прыгнет, модуль перестанет отвечать.
Перед начнет держать, зад – скользить.
Он почувствует. Но будет поздно.
И страшно.
Пусть тебе тоже будет страшно.
Второй шаг – CAN-шина. Надо лезть в диагностический порт.
– Парни, руль чутка ведет влево, чувствуется по отклику. Может, датчик врет. Сброшу адаптацию, прокатаемся чуть позже, если не уйдет, тогда под замену. У «Урусов» у многих эта фигня бывает, особенно зимой.
Все мастера знают, что «Урус» – капризная зверюга. Подобный сброс обычная практика. Всем срать.
Сканер у меня свой, карманный, в футляре для очков.
Два клика – и я сбросил нулевую точку датчика угла поворота руля.
На месте все работает. На скорости – срыв.
Электроусилитель даст сбой, подумает, что руль повернут не туда.
Его заклинит на долю секунды.
Этого хватит.
На 140 км/ч даже доля секунды – это смерть.
Теперь нужно подшаманить с шлейфом проводки преднатяжителя водительского ремня. Тут все просто: натяжители ремней безопасности срабатывают при столкновении благодаря сигналу от датчиков удара и блоку управления SRS. Если изменить параметры сигнала, преднатяжение не сработает. И тут даже подушки не спасут.
Отсоединил разъем на пиропатроне ремня сбоку от водительского сиденья. Вставил обманку: ЭБУ «думает», что все подключено. Перепаял микросигнальный контакт на дополнительное сопротивление: сигнал об ударе не дойдет до ремня, и он не сработает. Визуально и по самодиагностике никаких ошибок. Ни одна, сука, лампа не загорится.
Я все сделал чисто: работал в одиночку с салоном под предлогом «прозвонить контакт пиропатрона», якобы тревожила ошибка SRS. Обманка и паяльный карандаш у меня свои. Ношу в кармане с отверткой.
Панель снял, проверил, закрыл, делов на десять минут. Никто даже не заметил.
– Ромыч, ты как там? – прокричал один из мастеров.
– Ща, допроверю активную подвеску, – ответил спокойно.
Вижу, как он кивнул и ушел к другой тачке.
У меня еще была пара минут. Я протер корпус, поставил все на место.
Сканер вернул в карман.
Подписал чек-лист: все «в норме».
– Готово? – Пашка вскинул голову от бумажек.
– Да. Протянули крепеж, перепроверили давление, подвеску, порядок, – я подмигнул.
Он кивнул, забрал ключи и пошел к Ермолаеву. Видимо, пересказал ему мои слова и отправил с богом.
Тот сел.
Завел.
Рычание – как зверь проснулся.
И уехал.
А я остался у бокса слушать, как отдаляется звук.
И прислушиваться к голосу сраной совести.
Эпизод 13. Я ни хрена не хороший
Рома
Когда уже планировал свалить домой, набрала Янка.
Сука, я совсем забыл про ужин с ее родителями. Как все не вовремя, блин.
Настроя нет, но выбора особо тоже. Мы еще месяц назад запланировали. Надо попытаться не быть куском дерьма до конца вечера.
Квартира пахла жареной курицей и душистым перцем. Домашний, плотный запах, от которого у меня скручивало не желудок, а голову.
Я стоял в дверях, как вор, который напялил чужой галстук.
– Ромочка, проходи, ну что ты как неродной, – мать Яны вытянула ко мне руки.
Тонкие пальцы, обручальное кольцо, приветливая улыбка. Слишком теплая. Слишком светлая.
– Ага, спасибо, – буркнул я, стараясь держаться. Янин отец крепко меня обнял. Отличный мужик, которому я с трудом смотрю сегодня в глаза.
Скатерть с цветами. Блюдо с картошкой по-домашнему. Соленья. Хочу жрать, но кусок в горло не лезет. Они смеялись. Они говорили обо мне, как будто меня там не было.
– Такой порядочный у нас, хозяйственный! И руки золотые, и работает с утра до ночи! – мать расхваливала меня, как всегда. А чувство было такое, будто хает. Мне самому от себя было противно.
– Повезло нашей Янке, – отец улыбнулся. – Отличный парень попался.
– Мама, кстати, нашла кондитера, она такие торты печет, съездим попробуем? – Янка обхватила меня за руку и мягко прильнула.
– Ага, – я рассеянно ответил. Слюны во рту не было, глотать было больно. Меня будто не должно было быть здесь. Что за хрень? Я потер лицо рукой. Творилось какое-то дерьмо. Надо собраться.
– Кафе мы с отцом на себя возьмем, – женщина потянулась и похлопала меня по руке. – Так уже хочется внуков понянчить, мои вы хорошие, – она прослезилась. А я будто мазута лизнул.
– А сколько детишек хотите? – папа налил нам с ним коньяк и подмигнул. У меня скрутило желудок.
– Троих, да, Ромчик? – Янка поцеловала меня в плечо. А я непроизвольно вернулся мыслями туда, вот куда вообще не следовало сейчас. Взял рюмку и опрокинул в глотку. Потому что в голове были не дети.
Ее рот у меня во рту.
«Ламба» цвета вороного крыла.
И снова девчонка, которую я не могу вытравить из крови, как ржавчину из бачка.
– Ром, ты чего такой тихий-то? – будущая теща обеспокоенно смотрела на меня.
– Устал, – ответила Янка за меня. И мягко опустила ладонь на мою. Я не отдернул, но и не почувствовал. Как будто кожа там чужая.
Тесть снова налил коньяк.
– За любовь! – поднял рюмку он.
Я кивнул, позволив Янке чмокнуть меня в щеку. Эти невинные касания стали меня нервировать. Ты не жрал неделю, а тебе дают палку сервелата понюхать, чтобы протянуть еще недельку.
На пустой желудок дало в башку, кажется.
Но выпил еще. До дна.
Коньяк обжигал горло.
Сердце билось как поршень без смазки. Скрежетало.
– Ром, может, еще по рюмке? – спросил тесть.
– А давайте, – я откинулся на спинку стула.
Янка обеспокоенно глянула на меня.
Я пил, чтобы не думать. Ни о чем. Чтобы заглушить. Чтобы не ляпнуть вдруг: «Ваш хороший будущий зять сегодня прикончил человека. А еще ваш хороший будущий зять хочет трахнуть другую девку. И, походу, сделает это. Я ни хрена хороший. И я не ваш».
Но сидел на жопе ровно. Исправно давил лыбу. Как порядочный урод.
Охота была выть. Сорваться. Свалить. Побежать по кольцу, в мастерскую, где инструментам срать, кто ты такой.
Янка смеялась, уложив голову мне на плечо.
Меня рвало. Морально. От себя.
Ночь. Улица. Ветер. Мороз. Коньяк горел в горле, как перегретое масло.
Хоть бы фонарь перегорел надо мной, было бы честнее.
Я сам перегорел.
Асфальт в снегу. Машин было не слышно. Людей тоже. Пусто. Ночь такая, будто весь город умер, а я остался. Один. Как проклятый.
Я бы никогда раньше не пошел на такое. А сегодня хладнокровно и расчетливо подписал ублюдку приговор.
Не сегодня, так завтра. Потому что нахрен тебе «Ламба» без скорости?
И осталось дело за малым: делать вид, что ничего. Что все в порядке. А в порядке – ни черта.
Ни снаружи, ни внутри.
И эта женщина сводила меня с ума.
Ты хоть знаешь, что ты со мной сделала?
Не моя.
Да я тоже чужой.
А думаю о тебе.
Сука.
Хочу тебя. Как же я хочу тебя. Всю. По-настоящему.
Пустая улица гудела в ушах, как трасса на скорости.
И все, что я слышал, свой мотор, который вот-вот климанет.
Я не вывожу.
Не могу быть хорошим и хотеть тебя.
Ее любить, а без тебя подыхать.
Ждал, когда или небо рухнет, или я сам. Что быстрее.
Ключ с трудом попал в замок, я качнулся, уцепился за косяк.
Дверь захлопнулась за мной со стуком, как капот, опущенный слишком резко.
Блядь.
Тишина в квартире звенела.
Только гудело в висках.
И капало. Где-то капало.
Я разделся и пошел на звук.
Шаги тяжелые, как будто ноги в стальных сапогах.
Прилипают к полу что ли?
Голова ватная. Мир как через грязное стекло.
Свет в ванной пробивался из-под двери. Влажный, мягкий, как пар.
И правда, пар.
Душ работал.
Я замер.
Прислонился лбом к дверной раме.
Внутри была она.
Внутри моей ванной. Внутри моей жизни. Внутри меня.
Везде, сука, везде.
Сраная дверь никогда не закрывалась, сколько помню. Из-за слоев краски тупо плотно не входила в проем. Я жил один, мне было насрать.
А для нее западня.
Я не сразу решился войти.
Стоял, как мальчишка, обессиленный и пьяный, с желанием, липким, как моторное масло на пальцах.
С виной, которая резала изнутри, как обломки свечи зажигания.
Рука сама легла на ручку.
Пар встретил меня первым. Тепло ударило в лицо, в грудь.
А потом я увидел ее.
Она стояла под струей, закрыв глаза. Вода стекала по плечам, по спине, по телу, худому, изломанному, все еще в синяках.
Но охрененному. До боли. До злости.
Я не мог оторвать взгляд. Пока-то она не заметила меня. И это дало мне минуту. Минуту ада за ее спиной.
Желание сдавило грудь. Я чуть не рухнул на пол. От возбуждения. От невозможности.
Я не имел права ее хотеть. Не после всего. Не сейчас. Не таким. Не такую. Никогда.
Приблизился. Медленно.
И остановился сзади. Смотрел, как вода струилась по бедрам и ногам. Я думал обо всем, что мог бы сделать с ней.
Но лишь подошел и припал лицом к ее лопаткам. Она дернулась, но не обернулась. Только дыхание сбилось. Я почувствовал.
Я не испугал ее, она привыкала. Ко мне. От этого тепло расползалось под футболкой.
– Не прогоняй. Пожалуйста, – голос сорвался, как оборвавшаяся пружина в сцеплении. Глухо. С хрипотцой.
Я свел руки у нее на животе. Невинно, как мог. Ее тело горячее от воды.
– Я не сделаю ничего. Просто обниму, – я стоял, закрыв глаза.
Она не сказала ни слова. Но не оттолкнула.
Вода текла по нам, горячая, тяжелая. Как будто могла смыть все дерьмо.
Она дышала часто. Я чувствовал, как колотится ее сердце, через спину, через грудную клетку, почти в моих ладонях.
Я не двигался. Не хотел спугнуть.
Ее руки вдруг обняли мои.
Я поднял лицо с ее кожи, чувствуя, как она обмякла, сдаваясь моим внезапным объятьям.
– Ты не уйдешь? – я припал губами к ее плечу. – Если поласкаю тебя немного, не свалишь завтра?
Она откинула голову, слегка прогнувшись.
Я уже чувствовал ее грудь в своей ладони. Меня размотало от одного прикосновения. Я водил по ней руками, как ненормальный. Целовал спину.
Зашагнул в ванную, чтобы схватить ее всю.
Она тихо-тихо стонала. А я заводился как больной.
Хватал ртом ее тонкую кожу. Стискивал пальцами. Тянул за волосы.
Этого было мало. Это не помогало.
Я был пьяный и помешанный.
И я оставлю на ней свои следы сегодня. От голодных губ. От хищных пальцев.
Она подставлялась ласкам, податливая, сговорчивая, и было похер уже на все.
Я нырнул рукой между ее ног. Было надо. Я просто подыхал. Теплая кожа в моей ладони.
Сука.
Она подалась назад, прижимаясь ко мне бедрами. А я даже не заметил, что уже почти впечатал ее в кафель.
Я сдохну, когда она уйдет. Вот так. Я не знаю, как жить ту мою жизнь теперь.
Жизнь, которую я просрал сегодня под капотом гребанной «Ламбы». Я знал на что шел. Знал, что сяду однажды.
Но по-другому нельзя было.
Так за какую жизнь я здесь борюсь?
Я рывком увел пальцы глубоко в нее.
Она так застонала, что у меня искры посыпались из глаз. Дернулась, выгибаясь.
Блядь, на это можно подсесть. Я сжал ее грудь и уткнулся лицом в шею у мокрых волос. Я держал ее крепко, чтобы чувствовать, как она дергается от моих движений.
Я входил в нее пальцами. Глубоко. Резко.
Она двигала бедрами навстречу.
Сука.
Я хотел чувствовать, как она заводится. Наклонился через ее плечо, хватая губами грудь. Она вскрикнула, ударяясь о меня затылком. Она была на пределе, я чувствовал ее острое возбуждение у себя во рту.
Ее рука обвила меня за шею. Она стонала сильно, громко, не останавливаясь. Беззастенчиво. Откровенно. Оглушая меня. Это было охрененно.
Я хватал ее за лицо. Она ласкала мои пальцы губами, языком. Большой палец уже был у нее во рту. Хотелось бесконечно проникать в нее всеми способами.
Мои зубы на ее груди сорвали ее на крик. Я прикусывал мягко, но этого хватило, чтобы она встрепенулась, широко раскрыв рот и заскулила, содрогаясь всем телом. Она обхватывала мои пальцы так сильно, что я сам едва не кончил.
Она дрожала в моих руках, зажмурившись и восстанавливая дыхание. Я все еще держал пальцы внутри нее.
Я перегрелся. Меня разрывало. От джинс больно. Я не знал, как отпустить ее от себя. Дышал как загнанный зверь.
Вдруг она отстранилась, вынуждая меня отнять руки. Повернулась ко мне и выключила воду.
Разгоряченная, с красным лицом, мутными глазами и подрагивающими губами.
Это конец. Я попал. Тело как ножом по глазам: слишком красивое, слишком тянущее, чтобы смотреть без боли. Быстро пожирал ее взглядом, пока была возможность. Хотел запомнить детали.
Она припала спиной к стене. Смотрела на меня прямо. Я не маленький, знаю этот взгляд. Сука.
Как будто я всю жизнь был голоден. И вот я как мотор перед стартом, когда жмешь тормоз, но газ уже в полу.
Я стянул мокрую футболку слишком быстро. Чуть башку себе не вырвал. От брюк избавлялся дольше, но тоже ловко.
Она ждала меня, прижав ладони к стене. Горячая. Беспокойная.
Я от волнения чуть кадык не срыгнул.
И вдруг как молнией шарахнуло. Резинка. В этом сраном доме нет резинок.
Она рассматривала меня. Возбужденно и хищно. Глотка от нее сжималась.
Срать. Мне на все срать, больше всего на ебучие резинки. Если остановит меня, так тому и быть. Я вздернул ее бедро и вошел так быстро, что пришлось опираться ладонью на кафель: меня повело. От ощущений, от ее громкого стона мне в лицо, от скользкого чугуна под ногами.
Она не остановила меня. И теперь я как ненормальный врезался в нее, захлебываясь в каком-то отупляющем экстазе.
Я держал ее под колено, яростно впечатывая в остывающий кафель. Это было слишком хорошо. Мне казалось, я сдохну от удовольствия.
Она притягивала меня, дергалась навстречу и кричала. У меня темнело в глазах. Я бы мог трахать ее бесконечно, пока вообще могу шевелиться.
– Посмотри на меня, – мой голос беззвучный почти.
Она посмотрела.
И все.
Я не мог больше.
Никаких тормозов.
Только мы.
Я подхватил ее, сжимая бедра. Я знал, что долго не протяну. Этот голод загонял меня. Она измотала меня.
Мы ударялись друг о друга, захлебываясь. Я дергал ее на себя, резко, рывками, до упора, сносило башку от ощущений внутри нее.
